Дьявол у доски

Последняя коробка. Я оборачиваюсь и оглядываю свою пустую комнату, ставшую невероятно чужой в этом холодном сером свете туманного и промозгло-мёртвого утра. Окно кажется непривычно большим без старых выцветших занавесок, рассеянный свет опускается на голый деревянный пол. Здесь даже звуки резонируют, отскакивая эхом от стен, хотя добрая половина мебели всё же остаётся в доме. Наша с Кором двухъярусная кровать выглядит по-больничному сиротливо с этими пустыми серыми матрасами и железными перекладинами под ними, столы никогда не были такими чистыми, пустой белый шкаф смотрит на меня изнутри своим тёмным одиночеством, выглядывающим из-за приоткрытых створок. Несмотря на то, что комната больше не кажется родной, мне трудно поверить, что я покидаю её, возможно, навсегда. Я никогда не испытывала к этому месту особой симпатии: вид нашей с братом крохотной комнатки всегда напоминал мне о бесчисленном множестве однообразных вечеров, проведённых за выполнением скучных домашних заданий, однако почему-то сейчас на ум приходит другое. Вон там, над этой пустой полкой, раньше висел плакат с изображением двух скрещённых гитар, он дико действовал мне на нервы. Потом его заменила наша с братом детская фотография. А вот в том углу Кор пролил лимонад, когда убегал от меня, гоняющейся за ним по всей квартире с мокрой тряпкой, после того как он в очередной раз сбросил карандашную стружку в мою чашку с кофе за завтраком. Нет, всё это слишком невыносимо даже для меня. В последнее время я только и делаю, что со всем прощаюсь. Я поднимаю последнюю коробку с вещами и покидаю комнату и дом, не оглядываясь. У отцовского автомобиля уже столпотворение. Несмотря на такую рань, кое-кто из соседей вызвался помочь нам погрузить вещи в машину, Кор стоит в сторонке со скейтом в руках, мама, сидя на газоне, пытается одеть на сопротивляющуюся Алию ботинки. Пожалуй, сестрица — единственная из нас, кто не боится вовсю заявить о своём явном намерении никуда отсюда не уезжать: — Нет! Я не заблала лашадку! — Успокойся, детка, твоя лошадка уже упакована. — А кто забелёт мой плудик? А уточек? — Алия, никто не будет забирать пруд. Его невозможно забрать, как ты себе это представляешь? И уточки тоже останутся здесь. Господи, да дай ты сюда свою ногу уже! — Нет! Нет! Мистер Блэк, сосед, живущий через дорогу от нас, берёт у меня из рук тяжёлую сумку с книгами и аккуратно ставит её в багажник, вплотную к рюкзаку Кора. — Значит, будешь жить рядом с колледжем? — он подмигивает мне, и уголки губ, спрятанные под его седой бородой, слегка приподнимаются. — Удачи тебе, малышка, я знаю, что из тебя толк выйдет. Молодцы у тебя родители, не каждые так вот смогут всё бросить и переехать ради ребёнка в другой город. Правда, свободы никакой не будет, ну, ты поняла меня, да? — он снова подмигивает. Я старательно улыбаюсь ему в ответ, думая о том, что он даже не подозревает, до какой степени сейчас прав. — Клэр! — отец, до этого долго пропадавший в доме, появляется в дверях с двумя большими коробками. — Сколько можно возиться? Поехали уже. Мама наконец расправляется с застёжками на ботинках Алии, подхватывает ребёнка и сажает её в детское кресло на заднем ряду. Вслед за ней в машину садимся я и Кор, предварительно попрощавшись с соседями. Отец стоит снаружи и пожимает руки соседям со сверкающей улыбкой на лице, смеётся над их напутствиями и пожеланиями удачи, а у меня сводит желудок от мысли, что в эту идиллию, оказывается, так легко поверить... Все видят только цветную картинку в пастельных красках: счастливая семья переезжает на новое место. Никто из них даже не догадывается, что под внешним слоем скрывается растрескавшаяся штукатурка, выцветшая глина и маски из папье-маше. Никто из них не сможет представить, что на самом деле скрывает за приветливой улыбкой мой отец. Наконец, когда с прощаниями покончено, мы трогаемся с места. Кор, сидящий посередине, сразу же отстёгивает ремень и смотрит на оставляемый позади дом через заднее окно, Алия напряжённо сопит справа от него. Молчание, воцарившееся в машине сразу же после закрытия всех дверей, резко контрастирует с той беззаботностью, с которой были проведены последние сборы. Мы оставляем нашу улицу и выезжаем на шоссе. — Пап, а что делать с мебелью, которая осталась? — спрашивает Кор через какое-то время, вернувшись в сидячее положение. — Потом заберём. Я вызову грузовик, что-то упакуем, остальное останется. — Ты выставишь дом на продажу? — Конечно. — А куда мы всё-таки едем? — Всё, Кор, умолкни. Не отвлекай меня. — Мам, куда мы едем? — В Бристоль. — ЧТО? О Боги, зачем так далеко?! — Клэр, я, кажется, просил тебя держать язык за зубами?! — Мы всё равно уже едем, Грег. Зачем из всего делать тайну? Он сам бы скоро узнал. — Зачем так далеко, мама? — У нас там живут знакомые, которые в первое время помогут нам с проживанием. Затем мы продадим недвижимость здесь, и переедем в собственный дом. Кор, пристегни наконец ремень и перестань дёргать мой подголовник! — Я думал, мы едем к бабушке в Рединг! — Нет, дорогой, это не так. Я кошу глаза и наблюдаю за тем, как брат на все лады шипит слово "Бристоль", словно это какое-то проклятие. Мне, честно говоря, всё равно. Что Бристоль, что Нью-Йорк, что Веллингтон — какая разница, где начинать пресловутую "новую жизнь", если без него любой город будет похож на серый бесформенный ад? Я откидываю голову на спинку сидения и смотрю в окно. Это начинается где-то через час. Кор, закрыв глаза, слушает музыку в наушниках, Алия спит в своём креслице, убаюканная негромкими разговорами мамы с папой, я сама засыпаю, едва мы оказываемся за чертой города, но сейчас что-то настойчиво раздражает моё сознание. В окна постукивают дождевые капли. Я понимаю, что проснулась, но продолжаю сидеть с закрытыми глазами. Родители ругаются. — ... не смей говорить, что это моя вина, Грег! — Интересно, а чья же ещё? Моя, что ли? Она твоя дочь, ты должна была воспитать её как следует, но у тебя были другие заботы... — Что? Мне кажется, ты забылся, дорогой. Напомнить тебе, какие у тебя были заботы последний год?.. — Я хочу сказать, что ты не права, Клэр, вот и всё. Если бы ты больше внимания уделяла собственным детям, а не своему голимому художнику, этого бы не случилось. Но как же — непризнанный гений чёртов! И погляди назад — вот цена твоему равнодушию и эгоизму! Мне бы не пришлось сейчас брать на работе отпуск за свой счёт, чтобы вести своё семейство к твоей вонючей тётушке в грёбаный Бристоль на непонятно какой срок, и за нашей дочерью сейчас бы не волочился маньяк, эта паскуда, этот хренов педофил! Если бы у тебя было больше мозгов, ты бы научила Ким так отшивать этих уродов, что он и близко бы к ней не подошёл. Кор приоткрывает один глаз, и я понимаю, что никакую музыку он не слушает. Мамин голос поднимается до выкриков: — Как ты смеешь? Ты её отец! Ты обязан был сам за этим следить, а не сваливать всю вину на меня! Я молчала, Грег, когда ты столько вечеров и ночей пропадал на своих "дежурствах", но сейчас, кажется, настало самое время вспомнить о твоих "воспитательных методах"! Ты сам не обращаешь на собственных детей никакого внимания и ещё смеешь при этом обвинять меня в равнодушии! Ты хоть знаешь, в каком классе учится твой сын? А кто ведёт физику у Ким? А сколько длятся её курсовые занятия? — Я — не знаю, но несомненно, твои такие глубокие познания смогли уберечь нашу дочь от того, чтобы её не начал лапать директор! Если ты была бы и вправду такой заботливой матерью, как говоришь, — этой херни бы не случилось. — Папа, перестань, — не выдержав, подаёт голос Кор. Я просыпаюсь окончательно. — А ты что там сзади вякаешь? — отец уже вошёл в раж и успокаиваться не собирается. — Не лезь не в своё дело, Корин, взрослые разговаривают. — Перестань кричать на маму, она ни в чём не виновата. Никто ни в чём не виноват, вы просто оба слишком твердолобые ослы! Я кладу руку на плечо брата в стремлении немного умерить его разгорающуюся жажду защитить меня, однако гораздо важнее сейчас успокоить отца, а это, увы, мне не по силам. Он вспыливает, неосознанно увеличивая скорость: — Какие мы мудрые тут все собрались, чёрт подери! Вы только посмотрите на них! Эй, маменькин сынок, ты хоть в курсе, что твой директор — редкостная мразь, нет? Тогда не суйся со своими нравоучениями. Не хватало мне ещё от тебя критику выслушивать! — Шейн нормальный, папа, — брат снова подаётся вперёд, его шея становится красной. — И любит Ким явно посильнее, чем ты. Уж я знаю, поверь, видел собственными глазами. Отец поворачивает голову в нашу сторону: — Ч-что? — Грег, перекрёсток! — мама предупреждающе хлопает его по руке. Отец поворачивается, чтобы посмотреть на меня: — Ты и брата втянула в свои приключения?! У тебя хватило наглости промыть мозги моему второму ребёнку? — Папа, я не... — Грег, сбавь скорость! — Может, ты ещё и Алии рассказала, как это круто — быть потаскухой в семнадцать лет?! — Грег, успокойся! — Папа, да как ты смеешь говорить так про неё?! — Твоя сестра идиотка, Корин! Легкомысленная и тупая! — ОСТАНОВИ МАШИНУ, ГРЕГОР, ТВОЮ МАТЬ! МЫ ЛЕТИМ НА КРАСНЫЙ СВЕТ! Папа быстро поворачивает голову в сторону дороги и бьёт по педали тормоза, вжимая её в пол салона, отчего нас резко выбрасывает вперёд. Я чувствую, как сильно натянулись ремни безопасности, до боли врезавшись в шею. Слышу скрип колодок и мамин истерический визг. Ко мне необычайно быстро приходит понимание, что мы не успеваем остановиться до перекрёстка, — слишком поздно сработали тормоза, а тормозной путь слишком длинный. Мы вылетаем на первое пересечение дорог. А слева фургон. Время замирает... Отец, пытаясь проскочить, снова начинает газовать. Водитель фургона давит на тормоз, спохватившись в последний момент, и вот мы уже поравнялись бамперами, наша машина наполовину вырвалась дальше прямо... И тут на меня обрушивается волна спокойствия, какого я никогда ещё в своей жизни не испытывала: мои лёгкие остывают, удары сердца резко сокращаются, кровь становится вязкой и тягучей, как время, вырвавшееся из плена секунд, минут и часов. Вот, словно в замедленной съёмке я вижу приближающийся с моей стороны фургон, и понимаю, что у меня нет шансов. Я вижу небритое лицо мужчины, его широко распахнутые от ужаса глаза, вижу трещинку на лобовом стекле, качающийся маятник с чьей-то фотографией, висящий на зеркале заднего вида... Вижу маму, отца, Кора и Алию, всё ещё спокойно спящую в своём кресле, и думаю только об одном. Я думаю о том, что, если бы со мной что-то случилось, я бы хотела, чтобы он никогда об этом не узнал. Мне бы хотелось, чтобы Шейн Дэвидс жил счастливо и никогда не вспоминал девочку, сидевшую за последней партой на его уроках литературы. А потом... да. Меня забирает чернота.