Дьявол у доски

— Мам? Очнуться в больнице после аварии, когда не знаешь, сколько пролежала без сознания и что успело за это время произойти, — тяжело по умолчанию, а уж разбираться, что означает настороженная растерянность на лице у мамы — на это моих сил уже не хватает. Мама улыбается той самой неуверенной защитной улыбкой, за которой обычно хотят скрыть от маленьких детей что-то очень важное. — Ладно, что там, скажи? — я устало откидываюсь на подушки. — Что случилось? — Я... дорогая, может, потом? Громкий бег в коридоре, дверь распахивается, и в палату залетает мой брат. Его лукавый взгляд останавливается на мне, рот разъезжается в счастливой улыбке: — Ну, я тебя сейчас заобнимаю до смерти! Я шутливо вжимаюсь в железные перекладины на спинке кушетки, видя, с какой скоростью он подлетает ко мне. Когда Кор оказывается уже совсем близко, моё веселье сменяется тревожной озабоченностью: — Эй, а что с твоей рукой? Брат плюхается ко мне на койку, бросает безразличный взгляд на свою перевязанную и согнутую в локте конечность и небрежно отмахивается: — Так, подрался с больничными бугаями... ничего особенного. Он наклоняется и осторожно приобнимает меня за шею одной рукой, а я обеспокоенно смотрю на маму: — Кто-нибудь ещё пострадал? Мама выдыхает, некоторое время раздумывая, стоит ли мне отвечать, а затем честно произносит: — У Алии было сотрясение мозга. Кору стеклом рассекло щёку и вот, с рукой беда, а мы с папой в порядке. — А тот мужчина? Водитель... — Целый и невредимый. Детка, тебе досталось больше, чем всем остальным, поэтому не переживай сейчас за других, хорошо? Просто отдохни. Кор берёт меня за руку: — Тебе сейчас хочется чего-нибудь? Я мигом сбегаю принесу. Кофе? Шоколадку? Мама задирает глаза к потолку, поднимаясь, чтобы взять градусник с полки: — О да, ей сейчас только кофе и шоколадок не хватает! Сбегает он. Почему у тебя футболка мокрая? Где ты возился? Кор пожимает плечами и тут же кривится от боли: — Налетел в коридоре на уборщицу, когда Марк сказал, что Ким пришла в себя. — Бедная женщина... — бормочет мама, встряхивая термометр. — Марк? — спрашиваю я, непонимающе глядя на брата. — Он твой врач, — Кор играет с моими пальцами. — Крутой перец, у него даже есть собственная коллекция комиксов про Железного Человека и Ника Фьюри, прикинь? — Так, крутой перец, отстань от сестры, — мама выпихивает Кора с кровати, чтобы поставить мне градусник. — Ей надо отдохнуть. Марк, часом, не забыл сказать, что у неё сейчас ограничение на визиты маленьких доставучих идиотов? Мы с Кором одновременно смеёмся. — А где папа? — спрашиваю я и сразу же замечаю, как брат с мамой опасливо переглядываются. — Он... навестит тебя чуть позже... — осторожно произносит мама, избегая встречаться со мной глазами. — Сейчас не его время, понимаешь? — добавляет Кор. — Он тут начудил чуток, вот и отсиживается на углу со своим пойлом. — Кор! — Ладно, мам, что ты... Я любя. — Где ты Алию оставил? — Она на первом этаже играет с Ше... А, ладно, сейчас напишу ему, — Кор вытаскивает из кармана телефон. Мама неуверенно приподнимает бровь: — Может, чуть позже ему скажем? — Нет, сейчас. Я наблюдаю за их организованным заговорщическим сообщничеством как человек, который не был дома лет десять, а потом вернулся и не может понять, что тут, чёрт возьми, происходит. Я чувствую, что меня снова начинает подташнивать и голова наливается неприятной тяжестью, потому решаю пока отложить разбор всех этих семейных странностей до лучших времён — в конце концов, один вид моего перебинтованного туловища гарантирует, что времени у меня на это будет предостаточно. Вместо этого заставляю себя разглядывать палату. Просторная, за окном темно, розы на подоконнике... — Кто подарил цветы? Я спрашиваю, потому что этого не мог сделать никто, кроме папы, а папа отродясь не дарил никому цветы. Внезапно понимаю, что на меня снова все смотрят. Кор садится на краешек кушетки и делает такое серьёзное лицо, что мне хочется засмеяться. — Ты только не волнуйся... — он загадочно поджимает губы, — но в тебя влюбился Кевин Луиджи! — ВСЁ! Убирайся! Хватит морочить ей голову! — мама поднимает Кора за здоровый локоть и отталкивает от меня под его громкое хихиканье. — Детка, это Шейн. Он здесь, внизу. Уже второй день с ума сходит. Я оцепенело смотрю на маму, позабыв про смех и тошноту. Признаться, в первую секунду меня не столько удивил тот факт, что он здесь — это пока не дошло до меня в полной мере, — сколько тот спокойный и будничный тон, которым мама произнесла "Шейн". Как будто это был кто-то из близких родственников, друг семьи или хороший знакомый, сосед через дорогу... Как будто она не против того, что он здесь. А он здесь... Боже. Я закрываю глаза. — Ма-ам, у неё подскакивает пульс, кажется, — встревоженный голос Кора доносится глухо, как через неисправные наушники. Кто-то подходит к громко пикающему прибору. Знакомый запах маминых духов вызывает у меня судорожный спазм в желудке. — А я говорила, что надо было подождать с новостями. — Ким? Ты как? — Я в порядке, — сглатываю и открываю глаза. Даже каким-то чудом нахожу силы, чтобы ободряюще им улыбнуться, хотя не чувствую собственных лицевых мышц. Наверное, я и вправду чуть не умерла, раз это происходит на самом деле. Иначе что ещё могло случиться, чтобы отец позволил Шейну навещать меня? — Они... они помирились? — спрашиваю я, зная, что мама понимает, о ком я говорю. Уголки её губ еле заметно подрагивают, когда она смотрит на меня. Кор молча отворачивается к окну, окончательно убив мою робкую надежду на то, что моё нескромное предположение оправдается. Мама качает головой и снова улыбается мне с натяжкой, будто разговаривает с душевнобольной: — Нет, милая, они не помирились. — И не помирятся, — угрюмо добавляет Кор. — Перестань, — мама раздражённо цыкает на него, а затем снова поворачивается ко мне и очень осторожно поправляет мою подушку, когда видит, что я пытаюсь сесть. — Кимберли, папа сейчас очень зол на Шейна и... не знает, что иногда он к тебе заходит — мы с врачами держим их друг от друга на расстоянии... — она достаёт градусник и смотрит на него. — Тридцать семь и восемь. Ладно, давай обсудим всё это потом, я не хочу нагружать тебя сейчас лишней информацией. Тут много всякого случилось... — Том приходил, — бросает Кор из-за плеча, не обращая внимания на мамин испепеляющий взгляд. У меня отвисает челюсть: — Том?! — Ну да, даун который. — Браун, — поправляет мама. — Ах, да, перепутал. Принесу ему в извинения в "Фейсбуке". — Ты бы лучше написал ему, что Ким очнулась. — Обойдётся. Ничего, от ожидания не сдохнет. Их долгие препирания на почве близости таких понятий, как "этика" и "Том Браун", ненадолго возвращают меня в те времена, когда мы сидели дома за завтраком перед тем, как начать собираться в школу, болтая и споря о всяких пустяках, и я отворачиваюсь к окну, улыбаясь собственным воспоминаниям. — Я, кстати, тебя так и не наказала за то, что ты ударил его. — Меня жизнь наказала, женщина! Погляди на мою клешню! — Молодой человек, сбавь обороты, когда разговариваешь с матерью! Я устало улыбаюсь своему зеркальному двойнику, когда в отражении оконного стекла появляется тень. Она не шевелится — просто застыла у раскрытого дверного проёма и смотрит на меня. Моя улыбка гаснет. Я медленно поворачиваю голову. — Может, я ещё расцеловать его должен был, раз он пришёл её навестить, такой-хороший? Между прочим, это из-за Тома папа решил переехать. — Ты не прав, Корин. Не совсем из-за него. — Ну да — из-за его непроходимой тупости! О, Шейн, здорово. Тут уже и мама остывает и поворачивается лицом к двери. Я не могу поверить, что вижу его. Кто-то появляется за его спиной, кто-то маленький и держащий его за руку. — Кимми! — моя младшая сестричка кидается ко мне со счастливой улыбкой. В одной руке у неё гигантский чупа-чупс — она размахивает им во все стороны, грозясь обеспечить себе второе сотрясение мозга, и на полпути к моей кровати Кор благоразумно сгребает её в охапку, придерживая перевязанной рукой. — С оружием в клуб нельзя, дамочка, — он забирает у неё леденец и прячет в карман джинсов. — Это для Кимми! — возмущённо сопит Алия. — Дай ей с парнем потрепаться, — заговорщически шепчет он, кивнув в сторону Шейна. — А то он, видишь, сейчас растает. — Как моложеное? — Как снеговик! Я не вижу перед собой ничего, кроме горящего и обжигающего взгляда этих светло-зелёных глаз. Только на этот раз он не улыбается. На его лице написано страдание, как тогда во сне, когда он пришёл за мной. Мертвенная бледность кожи, брови изогнуты в выражении бессилия и тоски, глаза покрасневшие, как после долгой бессонницы, скулы проступают так отчётливо, что на месте щёк виднеются впадины... Боже, до чего же долго длилась эта вечность без него... Видя, что он просто не в состоянии что-либо предпринять, я улыбаюсь ему сквозь слёзы: — Ну же, иди ко мне. И он рассыпается. Делает первый шаг навстречу и останавливается, до крови прикусив губу, чтобы не дрожала нижняя челюсть. Качает головой. Ещё шаг. Пальцы трясутся как в лихорадке. Шаг, другой. Рваный вдох. — Шейн... Он в мгновение пересекает палату, рухнув на стул рядом с кушеткой, и роняет голову, уставившись в пол и схватив меня за руку. Господи, какие у него холодные пальцы... Я осторожно касаюсь его лица и чувствую судорожный ток, прошедший по его телу. Шейн старательно пытается сдерживаться, резко задирает голову кверху, дыша через рот, и некоторое время смотрит в потолок. На какое-то мгновение меня даже посещает странная мысль, что он молится. Затем медленно опускает голову и наконец смотрит на меня прямым взглядом. Зелень его глаз убивает меня чувством чего-то настолько близкого и родного, что, кажется, тянется откуда-то из других жизней. Его отчаянная улыбка сопровождается тихим шёпотом: — Живая... В моей жизни было немного случаев, когда от счастья хотелось и смеяться, и плакать, но сейчас — как раз один из таких. Вытерев слёзы, я с вызовом смотрю на Шейна: — Я же дерзкая мартышка, всегда выкарабкиваюсь из любой ямы, забыл? Он кажется удивлённым, и это дорогого стоит. Я запускаю пальцы в его мягкие каштановые волосы, которые успели значительно отрасти со времени нашей с ним первой встречи. Как много с тех пор изменилось... Воспоминание о том дне кажется теперь таким странно сентиментальным, как сюжет любимого с детства фильма. Школа. Гомон одноклассников. Дилан кричит, что мистер Сарди решил уволиться и теперь у нас будет новый учитель литературы. Кевин забирает у меня тетрадку и начинает кривляться. Том танцует на парте... Школа. Я поднимаю голову и смотрю на маму. — Можно ли считать, что наш неудавшийся переезд означает, что я снова вернусь в свой старый добрый класс? К моему удивлению, Шейн вдруг резко дёргается, а мамина снисходительная улыбка сменяется неприкрытым опасением. Они с Шейном переглядываются, надолго задержавшись друг за друга взглядами. Да что же тут происходит, в конце-то концов? Наконец, мама кивает, Кор победно шепчет "Есть!", и Шейн поворачивает ко мне голову. — Детка, наверное, это будет звучать странно... — его голос хриплый и неровный, а ещё я вижу, как его щёки заливает краска и не могу поверить собственным глазам. — И вообще, у нас с тобой всё наоборот, потому что это ты должна сообщать мне такие новости... Хоть убейте, я не въезжаю. Его взгляд плавит меня: — Но судьба решила внести в наши жизни кое-какие коррективы... — О-хо-хо! — Кор опускает Алию на пол и нетерпеливо зажимает рот двумя руками. — Что сейчас будет! Я чувствую, как пальцы Шейна крепче стискивают мою ладонь. — Сначала хочу, чтобы ты знала: я приму любое твоё решение и не стану ни на чём настаивать, — необычайная серьёзность, с которой на меня смотрит Шейн, никак не вяжется в моём сознании с суетливым ликованием Кора. — Что бы ты ни выбрала, я буду на твоей стороне. Я всегда буду рядом. Кор громко топает ногой: — Клянусь Богом, чувак, если ты потянешь ещё хоть секунду, я сам ей скажу! Чувствуя, как бешено начинает колотиться сердце, я непонимающе перевожу взгляд с одного на другого: — Да объясните же вы наконец, что тут происходит. И тогда Шейн осторожно кладёт руку на мой живот, наклоняется к самому моему уху и тихо шепчет. — Солнышко, ты беременна. Тихий шёпот, тише неразличимого шелеста, набор знакомых звуков знакомого голоса, которые слагаются в незнакомо звучащие слова. Беременна. Я тут же отстраняюсь, чтобы заглянуть Шейну в глаза. Наверное, моё лицо сейчас — само сомнение, встревоженность и испуг, потому что его ответный взгляд становится мягким, как податливый шёлк, а изумрудные искорки в глазах загораются ярче, чем когда бы то ни было. Он не боится. Словно в тумане я перевожу взгляд на его руку, лежащую у меня на животе, чуть ниже перебинтованных рёбер. Этого не может быть... Меня сразу же посещает случайная мысль о том, сколько же девушек на свете думают так же, когда понимают, что носят под сердцем ребёнка. Что они ощущают в этот момент? Радость? Страх? Отчаяние? И всё, и сразу. Гамма эмоций, как будто вдруг понимаешь, что на палитре лежало в миллион раз больше цветов, чем ты знала. Я никогда не чувствовала себя более растерянной. — Я стану дядей! — мой тринадцатилетний брат скачет по палате, воинственно размахивая отнятым у сестры чупа-чупсом. Остановившись, чтобы перевести дух, он угрожающе тычет леденцом в мою сторону: — Чтоб первого пацана родила, смотри у меня. Хватит с меня уже принцесс в семье, я больше в куклы играть не буду. Шейн начинает нервно смеяться, хотя такой смех больше похож на кашель. Я испуганно смотрю на маму: — Как это выяснилось? Кор всё-таки налетает на медицинскую тумбу и опрокидывает плохо лежащий тонометр: — Упс... Виноват. Ну... Марк случайно проболтался. — Папа знает? Глаза Шейна темнеют. Мама подходит ко мне с другой стороны кушетки и осторожно присаживается рядом. — Да, дорогая, он знает. У меня в горле образуется ком. Я не могу представить себе эту сцену. Не-мо-гу. — И что он сказал? Кор безжалостно кричит откуда-то из противоположного конца комнаты: — Тебе цензурную версию или с возрастным ограничением? Мама поворачивается в его сторону: — Угомонись! Возьми Алию и спустись с ней в холл, проветритесь немного. А лучше найди отца и сообщи ему, чтобы навестил Ким через час. До моих ушей доносится очень тяжёлый вздох очень несчастного человека. — Пойдём, маленькая женщина, у них тут взрослые разговоры. Не особо церемонясь, Кор перекидывает Алию через плечо как куль с мукой и выходит в коридор, не удержавшись от того, чтобы не проявить свою бунтарскую сущность и слегка не хлопнуть дверью. Когда его шаги растворяются в невнятном потоке больничного шума, мои губы сами произносят эти слова: — Мне страшно. Шейн крепче сжимает мою ладонь. Мама смотрит на меня с непривычной для неё мягкостью: — Дорогая, я понимаю, как тебе сейчас непросто и насколько ты, должно быть, напугана. Это всегда немного страшно. Честно тебе признаюсь, что никогда не хотела, мягко говоря, чтобы моя дочь забеременела, не окончив школу, но тут уже ничего не поделаешь. Конечно, я немного рассержена, но в то же время понимаю, что не могу на тебя сердиться. Что случилось, то случилось. Решать тебе и Шейну. Ты можешь прервать беременность, и я ничего не скажу против. Но лично мне аборт всегда казался очень плохим решением, и ты это знаешь. Если решишь оставить ребёнка — я тоже ничего не скажу, но буду поддерживать тебя и помогать, если тебе понадобится моя помощь. Ты можешь родить ребёнка и оставить его в детском доме — возможно, когда-нибудь у тебя появится желание передумать и забрать его. Не смотри на меня так, мы всё уже обсудили с Шейном — он готов ко всему. И если хочешь знать моё мнение — я не против, — мама дарит Шейну тёплую улыбку. — Он устроит тебе гораздо лучшее будущее, чем мы с отцом. — Спасибо, Кларисса, — шепчет Шейн. — Но ты должна закончить школу и поступить в институт! — тут же добавляет она. — Ты должна получить хорошее образование. Если уж на то пошло, — она делает глубокий вдох, — я готова смотреть за ребёнком, пока ты будешь учиться, а Шейн — работать. Судя по удивлению в глазах Шейна, такой вариант у них ещё не обсуждался. — Это... очень самоотверженно... с вашей стороны. Я потрясённо смотрю на неё: — Мама, ты ли это? Она улыбается, но как-то по-новому, не как моя мама. А хотя, может быть, в этот момент она улыбается именно как самая настоящая мама... Я поворачиваю голову и легонько касаюсь щеки Шейна кончиками пальцев. В его глазах такая нежность, что я уже как дура радуюсь тому, что попала в эту дурацкую аварию. — Скажи, а ты хочешь этого? — спрашиваю я. Он не медлит ни секунды: — Я всецело на твоей стороне. Какой бы выбор ты ни сделала. — Нет, — я смотрю на него без тени улыбки, давая понять, что это очень важно для меня. — Дай мне честный ответ. Что думаешь именно ты? Ты хочешь этого? На этот раз его ресницы вздрагивают, словно он очнулся после долгого сна. Взгляд лениво поднимается от моих губ и надолго задерживается на глазах. — Да. Я обнимаю его за шею, надеясь, что он не успел увидеть, как я не могу сдержать слёз от переполняющих меня чувств. — Тогда и я хочу.