Дьявол у доски

Время измеряется протяжными гудками, жужжащими лопастями потолочного вентилятора и количеством альбомов с откровенно дерьмовой музыкой, прокрученной через видавшую виды стереосистему. Этот бар определённо чем-то лучше тех, где мне выпало побывать за последнюю неделю, — возможно, потому что здесь покрытый дешёвым ковролином пол, на котором очень удобно сидеть, запрокинув голову на тканевый диванчик, и пялиться в потолок на этот проклятый шумный вентилятор, выкуривая из своих лёгких весь кислород. Рука сама тянется к бутылке виски, которое не снимает боль, только лишь делает её рассеянной, чуть менее концентрированной. Я набираю её номер раз за разом, слушая долгие пронзительные гудки, которые всегда в конце умирают, когда оживает её голос: "Доброго времени суток! Это Ким. Оставьте своё сообщение после сигнала". Завтра она уезжает. С каким-то извращённым патологическим мазохизмом я снова и снова вслушиваюсь в её голос на автоответчике, выжигая в себе разгорающуюся боль. Будь я сейчас учителем, сказал бы, что это болит сердце, но учителем я буду завтра с утра. Сегодня я вусмерть пьяный сукин сын, с каким-то наркоманским упоением валяющийся на полу в Богом забытом барчике на окраине города, и могу смело и без капли шекспировской романтики сказать, что у меня, как у последней в этом мире оприходованной шлюхи, болит абсолютно всё. Завтра она уезжает. Её безмозглый мудак-отец может думать что угодно и везти её хоть на край света — я найду её и на Луне. Подозреваю, что он нарочно не стал отключать её телефон, чтобы помучить меня и потешить своё уязвлённое самолюбие, радуя себя созерцанием количества моих бесплодных попыток дозвониться до Ким. Ким, Боже... Я не могу произносить её имя даже в мыслях — мой позвоночник скручивает в морской узел и дробит сухожилия. Дьявол, как же я скучаю по ней... Ай, надо подняться. Нетвёрдо встаю на ноги и сразу же понимаю, что завтрашний день ударит по башке очень нещадно. Приходится прислониться к маленькому круглому столику позади, чтобы перестать шататься. Глаза разъезжаются, картинка расфокусированная, приходится закрыть глаза. Сегодня... она снова вернула меня себе. Когда я рушил к чертям собачьим свой кабинет, когда упал перед ней, когда обнажил то, что поклялся никогда ей не показывать — свой дикий, всепоглощающий страх потерять её, — она снова оказалась рядом, чтобы дать мне то, чего я не заслуживаю. Спасение. На ватных ногах выхожу из душного бара, расплатившись с барменом в тумане помутнённого сознания. Чёрт его знает, сколько во мне сейчас, может, я вот-вот сдохну прямо тут у порога от критического передоза алкоголем. Голову ведёт во все стороны, взгляд плывёт, руки потряхивает. Я глотаю холодный ночной воздух и запускаю пальцы в волосы, роняя голову. Чёрт, я обещал себе! Я хотел, чтобы она никогда не узнала, до какой степени я люблю её, потому что такая любовь сродни безрассудному помешательству, от которого я сам в ужасе, но её, видимо, это не пугает. Я не знаю, как она может смотреть в мои глаза и не видеть в них шипящие котлы преисподней, — но она делает это без малейшей неуверенности и с такой нечеловеческой нежностью, что у меня в буквальном смысле выбивает дух. Завтра она уезжает... Что мне делать? Гнаться за ней или оставить наконец в покое, как следовало поступить с самого начала? Однако теперь к моей абсолютной, ослиной убеждённости в том, что жизнь без меня — лучший сценарий для её счастья, примешивается её тихий голос в голове: Почему ты слушаешь кого угодно, только не меня? Почему ты не спрашиваешь, чего хочу я? Знаю, малышка. Ты снова выберешь меня, как поступаешь всегда, какие бы ужасные вещи я ни творил. Ты снова и снова будешь видеть во мне искалеченное совершенство, всегда твоего странного и несдержанного Шейна Дэвидса, но его больше не существует. Можно стучать в пустой дом до хруста в костяшках пальцев, но никто не откроет дверь. Он ушёл, его нет. Есть лишь его измученный, неизлечимо больной призрак, который страстно дорожит тобой, поверь, больше, чем кем-либо во всех существующих Вселенных, поэтому, любовь моя, прости его, — он вынужден будет тебя отпустить. Но при одном условии... "Доброго времени суток! Это Ким. Оставьте своё сообщение после сигнала". Впервые, дослушав автоответчик до протяжного монотонного гудка, я не сбрасываю звонок. Глубокий вдох наполняет лёгкие морозным воздухом и чуть отрезвляет сознание. — Поздравляю, мистер Лаундж, вы победили. Я отхожу в тень... — мой голос сухой и шершавый, как трескучий дым от костра. — Да, э-э... я немного пьян, пардон. Пил тут за ваше здоровье. Искренне желаю вам удачи в начинании новой жизни и советую постараться сделать всё для благополучия вашей дочери. Потому что, если что-то пойдёт не так... В общем, очень надеюсь, что вы слушаете меня, мистер "Я-хороший-папа", потому что если я узнаю, что Ким несчастна, — хотите вы этого или нет, — я нагряну и заявлю на неё свои права. Так что доброй ночи и до скорой встречи, козёл". *** Господи, почему этот долбанный свет так режет глаза? Со злостью захлопываю козырёк над сиденьем, жмурясь от невыносимого солнца, стягиваю сумку и конверт с соседнего кресла и выхожу из машины. Возрадуйтесь, дорогие коллеги, сегодня Шейн Дэвидс приехал в школу аки смиренный автолюбитель! Дабы не возжигать в ваших высоконравственных душонках зависть из-за парковки, занятой его дьявольским двухколёсным линкором, твари, сегодня он решил пощадить ваши набухшие от морального инфаркта сердца. Бессильная злость поднимается во мне кипящей волной, пока я скорым шагом пересекаю школьный двор. Парочка курящих коллег приветливо поднимают руки при виде меня, но сегодня я ни с кем не настроен вести светские беседы, — я слишком сломан, чтобы притворяться нормальным. Поднимаясь по лестнице, старательно прогоняю возникший в голове образ девушки с копной золотисто-каштановых волос, бегущую наперегонки с братом до главного входа. И всё равно мне приходится ненадолго остановиться на крыльце, потому что в груди отчаянно засаднило, а в лёгких резко кончился воздух. Чёрт побери, я никогда не ожидал, что это будет так больно... Толкаю двери ногой, здороваюсь с охранником и иду по привычному маршруту через пока ещё полупустую школу вплоть до нужного мне этажа, к кабинету, который я люблю и ненавижу так, как можно любить и ненавидеть только то, что оставило за собой ранящую сердце память. Открываю дверь и захожу без стука. Алый пламень её волос, убранных в высокий хвост на затылке, не может перетянуть внимание от морщин на её лбу и испуганно приподнятых бровей. Тот сидит за дешёвым рабочим столом, перенесённым сюда из её прежнего кабинета, её руки замерли над клавиатурой, потревоженные моим внезапным появлением. Кабинет чист, учинённый мною погром успели разгрести до сверкающих поверхностей нового зеркала и дешёвой мебели из старого кабинета бывшего школьного завуча. Я кидаю запечатанный конверт на стол нового директора. — Компенсация. Думаю, этого достаточно. Хорошего дня, миссис Тот. Она делает глоток воздуха, алые губы её при этом сжимаются, как у рыбы на суше, а я уже выхожу в коридор, хлопнув дверью. У меня ещё полчаса до первого урока, и я понятия не имею, чем можно себя занять. Без неё... Ещё один удар в грудную клетку. Сигареты. Да. По пути к выходу стягиваю с себя рубашку и остаюсь в белой футболке, перекинув душащую тело рубашку через плечо. Снова киваю охраннику, вытягиваю из кармана джинсов пачку "Лаки Страйк" и толкаю плечом дверь наружу. Проклятое солнце всё никак не хочет успокаиваться. Серьёзно, вы, наверное, шутите? Солнышко, птички, ветерок... С хера мне сдалась ваша весна? Огибаю школьный двор, минуя обозначенную зону для курения, где стоят мистер Эрдж и новый тренер по баскетболу, поскольку не настроен находиться сейчас в чьей бы то ни было компании. Вместо этого направляюсь к чёрному входу, скрытому от посторонних глаз за гигантскими мусорными контейнерами, и выхожу на маленькую захламлённую площадку, где, как я знаю, нет камер наблюдения и желающих подойти ко мне со своим долбанным "как дела?". Только здесь я могу на секунду воскреснуть. Закрываю глаза и прислоняюсь лбом к заднему фасаду школьного здания, ударив кулаком в стену над головой. Нет, это невыносимо. Что мне здесь делать? Болтать о футболе с коллегами? Учить детей? Чему я, мать вашу, могу их научить? Здравствуйте, меня зовут Шейн Дэвидс, я буду преподавать у вас литературу весь этот год и последующие, пока вы наконец не свалите отсюда к чёртовой матери и всей его родне. К слову сказать, я переживаю сейчас что-то наподобие ублюдочной депрессии, поэтому буду иметь ваши нервы Шекспиром без особого энтузиазма. Но вы в голову не берите, это меньшее из моих зол. На моих уроках не разговаривать, не шуметь и не курить, хотя я буду позволять себе тушить окурки о ваши убогие головы с пугающей регулярностью. Я же грущу, забыли? Мне можно. Итак, тема сегодняшнего урока — "Как вы меня все заебали". Выдыхаю через рот и медленно разворачиваюсь, прислонившись к стене спиной и подошвой правого ботинка. Вытаскиваю сигарету и зажимаю её губами. Зажигалка. Щелчок. Вдох. Разъедающий лёгкие тяжёлый дым и туман в сознании. Я теряю счёт времени, пока выкуриваю одну сигарету за другой. Краем уха слышу, как двор постепенно наполняется идущими на занятия учениками, вскоре их становится ещё больше. Слава Богу, мне хватило рассудка не просидеть эти полчаса в кабинете литературы, тупо пялясь в потолок и играя с кубиком Рубика, иначе пришлось бы здороваться с каждым входящим в аудиторию студентом. Какой там класс у меня первым уроком? Это вроде должен быть... О нет, чёрт, нет, пожалуйста. Твою мать! Охеренное начало дня... Мобильник отзывается в кармане лёгкой вибрацией. Какого чёрта? Кто может мне писать в такую рань? Тушу сигарету о стену, оставляя на сероватом камне чёрный след от пепла, и тянусь в карман за телефоном. И надолго застываю, уставившись в экран. Отправитель: Кор Лаундж. Сердце ёкает где-то на уровне горла. В сообщении — одно-единственное слово: Бристоль. Я закрываю глаза. Так вот, где ты намеревался спрятать её от меня, большой альфа. Признаться, я удивлён. Твой яростный порыв там, на пороге твоего дома, вполне мог означать готовность переехать хоть в Марокко, по самые уши в Касабланку, но нет... Ты решил не увозить её из страны. Что ж, мне же проще... Ей стоит только позвать. Открываю глаза, когда понимаю, что стало слишком тихо. Где-то в недрах школьной преисподней звенит глухой звонок. Пора. Прячу телефон в карман и иду в школу. Перепрыгиваю через турникет, поскольку у меня нет больше желания любезничать с охранником, а пропуск свой я безбожно посеял где-то в пространственном измерении между двумя окрестными барами. Мои шаги отдаются эхом в пустом холле. Не совсем пустом, как выясняется... — Мистер Дэвидс, — идущий мне навстречу мистер Слетчер, новый школьный завуч, пытается задержать меня, однако, когда я не обращаю на него внимания, останавливает меня лёгким толчком в грудь, от которого я моментально теряю весь свой и без того хрупкий контроль над едва сдерживаемым гневом. — Полагаю, вы знаете, который час? Урок уже начался, — сообщает он, приторно склонив голову набок. Я молча смотрю на него тяжёлым взглядом. Он продолжает: — Мистер Дэвидс, законы нашей школы распространяются на всех. Боюсь, для вас это будет откровением, но вы тоже входите в их число. Корону лучше носить в другом месте, Шейн. И такой, с позволения сказать, "при-кид" — тоже. Смерив его испепеляющим презрением, я молча огибаю его и иду дальше. Затылком могу видеть, как он раздражённо разворачивается и кричит мне вслед: — Советую вам не забывать, что ваша беспорядочная вседозволенность испарилась вместе с прошлой должностью! Никто не намерен более мириться с вашей наглостью и бесконтрольным нарушением школьных правил. — Да мне похер. Сворачиваю за угол, не дожидаясь ответной реплики и прочих ядерных угроз (боюсь-боюсь). В конце коридора открытая дверь, оттуда доносится привычный гам и визг вечно бунтующего класса. Едва я появляюсь в дверном проёме, крики стихают, превратившись в колкие смешки и перешептывания. — Утро доброе, — не обращая ни на кого внимания, я прохожу к учительскому столу, кидаю на стул рубашку и сумку, открываю ключом ящик, достаю оттуда стопку тетрадей для контрольных работ и кидаю их себе на стол. Да, решено, сегодня устрою контрольную, я не в состоянии вести урок в этом классе. Поднимаю глаза и вижу её пустую парту... Это как удар в солнечное сплетение — мгновенно вышибает дух. В лицо бросается жар, мне приходится резко наклонить голову, отрывисто выдохнув. Голова начинает кружиться, возвращается знакомая дрожь в пальцах. Только не сейчас! Вцепляюсь в тетради и несколько раз стучу стопкой по столу, ровняя их. Оглядываю класс. Эти взгляды... задиристые, заносчивые, высокомерные. Почему я раньше этого не замечал? Они все меня ненавидят. Почему раньше я не понимал, что мог нормально работать и не ощущать этот тугой комок негативного излучения только потому, что она была рядом? Только потому что всегда — каждый раз, поднимая глаза на последнюю парту, я встречался с её нежным, сияющим взглядом, с её загадочной полуулыбкой... Ещё ни разу она не оставляла меня одного — и сейчас, оставшись с этим скотским сборищем один на один, я понимаю, через что ей приходилось проходить день ото дня. Блядь, как я вас всех ненавижу... — Сегодня пишем контрольную, — мой голос низок и придушен каким-то убитым спокойствием. — Моника, будь добра, раздай тетради. — С удовольствием, — коварно улыбаясь, девушка закусывает губу, перекидывает длинные чёрные волосы на правый бок и встаёт из-за парты так, чтобы мне был виден край её кружевного бюстгальтера. Подойдя ко мне, она словно бы случайно роняет пуговицу на блузке и медленно наклоняется, уперевшись бедром мне в промежность. Я делаю шаг назад. Она поднимается, одаривает меня улыбкой бессовестно похотливой шлюхи, забирает со стола тетради и, плавно покачивая бёдрами, направляется вдоль рядов парт. Мне интересно знать, как давно это продолжается. Неужели я был настолько слеп? В классе снова воцаряется гул, сзади доносится возмущённый ропот — мол, внеплановая контрольная, что за херня, нас не предупреждали. Честно, ребят, — меня не волнует. Ярость приливает в мои вены, когда иду к доске с намерением сделать последнее, на что я способен сегодня в этом грёбаном классе — написать темы для сочинения. Они меня доведут, они доиграются... они как-то странно притихли. Открываю створки доски, и меня прошибает током. На всей поверхности центральной части написано двустишие: Нет повести печальнее на свете, чем наша Ким с петлёй на табурете... Моё сердце ухает куда-то вниз, дыхание перехватывает. — Кто это сделал? — мой голос убийственно холоден. — КТО ЭТО. МАТЬ ВАШУ. СДЕЛАЛ?! Ответом мне служит дюжина мерзких ухмылок. Я беру тряпку и начинаю стирать надпись, замерев на месте, когда вижу сопровождающий её рисунок... О, я слишком хорошо знаю эти плавные линии, эту виртуозную технику, этот неповторимый авторский стиль! Я останавливаюсь и медленно опускаю тряпку. Затем отхожу к столу и наклоняюсь над классным журналом. — Томас Браун, к доске. С глубины класса доносится самоуверенное: — Не выйду. Я поднимаю взгляд. Его угрюмый вид плохо сочетается с дерзостью в глазах, да и к тому же выглядит он совсем убого, словно не спал целый месяц. Что ж, Иуда тоже перед смертью выглядел паршиво. — Выйди, Том, пожалуйста, я хочу послушать, как ты подготовил домашнее задание. — Кажется, у нас планировалась контрольная? — Планы поменялись. Том Браун с неохотой убирает ноги со спинки впереди стоящего стула, встаёт и неспешной, дразнящей походкой прогуливается к школьной доске, остановившись напротив меня. Я готов снова схватить тряпку, чтобы стереть с его лица эту наглую ухмылку, но сдерживаюсь в последний момент. Я улыбаюсь: — Доклад про дю Морье? Он делает шаг вперёд и, криво ухмыляясь, выдыхает мне в лицо: — Нет. Пальцы так и рвутся обвиться вокруг его шеи. Я делаю медленный вдох. — Очень плохо, Том. Очередной "неуд". Боюсь, итоговая оценка будет такая же. Не знаю, как теперь ты будешь это исправлять. Том улыбается ещё шире. А затем плюёт мне на майку. Я отскакиваю: — Ты совсем охренел?! — А если и так, то что? — Том радуется, как безумный, губы его при этом кривятся то в одну, то в другую сторону. — Что ты мне сделаешь, отчислишь? Накажешь? Ах да, прости, я забыл — ты ведь уже не директор, тебя выперли с кресла. Ты теперь никто — ноль! Страдающий ангел. Ха-ха, как же это грустно, плакать хочется. — Ради всего святого, Браун, исчезни с глаз моих, иначе... — Мистер Дэвидс! — Моника вытягивает руку. — А вы не знаете случайно, почему Ким ушла? Мы все так её любили, очень скучаем по ней. Я закрываю глаза, мотнув головой. Моё терпение на исходе. Лучшим вариантом сейчас будет просто выйти из класса — просто уйти. Просто продержаться ещё парочку секунд, пока я не пересеку кабинет и не окажусь за дверью... Том скалится: — Наверное, нашла себе лучшую школу, Моника, — он поворачивается ко мне и понижает голос, чтобы слышал только я, — и лучшего директора. Я врезаю ему по лицу быстрее, чем кто-нибудь успевает сказать хоть слово. Кто-то вскрикивает. Кулак саднит от боли и силы удара, внутри меня кипит такое бешенство, что я готов убить на месте. Том отшатывается, едва не упав на пол, держась за лицо обеими руками. Сквозь его пальцы проступает кровь. Его потрясение быстро сменяется яростью, но я уже в коридоре, уже лечу вниз по лестнице, оставляя один пролёт за другим, уже толкаю двустворчатые двери и оказываюсь на улице. Напряжение волнами проходит по всему моему телу, моё дыхание частое и отрывистое, вены на руках вздулись, голова разрывается на части. Закрыв глаза, я некоторое время стою, пытаясь нормализовать дыхание, а затем постепенно успокаиваюсь. Делаю пару шагов вперёд и опускаюсь на ступени крыльца. Достаю сигарету. Минут через десять позади меня открывается дверь. Слетчер с обвинениями? Тот с приказом об увольнении? Кто-то ждёт полицию? Плевать. На всё плевать, главное, дайте мне докурить. Шаги становятся более медленными и отчётливыми, и вскоре кто-то останавливается у меня за спиной. А затем опускается и садится рядом. Том. — Поделишься? — бросает он, кивнув на сигарету. Я смотрю на него. Нос не сломан, но кровищи море. Комфортно, наверное, тебе сейчас курить будет, дружок? Я протягиваю ему пачку, он берёт одну сигарету, зажигает её и затягивается. Я смотрю прямо перед собой на пустынный школьный двор. — Ты плачешь, — говорит Том, внимательно глядя на меня. Я подношу ладонь к лицу и с удивлением отмечаю, что она действительно мокрая. Оставляю реплику Брауна без ответа. — Я тоже плакал, — хмыкает он. — Потом прошло. Я отворачиваюсь и выдыхаю пепельно-серый дым. — Нет, лгу, не прошло. До сих пор болит. — Я знаю, Том. Он закидывает ногу за ногу: — Куда её увезли? — В Бристоль. Из-за дверей показывается группа поваров из столовой, они шумно проходят мимо, одарив нас озадаченными взглядами. — Ты не собираешься её вернуть? — Пока не пойму, что это необходимо — нет. — А как ты поймёшь, что это необходимо? — Понятия не имею. — Хреновый план. — Знаю. Я выбрасываю сигарету и роняю голову, уперевшись лбом в колени. Том ухмыляется: — Она должна быть счастливой, ты понимаешь? Я поднимаю голову и впервые вижу перед собой всего лишь измученного подростка, бледного, уязвимого, изрядно похудевшего и явно страдающего от болезни пострашнее, чем хроническая бессонница. Я тоже ей страдаю. Но у этой болезни есть одно хорошее свойство — она объединяет тех, кто ею болен. Поэтому в этот самый момент между мной и Томасом Брауном раз и навсегда устанавливается молчаливое перемирие. Негласное обязательство. Она — это то, что важнее всего остального. А больше ничего не имеет значения. Позади нас снова открывается дверь, Том бросает сигарету. Я слышу медленный, нестройный цокот каблуков и мотаю головой. — Миссис Тот, можно я подпишу приказ завтра? Сегодня я бы хотел... Наши взгляды встречаются, и я обрываю себя на полуслове. Что-то с ней не так. Она подходит к самому краю лестницы и смотрит на меня с белым как мел лицом. Я начинаю приподниматься, но она останавливает меня: — Нет-нет, лучше сидите. — Что случилось? — Мистер Дэвидс... я... я думаю, вам следует об этом знать...