Дьявол у доски

Стоит мне появиться в дверном проёме, как я отчётливо ощущаю, что звуковой фон, сопровождавший занятие за дверью, сбавил громкость до минимума. Кабинет наполняет мёртвая тишина, и взгляды двадцати четырёх учеников обращены ко мне. И его тоже. Шейн Дэвидс сидит на учительском столе, по-турецки сложив ноги, его сегодняшнюю белую хлопковую рубашку с закатанными рукавами с большой натяжкой можно назвать официальной, так как её вырез опускается ему почти что до пупка, обнажая татуированную грудь и верхние кубики пресса. Его руки механически крутят небольшой кубик-рубика. Глубокий, беззастенчивый взгляд зелёных глаз осматривает меня с головы до ног, ненадолго задержавшись на уровне моей груди, где мокрая рубашка предательски высвечивает чёрный бюстгальтер. Сердце колотится как заведённое, у меня возникает убийственное ощущение, будто на мне совершенно нет одежды. Шейн криво улыбается чему-то своему, отводит взгляд, поворачивая голову в сторону класса и тихим, мягким голосом спрашивает: — Я что-то пропустил? Он улыбается, глядя в пол. Раздаются тихие смешки. Я неуверенно подаю голос: — Прошу прощения за опоздание. Меня задержали... Можно мне сесть? Кевин не может удержаться от остроумного замечания: — Я слышал, директор любит в это время принимать душ за ширмой в своём кабинете... Воздух сотрясает гулкое улюлюканье. — Очень смешно, Кевин, но я, кажется, спрашивал не тебя, — голос Шейна на удивление строг, он обращает на Кевина внимательный взгляд и продолжает вести со мной заочный диалог: —Что вас так задержало? Вас. Теперь мы на "Вы", значит... — Сильно испачкалась в столовой. Кевин прыскает, вмиг запрудив слюнями парту. Пару секунд Шейн сосредоточенно о чём-то думает, а затем его глаза снова встречаются с моими, отчего моё дыхание почему-то перехватывает. — Что ж, в следующий раз будьте аккуратнее, — сухо улыбаясь, он указывает рукой в сторону класса, разрешая мне сесть. В полнейшей тишине я прохожу вдоль длинного ряда парт посередине, сопровождаемая редкими взглядами вдруг потерявших ко мне интерес одноклассников, и занимаю своё любимое место на последней парте, вдали от всех. Перетаскиваю к себе стул с парты спереди, потому что у моей его нет. Сажусь, кладу сумку на стол, достаю блокнот, учебник, тетрадь и ручку, но голос мистера Дэвидса останавливает меня: — Сегодня нам не понадобятся тетради и учебники, Ким. Можете их убрать. Я осознаю, что всё это время он следил за мной. Почему же ему так нравится привлекать ко мне внимание? Стоп! Он сказал "Ким"? Да как же он... Когда я укладываю вещи обратно в сумку и принимаю нормальное сидячее положение, подперев рукой голову, молча ожидая продолжения урока, который я прервала, Шейн наконец поднимается на ноги, обходит свой стол сбоку и облокачивается на него, продолжая начатый без меня монолог: — Что ж, я обещаю подумать над вашей просьбой о проведении уроков на свежем воздухе по понедельникам. Итак, на прошлом занятии мы провели нечто вроде экскурса в наше с вами знакомство. Сегодня мне бы хотелось узнать, что вы, собственно, знаете об английской литературе. Ваш прошлый преподаватель отзывался о вашем классе... м-м-м, весьма нелестно... Что ж, он и вправду назвал вас безмозглыми баранами, и это удручает меня, потому что литература – вовсе не такой уж и сложный предмет и далеко не самый нудный. Лично я убеждён, что ко всему можно найти подход, надо лишь только понять, в чём заключается суть, а что можно отбросить, как ненужный мусор. Но для начала мне нужно составить представление хотя бы о приблизительном уровне знаний вашего класса, чтобы нам было, от чего отталкиваться. Я надеюсь, вы мне в этом поможете. Итак, начнём с банальных азов. Смею ли я надеяться, что все присутствующие в этом классе знают, кто такой Шекспир? Элементарный вопрос, в любой другой школе заставивший бы каждого ученика задрать кверху глаза, в моём классе отборных придурков вызывает долгое тупое молчание. Мне хочется со всей силы прижать руку к лицу. Безголовые тупицы. Тут никто и книжки ни одной за весь курс литературы не открыл, что о них говорить? Прошлый учитель, дохлый хлюпик Бенжамин Сарди, ставил всем удовлетворительные отметки, лишь бы его не били. Это бескрайнее море невежества, мой класс. Я тут же пойду и продам душу самому дьяволу, если хоть один из них сможет назвать хотя бы пять британских писателей. За исключением, может быть, Тома, который в этом году сдаёт литературу. Мистер Шейн, вы даже не подозреваете, в какую доисторическую пещеру забрели... Ожидание на его лице сменяется снисхождением. Мистер Дэвидс кривит рот: — Да бросьте, ребята. Что-то уж вы точно о нём слышали. Хорошо, посмотрим, — он берёт со стола журнал и открывает его на прошлых колонках о наших оценках. — Так, Кевин, приятель, я вижу, у тебя вполне нормальные отметки за прошлый семестр, даже одна четвёрка за контрольную. Давай, парень, иди к доске. Расскажи нам о любом шекспировском произведении, что ты читал. Я с каким-то тайным удовольствием наблюдаю за тем, как лицо Кевина мрачнеет, он нервно потирает вспотевшие ладони. — Может, не надо? — спрашивает он сухо, плохо скрывая надежду в голосе. Шейн легко пожимает плечами. — Не вижу никаких причин для того, чтобы тебе бояться, Кев, — спокойно произносит он. — Не беспокойся, я за это оценку ставить не буду. Давай, выходи, парень! Нехотя поднявшись со своего сидения, Кевин плетётся к доске и разворачивается лицом к классу. Его руки безвольно повисают вдоль тела, кепка сдвинута набок. Непривычно видеть его при таких обстоятельствах, потому что обычно ни один учитель не заставляет нас выходить к доске. Кевин мнётся. — Чё говорить-то? Шейн, стоящий рядом, боком к классу, скрещивает руки на груди и слегка откидывается назад. —Давай начнём сначала с того, что ты читал. Какое шекспировское произведение запомнилось тебе лучше всего? Кевин долго трёт нос, а потом в его сознании что-то щёлкает, и он выдаёт, радостный оттого, что хоть что-то смог найти в закромах своего расплавленного дерьма, на месте которого должны быть мозги: — А, ну, это, как его... "Ромео и Джульен"! Этого уже хватает, чтобы класс покатился со смеху. Я презрительно фыркаю. Брови Шейна слегка выгибаются, но он продолжает оставаться невозмутимым: — "Ромео и... Джульен?" — переспрашивает он. — Да, "Ромео и Джульен", — утвердительно кивает головой Кевин, ободрённый тем, что учитель его не поправил. Шейн старательно пытается сдержать смешок, отворачиваясь в сторону. — Ну так, и о чём же эта повесть, расскажи, Кев. Мне очень интересно. — Ну, короче, был Ромео. — Так. Ромео – это кто? — А хер его знает. Принц какой-то... — Принц? — Ага, принц. У него ещё родители богатые были. Король с королевой. — Ясно, — Шейн закрывает глаза и улыбается, так, чтобы Кевин не видел. — А в чём же заключается трагедия этой истории? — Несчастная любовь, — с умным видом отвечает толстяк. — Он втюхался в этого Джульена, а там, типа, как бы, восемнадцатый век на дворе, святая Англия и всё такое, педиков никто не признавал. А он ещё оборванцем был. — Кто? — лицо Шейна уже пылает от еле сдерживаемого смеха, он прикусывает кулак, но его ровный голос убеждает Кевина в правильности его речей. — Да Джульен этот! Он, кажется, был сапожником. — Сапожником? Я не могу смотреть на лицо Шейна — от одного взгляда на него, меня разбирает смех. Том с хохотом валится со стула. — Да, он его семье ботинки шил, и на балу они познакомились. Потом завертелось–закрутилось, ну, любовь, все дела... А потом их типа его брат застукал, и Ромео кастрировали. А он пошёл потом и убил Джульена. Вот. Я вижу, как Шейна трясёт, когда он смотрит в окно, чтобы успокоиться. Придя в себя, он глубоко выдыхает, поворачивается к Кевину и кивает: — Хорошо, Кев, спасибо. Ты молодец. — Правда? — радуется Кевин, получивший первое в своей жизни учительское одобрение. Шейн внимательно исследует свои пальцы, корябающие уголок деревянного стола: — Кевин, а ты куда поступать планируешь после школы, если не секрет? — К отцу на завод! — противно гыкает он и раздаётся тупым похрюкиванием. — Понятно. — Шейн поднимает на него взгляд. — Ладно, Кев, садись. Я поставлю тебе восемь. Класс мгновенно трезвеет, провожая недоуменным взглядом счастливого Кевина до его парты. Лицо Тома вытягивается от удивления: — Эй, да он же чушь собачью тут напорол! Кевин привстаёт с места: — Заткнись, придурок! Я всё правильно сказал! Мистер Дэвидс пожимает плечами со странной улыбкой на лице: — Он прав, Том. Он всё правильно сказал. Продолжим урок, парни. — Он поправляет рукава и небрежным жестом вздергивает ворот рубашки, отчего девчонки в классе сдавленно охают. — Кто-нибудь хочет ещё рассказать о своём любимом произведении, или сегодня Шекспир нам больше не откроется с новых сторон? Гробовое молчание. Ясное дело, никто не хочет выставить себя дураком. Потому что дальше "Ромео и Джульетты" больше ничего не знают. — Хорошо, мне хочется поговорить с отличниками, они у нас тут сидят молчат, — Шейн снова наклоняется к журналу. — Кимберли Лаундж. Можно вас к доске? Я мгновенно бледнею. Огромный ком в горле, успевший к этому времени рассосаться, теперь снова встал в глотке, перекрывая доступ кислороду. Я чувствую дрожь в коленях. Почему нельзя было начать с Тома? Нет, только не к доске. Пожалуста, не к доске! — Ким, вы будете отвечать? — Шейн смотрит на меня, и по какой-то необъяснимой причине мне кажется, что этот взгляд отличается от всех тех, какими он одаривает любого другого человека из моего класса. — Да у неё сегодня День Ступора! — Её укусил Человек-Тормоз! — Она весь день тупит! — Тихо, я сказал! — Шейн резко осаживает выкрики, и в классе мгновенно повисает такая тишина, которой не мог за столько лет добиться ни один учитель. Он обращает свой взгляд на меня. — Тебе нехорошо? — голос Шейна звучит уже мягче, мне кажется, в нём звучит забота. Я мотаю головой: — Нет-нет, всё в порядке. Я встаю со своего места и иду к доске. В первый раз за всю мою школьную жизнь вдогонку мне не несутся оскорбления и чьи-то нескромные комментарии. Уже одно это заставляет меня почувствовать себя уверенней. Однако я встаю рядом с мистером Дэвидсом, и под его настойчивым взглядом я опять начинаю нервничать. Шейн опускает руку в карман своих джинсов, другой подкидывая кубик-рубика. Его взгляд снова падает на мою мокрую рубашку, и я ёжусь от неловкости. Очевидно, расценив этот жест как озноб, Шейн тянется назад, стаскивая со стула свой пиджак и бережно набрасывает его мне на плечи. —Спасибо, — благодарю я, немного шокированная его неожиданной заботой. — Не стоит, — всё ещё подкидывая кубик, он продолжает смотреть мне в глаза. Я не могу прочитать по его лицу, о чём он думает. — Скажите, Ким... Или вас лучше называть Кимберли? Кто знает, вдруг вы сочтёте это слишком фамильярным? Я вспыхиваю, мгновенно понимая, о чём он. Всё ещё злится из-за того, что я тогда ударила его. Что ж, он имеет на это право. — Лучше Ким, — тихо выдыхаю я. — Ким... — задумчиво протягивает он. — Ким, что ты думаешь об их любви? — Ромео и Джульетты? — удивлённо спрашиваю я. — Ну, мы сейчас на уроке литературы и только что обсуждали именно это произведение. Не думаю, что я стал бы тебя спрашивать про Кейт и Лео или о Ганзеле с Гретхель. О да, он злится. — Что ж, — выдыхаю я, — я, несомненно, считаю её красивой и трагичной, однако мне кажется, что она в большей степени запретная. — Запретная? — удивляется Шейн, подкидывая кубик. — Это почему же? — Они оба были ещё слишком юны. Джульетте всего тринадцать, а Ромео — четырнадцать. Они же ещё дети. Взгляд мистера Дэвидса прожигает меня насквозь: — Ты считаешь, дети не умеют любить? — Нет, вовсе нет, — тут же поправляю я себя. — Просто, понимаете, они же действительно малы пока для любви, которую хотят... Ну, в физическом плане... — Ты имеешь в виду секс?— Шейн упорно не сводит с меня глаз, а я уже чувствую, как мои щёки заливает пламенем. Как он может быть таким спокойным? — Ты забываешься, — с каких пор он снова на "ты"? — Это средневековая Италия, положения о возрасте согласия ещё не существует. Пожалуй, жизнь в те времена была действительно проще, ведь любить было дозволено кого угодно и как угодно. Без рамок. Что-то со мной делается. Он явно не случайно вызвал на этот вопрос меня. С трудом представляю себе, как он так же смотрел бы на Тома, стой он на моём месте. — Но у них были родители... — напоминаю я о кровной вражде, глядя в пол. — Да, родители, — тихо соглашается он. Я поднимаю на него взгляд и вижу, что он смотрит куда-то в окно, погружённый в свои мысли. Кубик в его руках застыл. Через пару секунд он оборачивается, на его лице – сухая отстранённость: — Спасибо, Ким. Вы можете сесть.