Дьявол у доски

— Долго ты ещё будешь возиться, Клэр? Давай пошевеливайся! Мы с отцом стоим в прихожей в ожидании мамы, которая всё никак не может отыскать свою сумку, и я смутно догадываюсь, что она делает это специально. Кор уже давно в школе, а по дому вовсю хлопочет очередная мамина помощница, которая присмотрит за Алией, пока нас не будет дома. Из-за того, что мама заметно не торопится, я чувствую исходящее от отца нетерпение, гневными волнами накаляющее атмосферу, и сжимаю пальцами длинные отвороты рукавов своей джинсовой куртки в попытке успокоить себя. Сегодня я увижу Шейна. Эта мысль бьётся обессиленной бабочкой в моём сознании, вселяя в него радость, смешанную со страхом. Отец не хотел брать меня с собой, но им потребуется моя подпись, чтобы получить документы на руки, поэтому выбора особо не было, — он всем своим видом ясно даёт понять, что хочет решить этот вопрос как можно быстрее. Наконец, мама появляется в дверях с найденной сумкой. — Едем? — спрашивает она. Отец кидает на неё долгий раздражённый взгляд и тянется в карман за своим вибрирующим мобильником. — Миссис Мозли, накормите Алию в два часа, если мы не вернёмся к этому времени. Я поставила её пюре в холодильник, его надо разогреть. И дайте ей яблочного сока, если попросит, но только если она всё съест. — Не волнуйтесь, миссис Лаундж, всё будет в полном порядке. — Я рассчитываю на это, — мама поворачивается к нам и подталкивает меня к двери, но когда видит, что отец, поглощенный своим телефоном, не сдвигается с места, озадаченно окликает его: — Грег? Он медленно поворачивается в нашу сторону и проходит вперёд, глядя в окно и крутя в руках телефон. Вид у него при этом весьма отстранённый. — Я совсем забыл, мне нужно ехать. Отвези её сама, Кларисса. — Ты же говорил, что не работаешь сегодня, — с сомнением в голосе произносит мама. — У меня появились дела, — коротко бросает он, не считая нужным дать объяснение, которое было бы для неё более приемлемым. Мама долго смотрит на него, пока он, ничего не замечая, пялится в свой "блэкберри". — Кор разбил мне боковое зеркало мячом, — произносит она. — Я не могу ездить на своей машине. — Можешь взять мою. Проходя мимо нас с мамой, он даже не смотрит в мою сторону. Когда он вкладывает в мамину руку ключи от автомобиля, я непроизвольно бросаю взгляд на его мобильник, зажатый в другой руке, наклоняю голову и вижу на дисплее сообщение, скрытое от меня отцовскими пальцами, а наверху, в колонке отправителей отчётливо читается одно-единственное слово: Изабелла. Я отстраняюсь, сделав вид, что занята застёгиванием пуговиц. Это может не означать ничего, и в то же время значить очень многое. Партнёрша по бизнесу или та самая "вторая жена"?.. Я невозмутимо наблюдаю за тем, как отцовская фигура исчезает в дверном проёме и удаляется в сторону перекрёстка, где, как я знаю, за поворотом на главную дорогу стоит автобусная остановка. Наверное, мне бы следовало почувствовать ревность, сомнение, обиду... Какие чувства обычно испытывают дочери в таких ситуациях? Но если человеку постоянно ранить душу, то в конце концов рано или поздно он перестаёт чувствовать боль. И в этом есть свои плюсы. В кои-то веки на душе у меня так пусто, что мне всё равно. — Ким, ты идёшь? Мама вопросительно машет мне рукой, сидя в уже заведённой машине. Я делаю глубокий вдох и иду к ней. Когда мы трогаемся с места, мои руки открывают бардачок и находят среди множества CD-дисков старый альбом The Beatles. Не знаю, почему сейчас я так отчаянно нуждаюсь в музыке, — может, чтобы заглушить шум мыслей в голове, а может, потому что понимаю, что больше не смогу вынести натянутую тишину между мной и мамой. — Ты не против, если я поставлю? — спрашиваю я. Мама бросает косой взгляд на мои руки, и её губы слегка изгибаются в довольной ухмылке: — А давай! На этот раз поездка даётся мне легче, хотя внутри меня словно скрутили и выжали, как мокрую простыню. Мама изредка подпевает и постукивает пальцами по рулю в такт песне, а я смотрю в окно на тёплые краски расцветающей весны, и мне кажется до странности удивительным, что сегодня такая хорошая погода. Разве так бывает? Моя жизнь переломана, перевёрнута, разбита, любовь повержена и поругана, сама я ощущаю себя безжизненной оболочкой, а за окном вовсю светит солнышко, в воздухе пахнет весной, жизнерадостные белки перебегают дорогу, мамы катают на качелях счастливых карапузов, а прохожие сбрасывают с плеч накидки и подставляют лица тёплому ветру. Разве сейчас не должна разразиться гроза, разве не должен хлынуть ливень, грозящий затопить город и меня вместе с ним под своими ледяными водами? Разве жизнь ещё продолжается? Мы подъезжаем к школьной парковке, и моё сердце замирает при виде знакомого "Шевроле". Несмотря на то, что рядом нет отца, я всё равно продолжаю испытывать страх перед предстоящим разговором мамы с Шейном. Как я смогу держаться, стоя там и глядя на него? Как смогу видеть его отчаяние и не иметь возможности его утешить?.. Мама паркует автомобиль на свободном месте, выключает двигатель, и весёлая песня мгновенно прерывается на неоконченной фразе. Салон сразу же наполняет повисшая в воздухе неловкость. Я бросаю взгляд в окно, заламывая пальцы на руках, пытаясь справиться с охватившим меня волнением. — Иди попрощайся, — мамин голос настолько тихий, что я не сразу понимаю, что мне это не послышалось. Я в замешательстве поворачиваю голову: — Что? Ты не идёшь? Она смотрит на меня с хитрой улыбкой. — Я пока проверю двигатель. Мне кажется, что-то он уж слишком шумит. Я смотрю на неё во все глаза и не могу поверить. В тот самый момент, когда я практически разбита, когда внутри моего сознания успела укорениться беспросветная чернота, — в это самое мгновение я наконец обретаю маму, которая понимает меня. Которая вроде не изменилась внешне, не отрастила за спиной крылья и не стала волшебным образом моим другом, которая имеет право злиться на меня так же, как злится отец, но выдумала эту глупое оправдание, чтобы дать мне достойно попрощаться с человеком, которого я люблю. И тут мне становится наплевать на все мои внутренние установки — меня переполняет слишком сильное чувство благодарности, — в порыве чувств я тянусь и обнимаю её. Мама, не ожидавшая такого внезапного прилива нежности, поначалу слегка отклоняется назад. — Ну же, давай, беги, — улыбается она. — Спасибо, — шепчу я ей в шею, а затем рывком толкаю боковую дверцу и выбегаю из машины быстрее, чем на глазах успеют появиться слёзы. Я пересекаю парковку и бегу по школьному двору, сопровождаемая удивлёнными взглядами отдыхающих во время обеденного перерыва учеников. Мимо меня пролетают школьные платаны, качели на площадке, корпуса спортивных секций, цветочные клумбы, заборчики, скамейки — всё, что являлось значительной частью моей жизни на протяжении долгих лет моего обучения здесь и вызывало лишь тошноту и желание побыстрее покинуть это место, теперь причиняет боль. Какой бы тяжёлой ни была моя жизнь в пределах ворот школьного забора, я успела привыкнуть к ней, и теперь перспектива начинать где-то заново пугает меня до чёртиков. Но самое печальное, — и я понимаю это только сейчас, — я успела полюбить это место, потому что оно неразрывно связано с Шейном. Эти высокие двустворчатые двери, эта лестница, эта парковка, окна его кабинета, выходящие во двор, — всё, что делает мои воспоминания такими яркими и полными, — отныне постепенно превращается в закрывающуюся страницу прошлого. Я взлетаю по лестнице на нужный этаж и останавливаюсь, завидев в конце коридора дверь директорского кабинета. По обыкновению в это время кто-нибудь сидит на скамейках возле неё, но сейчас коридор пуст. Меня охватывает паника, мне приходится закрыть глаза, чтобы нормализовать участившееся дыхание. Сзади кто-то окликает меня: — Эй! Я не поворачиваюсь. Не хочу отвлекаться, мне нужно сосредоточиться, прежде чем зайти в его кабинет. В то же время голос зовёт уже настойчивей: — Кимберли! И тут я оборачиваюсь, потому что Кевин Луиджи впервые назвал меня по имени. Он стоит в паре метров от меня, его руки спрятаны в карманы, и он один, без своего вечного сопровождения, что уже само по себе заставляет меня задуматься, не поехала ли у меня крыша. — Ты чё, говорят, правда сваливаешь? — в его голосе привычные издевательские нотки перекликаются с неподдельным интересом. — Да, Кевин, я пришла забирать документы. Сегодня я здесь в последний раз. Радуйся — больше ты меня не увидишь. Он некоторое время молча топчется на месте. — А чё так? — спрашивает он, и я не сразу нахожусь, что на это ответить. В конце концов, я ожидала встретиться с его злобным ликованием, а не отвечать на такие бесхитростные вопросы, будто он и вправду мой обычный одноклассник, а не последняя скотина в этой школе. — Так получилось, — я пожимаю плечами. — Мы переезжаем. — Как Лесли? — Нет, не как Лесли. Я переведусь в новую школу, поближе к колледжу. Здорово, правда? Теперь никто не будет тебя раздражать. — Я привык к тебе, соплячка. Будет скучно без тебя. — Я тоже буду скучать по тебе, Кевин, поверь. — Думал сказать тебе на выпускном... — Что сказать? — Что ты ведьма. — Спасибо, Кевин. — Надеюсь, в новой школе тебя сожгут. — Благодарю. Повисает пауза. Кевин ещё немного мнётся на месте, а затем поворачивается ко мне боком: — Ну, я пошёл. — Удачи, Кевин. Мне будет отчаянно тебя не хватать. — Смотри не влюбись, чучело, — громко бросает он, уже топая вниз по лестнице. Я стою с глупой полуулыбкой на лице. Только что мой враг-номер-один оказался простым недружелюбным упырём, уползающим в свою пещеру. Тот, кто когда-то был моей главной проблемой, теперь кажется вполне безобидным отголоском прошлого, и впервые после общения с Кевином я чувствую не гнев. Мне просто по-человечески его жалко. В коридоре появляется несколько вышедших на перерыв учеников, и я наконец шагаю вперёд. Остановившись у двери, долго не решаюсь взяться за ручку, мою ладонь словно отбрасывает назад какая-то невидимая сила. Закрываю глаза, делаю глубокий вздох, тихо стучу в дверь и захожу в кабинет. Комната, всегда такая чистая и приведённая в рабочий порядок, сейчас напоминает перевёрнутую вверх ногами кладовку. На столе возвышаются стопки папок и тетрадей, шкафы наполовину пусты, по углам валяется бумажный мусор, на полу посреди комнаты стоит переполненная доверху мусорная корзина. Виновник беспорядка, не обративший внимания на моё присутствие, стоит ко мне спиной у окна с дымящейся сигаретой в пальцах. При одном взгляде на него моё сердце исходит кровью. — Привет, — тихо произношу я, закрывая за собой дверь. Шейн вздрагивает и медленно поворачивается ко мне вполоборота. Сигарета падает на подоконник, Шейн тут же спохватывается, тушит о её стену и бросает в окно. Я делаю несколько шагов вперёд, сопровождаемая его пристальным взглядом, провожу ладонью по поверхности стола. — Тебя перемещают в другой кабинет? Куда ты переезжаешь? Я поднимаю голову. Даже отсюда видно, как голубые прожилки вен проступают через неестественно бледную кожу его лица. У него измученный, неряшливый вид, его скулы стали чуть более угловатыми, под нижними веками пролегли тени, взгляд обессиленный и голодный. — Ким... — Они всё-таки сняли тебя с должности... — с горечью произношу я. Шейн не реагирует на мои слова, просто молча продолжает наблюдать за мной. Он кажется таким холодным и отстранённым, что я не решаюсь подойти и обнять его. — Ты одна? — наконец спрашивает он. — У отца появились срочные дела, а мама... в общем, она меня отпустила. Мне становится тревожно под его немигающим усталым взглядом. В горле образуется ком. — Миссис Тот сделала всё максимально мягко, мне даже не пришлось ничего объяснять, — его голос стал на тон ниже, и я не могу понять, от количества ли выкуренных сигарет это или из-за переживаний. — Я передаю полномочия на следующей неделе. На учебном совете было решено лишить меня директорских прав, и все поддержали это решение после её очень яркой и праведной лекции, — он грустно улыбается. — И самое смешное — знаешь, что мне вменили в вину? Я мотаю головой, еле сдерживая слёзы. — Злоупотребление служебным положением, — его беззвучный полубезумный смех пугает меня до ужаса. — Без объяснения настоящих причин, но всем и без того вдруг стало казаться возмутительным, что у меня есть мотоцикл и что я разрешаю ученикам называть себя по имени. — Это гнусно! Они сами поддержали твою кандидатуру! — Ну, а теперь они так же поддерживают миссис Тот, — Шейн снова улыбается, откинув голову на стенку. — Она добилась того, чего хотела. Но мне, честно говоря, по барабану, я никогда не стремился быть директором. У меня было другое на уме. — Было? — непонимающе переспрашиваю я. — То есть, ты решил сдаться? — О чём ты? — О нас! — у меня начинают трястись руки. — Шейн, мы переезжаем, но это же не конец! Мы ведь сможем с тобой придумать что-нибудь! Я найду способ связаться с тобой, я... Он отлипает от стены, пересекает половину комнаты и заключает меня в объятия. Я прижимаюсь лицом к его плечу, цепляясь за него, словно утопающий за спасательный круг. По телу Шейна проходит лёгкая дрожь. — Прости меня, это моя вина, — он нежно гладит мои волосы. — Нет, Шейн, ты здесь ни при чём! — Нет, это я виноват, — настаивает он. — Я был слишком беспечен, позволив себе столько раз проявить неосторожность... Если бы я тогда удержал себя в руках, а не повёл себя, как легкомысленный кретин... Я поднимаю голову, чтобы посмотреть ему в глаза: — Рано или поздно они должны были узнать про нас, просто мы не хотели в это верить. Не кори себя ни за что. Если быть совсем справедливыми, я виновата не меньше тебя. Родители примут мой выбор, когда придёт время, им придётся смириться... — Как ты не понимаешь, Ким? Они увозят тебя, потому что хотят оградить от меня, потому что мне не хватило духу сделать это самому! — Что ты такое говоришь? Шейн, Боже, ну сколько можно поднимать эту тему?! Он разжимает объятия и отходит от меня. — Твои родители правы, — хмуро отвечает он куда-то в окно. — Я искалечу тебе жизнь. Я лишаю тебя выбора, а это как минимум жестоко по отношению к тебе, просто ты этого пока не понимаешь. — Хватит, почему вы все за меня решаете, что будет для меня лучше? Ну ладно, мои родители — они ещё куда ни шло, но ты! Почему ты не спрашиваешь, чего хочу я? Почему ты слушаешь кого угодно, только не меня? Мой выбор — это ты! Шейн скрещивает руки на груди, отвернувшись от меня. От его дыхания запотевает оконное стекло. Я не понимаю, почему он так хладнокровен. Я вижу, что ему больно так же, как и мне, но при этом он до странности апатичен, словно успел примириться с нашим разрывом. Я опускаю руки, и они безвольно повисают вдоль тела. — Поцелуй меня, — с отчаянием прошу я. Шейн задирает голову, глядя в потолок. — Ты уверена, что нам это нужно? — Я на сто процентов уверена, что нам это не нужно, но я хочу, чтобы ты меня поцеловал. Он поворачивается ко мне. Подходит и берёт за плечи. Медленно опускает взгляд, встретившись со мной глазами. Наклоняет голову, легко касается губами моих губ... — и тут же отстраняется. — Я не могу. Прости. Тебе лучше уйти. Теперь он старательно избегает моего взгляда. Я стараюсь не расплакаться. — Ты ведь найдёшь меня? Куда бы меня не увезли? Когда он не отвечает, мне приходится повысить голос, который тут же ломается и выдаёт мой страх: — Шейн! — Я найду тебя, Ким. Его фраза прозвучала не так утвердительно, как мне бы того хотелось, — скорее, как поспешно данное обещание ребёнку, чтобы тот на время оставил свои приставания. И я тоже оставляю свои попытки пробиться к нему. Я разговариваю с оболочкой, настоящий Шейн спрятан где-то внутри её, и сейчас мне его не выманить. Он не меня калечит — он калечит сам себя. — Ким, прошу тебя, уходи. — Я пришла за своими документами, мистер Дэвидс. Так уж и быть, больше я сюда не приду. Он болезненно вздрагивает от моих слов, и я понимаю, что мне удалось пробить маленькую брешь в его напускной самообороне. Мне не хочется поступать так с ним, но если это единственный способ вытащить его из запертой клетки, в которой он собственноручно себя запер, иных вариантов у меня нет. Шейн сразу же возвращает себе самообладание, невозмутимо подходит к столу и вытаскивает из нижнего ящика папку с моим личным делом. Его выдают руки, подрагивающие на листке с распечатанной на нём таблицей, и заметно сбившееся дыхание. Шейн берёт ручку и ставит галочки напротив тех позиций, в которых указано, какие именно документы я забираю. — Распишись здесь, здесь и вот тут, — он подходит ко мне, указывая кончиком ручки на галочки напротив вкладок "Личное дело", "Медицинская справка" и "Табель успеваемости", и от его близости я чувствую такое опасное, почти осязаемое тепло. Его запах, знакомое ощущение психологического комфорта от одной только мысли о том, что он стоит рядом, — всё это сбивает меня с настроя. Вместо того, чтобы взять у него из рук ручку, я накрываю его ладонь своей, тянусь к его лицу и нежно целую его в щеку. Я чувствую, как по телу Шейна прокатывает волна судороги. — Прости, — с грустной улыбкой я забираю у него ручку и расписываюсь в тех местах, где он мне указал. — Поставь ещё подпись за маму, — севшим голосом добавляет он. Я черкаю в пустом поле закорючку, напоминающую мамин почерк, и Шейн протягивает мне папку с документами. Я молча забираю её. Он приоткрывает рот в намерении сказать мне что-то, слова почти готовы сорваться с его губ, но в последний момент он передумывает и огорчённо отступает. — Не наделай глупостей, — говорю я, взяв его за руку. — И не убивайся. Мы ведь не прощаемся. Он коротко кивает, разжав наши пальцы, и отходит назад, сцепив руки на затылке. Таким я стараюсь его запомнить, выходя за дверь. В коридоре мне не перед кем держаться, и вся тяжесть и горечь прощания наваливается на меня десятикратно, давя на плечи, оседая на дне души; вены становятся тяжёлыми, словно кровь в них загустела, превратившись в вязкое желе. Я удивляюсь своей способности ходить, плавно передвигая ноги, которые не чувствую, и начинаю испытывать ненависть к белой папке, которую держу в руках, словно это она виновата в том, что вся моя жизнь — сплошная пародия на чей-то неудачный, жестокий розыгрыш. Когда я уже почти достигаю лестницы, позади меня раздаётся невообразимый грохот. Пол в коридоре отзывается жутким гулом, в ушах стоит непонятный треск и звон бьющегося стекла. Он всё-таки сломал клетку. Не раздумывая ни секунды, я меняю направление и бегу назад. Всё, что до этого хоть как-то лежало в комнате, стояло или в разобранном состоянии находилось на столе, в шкафах или на полках, теперь раскинуто по всему полу в чудовищном беспорядке. Ноутбук лежит у моих ног, вывернутый наизнанку, по поверхности теперь уже пустого стола тянутся две глубокие борозды, из которых показываются деревянные щепки. Окно разбито, осколки стекла разбросаны по ковру. Шейн с безумной яростью опрокидывает высокий пустой стеллаж, который с раскатистым лязгом падает на паркетные половицы. Отойдя от потрясения, я кидаюсь Шейну наперерез, когда вижу, что он потянулся за следующим стеллажом. Я перехватываю его руки, и он падает на колени, обхватив меня вокруг пояса и прислонившись лбом к моему животу. Его лицо мокрое от слёз, спина изгибается в конвульсиях, — я никогда не видела Шейна в таком состоянии, и мне до ужаса страшно за него. — Я люблю тебя, — его безутешный стон прерывается судорожным всхлипом. — Я не смогу... Я медленно провожу рукой по его волосам, другой рукой поглаживая его затылок: — Тише... Всё будет хорошо. Я ощущаю удивительное спокойствие, потому что сейчас он в нём нуждается. Шейна колотит, он задыхается от сдавленных вдохов. Его рваное дыхание обжигает мне живот. — Тише, милый... Я рядом. Я поднимаю глаза и вижу перед собой миссис Тот, застывшую в дверном проёме с ошеломлённым видом. Очевидно, она прибежала на грохот и намеревалась дать Шейну очередную бесплатную лекцию об осторожном обращении со школьной мебелью. Представшая перед ней картина, несомненно, повергла её в шок, но ещё большее потрясение она испытала, когда увидела меня. Я наблюдаю, как её взгляд плавно спускается от меня к Шейну и поднимается обратно, и с вызовом смотрю ей в глаза. Мне больше нечего терять, она отняла у меня мою прежнюю жизнь, разнесла её в щепки, как Шейн этот кабинет. Пускай посмотрит, во что она превратила наши с ним жизни, пускай взглянет на то, что натворила своими благородными намерениями и высокими целями. Пускай увидит и позлорадствует, ведь её план оказался так блестяще выполнен... Убрав руку от стены, миссис Тот делает шаг назад, обратно в коридор, и медленно закрывает за собой дверь. И когда она в последний раз смотрит мне в глаза, я вижу в её взгляде сожаление...