Дьявол у доски

Мне это не нравится. Очень не нравится. Через двадцать секунд после звонка я обнаруживаю, что снова покидаю класс последней: удержать моих одноклассников от коллективных гонок всем стадом до школьной столовой, видимо, даже мистеру Дэвидсу не под силу. Шейн сидит на учительском столе и черкает что-то в своём журнале. Перекинув сумку через плечо, я поднимаюсь с места, на секунду закрываю глаза, делаю глубокий вдох и подхожу к нему. — Мистер Дэвидс, — начинаю я, радуясь тому, что голос меня не подводит, пряча мою неуверенность. — Можно Шейн, — бросает он, не поднимая на меня глаз.  — Мистер... Шейн, — запинаюсь я, когда он всё-таки обращает на меня внимание и криво улыбается одними губами. — Кимберли, если вы предпочитаете официальные старомодные обращения, то можете... — Нет-нет, — поспешно качаю головой я, чувствуя, как под его немигающим взглядом мгновенно теряю всю мою так тщательно построенную браваду. — Всё нормально. Простите. Воздух вокруг вдруг становится слишком плотным, он мешает мне сосредоточиться. Некоторое время Шейн блуждает по мне взглядом, мне кажется, в нём пляшут озорные искорки, его голос становится тихим и проникновенным. — Ты что-то хотела? Да, узнать, когда вы наконец-то определитесь с формами обращения! — Мистер Дэв... простите, Шейн, — я поправляю ремешок на сумке и мысленно молю госпожу Удачу, чтобы преподаватель мне не отказал. — Не могли бы вы разрешить мне делать работу по Шекспиру не с Кевином, а с кем-нибудь другим? Его брови изящно выгибаются в немом вопросе. — Я просто не очень-то с ним лажу... — добавляю я, утыкаясь взглядом в пол. Мне кажется, проходит целая вечность, прежде чем он отвечает. — Кимберли, — спокойно возражает Шейн, — кажется, я уже говорил по этому поводу с Кевином, разве вы не слышали? Ваши притирки меня не должны касаться, как и вашей совместной работы, собственно. Я не обязываю вас заглядывать друг к другу в гости и делиться конфетами на переменах, Ким. Это всего лишь совместные репетиции. Я смотрю на учителя и понимаю, что он даже не догадывается о том, как всё плохо. Какая-то часть меня, детская, обиженная, с отчаянным исступлением рвётся рассказать ему о том, что действительно происходит со мной в этом классе, о настоящем Кевине — Кевине, который живёт за чертой дозволенного, обо всех этих унижениях и невыносимой травле, о душе, которая висит на ниточке, что вот-вот оборвётся, наконец, о том, что я пришла на урок в мокрой рубашке не для того, чтобы произвести впечатление на нового молодого учителя, а потому что этот самый Кевин в очередной раз раскрасил меня красками с собственной палитры, на которой сегодня лежали спагетти с соусом. Но я знаю, что никогда так не сделаю... Разве он захочет выслушивать жалобы жалкой старшекурсницы, которая даже с родителями не может поделиться своими проблемами? Ему это надо? Он молодой парень, со своими заботами и проблемами, мои переживания ему даром не сдались. Да и сможет ли он после этого относиться ко мне серьёзно? В его глазах я буду выглядеть лишь как капризная бестактная дурочка, которой хочется, чтобы её пожалели. И как такой, как Шейн, может помочь мне?  Он не поймёт. Поэтому надежда в моих глазах гаснет и превращается в пепел, который плавно оседает где-то глубоко в сердце, дополняя уже давно скопившуюся там труху. — Ясно, — сухо отвечаю я, поражаясь собственному спокойствию. — Хорошо, я... Я всё понимаю. Извините. Не желая задерживаться ни секунды долее возле преподавательского стола, я разворачиваюсь и шагаю к выходу. Он хочет делать вид, что относится ко мне так же, как и к другим, но я знаю, что это не так. Я ему не нравлюсь, и это понятно. Молодые преподаватели зачастую склонны поддаваться соблазну поиграть со своими студентами в кошки-мышки, и в данном случае — я самая типичная мышка. Мышка, которая дерзнула бросить ему вызов и которая сейчас прячется в свою нору. Однако что-то удерживает меня, какая-то обида, смешанная с раскаянием и чувством долга. В дверях я разворачиваюсь и говорю: — Шейн, простите меня за ту пощёчину. Я не преследовала цели заинтересовать вас. Просто не только у вас бывают дерьмовые дни. Что-то меняется в его взгляде, он оборачивается в мою сторону и словно впервые меня видит. Его глаза сверкают подобно неогранённому малахиту, вечная ухмылка исчезает, брови задумчиво опускаются, слова застревают у него в горле, готовясь сорваться с губ. Я не жду и ухожу, оставив дверь открытой. — Ким! Ким, постой! Кимберли! — зовёт он, но я уже далеко. *** — Родная, почему ты ничего не ешь? — спрашивает мама, кивая на мою тарелку с нетронутыми равиоли.  Вилка в моих холодных пальцах трясётся, как старый трамвай. Темнота за окном сгущается, давя меня своей тяжестью. Голова наливается усталостью, в горле пересохло, один только запах еды вызывает тошноту. Мне хочется уйти в свою комнату, залезть в кровать, укутавшись одеялом, и тихо умереть.  Я не могу этого сделать, потому что мама поднимет меня даже мёртвую. — Я не голодна, — невнятно отвечаю я. Чтобы скрыть от родных, что меня трясёт, как от озноба, я отбрасываю вилку и прячу руки под столом. — Что-то ты бледная, Кимберли, — замечает отец, отрезая большой кусок стейка и накалывая его на вилку. — Что-нибудь случилось? Ох, как тебе объяснить, папа, со мной каждый день что-нибудь случается, да только не в моих силах справиться с этим... — Нет, всё в порядке, — я очень стараюсь, чтобы моя улыбка выглядела искренней. — Я просто устала. Пожалуй, я пойду в свою комнату... — Дорогая, ты не рассказала, как прошёл день в школе, — накладывая еду в тарелочку Алии, мама даже не смотрит на меня. — У тебя есть какие-нибудь проблемы? — Что? Нет, мам, никаких проблем. — А что там с новым учителем? Как его... мистер Дэвидс? Вы уже должны были с ним как следует познакомиться. Он хорошо ведёт свой предмет? Её неуёмная настойчивость объясняется тем, что она пытается скрыть неловкость, которую чувствует. Кора нет за столом. Он заперся в своей комнате от матери и даже не хочет видеть её. Ясное дело, что она старается делать вид, будто всё нормально. И я всё могу понять, однако сейчас её напористость вызывает у меня только раздражение. Я и без того вся на нервах от предстоящего испытания Кевином, от одной только мысли о том, сколько часов мне придётся провести, стоя рядом с ним, нанося жгучие удары хлыстом по своему терпению, меня тянет идти копать себе могилу. Мне сейчас не до семейных идиллических сценок. Поэтому я должна просто подыграть маме. — Да, он очень хороший преподаватель, — я пожимаю плечами, заставляя себя сделать глоток холодного сока.  — А что вы проходите? — не унимается мама. Она вытирает капли фруктового пюре со слюнявчика Алии и вряд ли вообще слушает, что я отвечаю. — Шекспира. Мам, можно я пойду? Я правда очень утомилась за сегодняшний день... — Встанешь, когда договоришь с матерью, — грозный голос отца пресекает мои мысли о побеге. — Вечно ты норовишь улизнуть. Кимберли, мы и так тебя почти не видим, неужели ты так занята, что тебе сложно уделить хотя бы пять минут своим родителям?  Я мысленно говорю Кору большое циничное "спасибо" и обращаюсь к матери, еле сдерживаясь, чтобы не закатить глаза: — Мы начали повторять всю школьную программу, чтобы как следует подготовиться к итоговой контрольной. — Это хорошо, — мама наконец-то обращает на меня взгляд своих больших серых глаз и скрещивает руки на груди. — Ты сказала ему, что прошлый учитель освободил тебя от сдачи курсовой? Я чувствую, как мой желудок делает кульбит. — Нет. Он... Мам, у него другие методы, он отменил курсовые, мы будем делать сценки в парах. — Сценки? — мамины глаза недоверчиво щурятся. — Да, мы будем представлять их на конкурсном соревновании... — И кто взял тебя в напарники? Взял, ага... Если бы меня кто-то выбрал, я бы уже была на небесах от счастья, а не тряслась тут, сидя за ужином.  — Мы не выбирали, нас распределили, — отвечаю я. — Мне в пару достался Кевин Луиджи. Мама хмурится: — Этот полный такой мальчик, да? Кажется, у него не очень хорошая успеваемость. Милая, почему бы тебе не попросить делать эту работу с Томом? Ещё лучше... Беда в том, что моя мама, как и миссис Браун, до сих пор считает, что мы с Томом не разлей вода, и их не смущает тот факт, что мы уже семь лет как не ходим друг к другу в гости и не созваниваемся. Такая «дружба» кажется им правильной, чуть ли не идеальной, потому что у нас с Томом хорошие показатели успеваемости и почти одинаковый уровень знаний, и мы не грозим утянуть друг друга на дно. Кор как-то проговорился мне, что они даже обсуждали, какие платья наденут на нашу свадьбу. Между собой они дружат, словно лучшие подруги, делятся рецептами домашних пирогов и приглашают друг друга на праздники. Они не знают, как изменились мы с Томом и как много между нами пробежало чёрных кошек, каким жестоким и самодовольным сделался он, и какой замкнутой стала я. К слову, ни я, ни Том, так и не осмелились опровергнуть их замечательные иллюзии на наш счёт.  — Распределение было строго в алфавитном порядке, поменяться нельзя, — мои слова звучат уверенно, но в мыслях крутится змеиный голосок Лесли и кривая улыбка Шейна.  Мама поджимает губы: — Что ж, ладно. Как у Тома дела? Всё, с меня хватит. — Господи! — я хватаюсь за голову. — Мама, почему ты не напомнила мне, что я должна отослать сочинение мистеру Дэвидсу?! Мама в растерянности мотает головой: — Милая, ты меня ни о чём не просила! — Ну как же, сегодня утром... Отец подаёт голос: — Почему мать должна всё помнить за тебя? Я вскакиваю из-за стола: — Прошу меня извинить. Я должна успеть сдать до десяти часов. Спасибо за ужин. Я лечу в свою комнату, стараясь не обращать внимания на родительские замечания  — «Опять она убегает!», «А тарелки кто за неё мыть будет?», «Никогда с ней не поговоришь по душам!». Остановившись в коридоре, тихо стучу в дверь: — Кор, это я. Открой. После недолгого копошения раздаётся резкий щелчок, и дверь открывается, пуская меня внутрь. Мелькает светлая голова Кора. Брат закрывает за мной дверь и снова проворачивает замок.  — Мог хотя бы к ужину выйти, — мягко упрекаю я его. — Ты не представляешь, как мне становится трудно с ними, когда ты устраиваешь подобные демарши. Кор фыркает, гасит свет и забирается на верхнюю койку нашей двухъярусной кровати. Я прямо в одежде падаю на свою койку и закидываю руки за голову, уставясь на деревянные перекладины, удерживающие матрас верхнего спального места. Комнату освещает тусклый бледно-синий свет вечернего сумрака, льющийся из небольшого открытого окна. Лёгкий ветерок мягко колышет белый тюль, отчего на стену отбрасываются причудливые тени от проезжающих по улице немногочисленных автомобилей. В углу на столе Кора тихо гудит никогда не выключающийся ноутбук. Моё волнение куда-то улетучивается, туман обыденной паники рассеивается, и я чувствую, как моё закоченевшее тело постепенно оттаивает и расслабляется. — Я не понимаю, Ким, откуда у тебя столько терпения, — тихо произносит Кор, и я поражаюсь обречённости в его голосе. Тринадцатилетние подростки так не вздыхают. — Ты о чём? — спрашиваю я будничным тоном, чувствуя, как внутри всё переворачивается наизнанку. — Да обо всём. О родителях. О школе. О том, как нас контролируют. — Кор поворачивается на бок, лицом к комнате, старая кровать под ним издаёт знакомый характерный скрип. — Неужели тебе не опостылело, что родители вечно суют свой нос во все твои дела? Со мной-то ещё куда ни шло, у меня пока ни экзаменов, ни выпускных не предвидится, я им не очень-то интересен, до поры до времени. Хотя тоже, видишь, пытаются мне указывать, с кем мне дружить. Но с тобой мама просто готова жить в одном теле, чтобы отслеживать каждый твой шаг. То не делай. Это этому скажи. Туда не ходи. Туда запишись. Что проходили сегодня? А завтра? А десять лет назад? Ким, я бы застрелился... Я ощущаю, как холод вновь заполняет мои вены и артерии. Боже, до чего он прав. Как же он меня понимает... Кор продолжает: — Я устал, Ким. Вот честно — устал. Я чувствую себя дряхлым стариком. Я как дед в доме престарелых — кругом одни смотрители и ничего нельзя. Папа на днях сказал, чтобы я выкинул все свои краски и кисти к чертям собачьим... На журналиста будут меня натаскивать... Я слышу слёзы в его голосе, и моё сердце сжимается от боли. Я приподнимаюсь на локте и стараюсь придать своему голосу как можно более бодрый тон: — Кор, это он не всерьёз, ты же знаешь. Он просто разозлился на тебя за то, что ты маму из себя вывел. Не переживай, они так следят за нами не потому, что хотят сделать наши жизни труднее, а потому что действительно волнуются за нас... — Ну конечно! Ты сама веришь в то, что говоришь? — горько хмыкает брат, и я замолкаю. — В жопу пусть засунут себе своё волнение... — Кор! — Ким, не обманывай себя. Они делают из нас образцово-показательных роботов, чтобы поднять свой авторитет. Им насрать на наши жизни, на то, что мы действительно любим, что нам нравится и чего мы хотим. «Выбрасывай свою мазню к чертям собачьим! Тебе тринадцать лет, Корин, а у тебя на уме только рисунки да футбол! И кем ты будешь? Нищим художником? Побираться по подземкам и пить из луж?» — брат настолько близко копирует отцовский голос, что мне становится не по себе. — Кимми, я больше не могу с ними, я хочу повеситься. Ужас захлёстывает меня гигантскими волнами. — Корин, не смей говорить такие вещи, — моё волнение пробивает брешь в голосе, отчего он становится нетвёрдым и звенящим. — Ты прав, родители многого не понимают и не хотят принимать, но ты никогда не должен сдаваться. Что бы они ни говорили, занимайся тем, что тебе действительно нравится, и просто делай своё дело. Хотят, чтобы ты пошёл по стопам дяди Бена — пускай, иди в журналистику. Но рисование не забрасывай. Кор, у тебя действительно здорово получается, и я говорю это тебе не потому, что я твоя сестра, а потому что правда так считаю. Я верю, что из тебя получится отличный художник.  Долгое время Кор молчит. Когда он подаёт голос, горечь в нём ещё не проходит, но его звучание уже более спокойно: — Ким, ты сама-то хочешь на адвоката? Нет, Кор, нет... Я всеми фибрами души ненавижу то, чем занимаюсь сейчас, эти треклятые курсы, этих репетиторов, эти дополнительные предметы. Ненавижу так, как буду ненавидеть свою работу. Я не знаю, чего хочу от жизни, но твёрдо знаю, что не этого. И ты не должен слепо подчиняться. Ты ещё ребёнок и заслуживаешь счастливого детства с кучей шишек, набитых старым футбольным мячом, горами видеоигр, пройденных вместе с шальными друзьями, палаточными походами с ночёвками под открытым небом и горой мороженого, от которого будет болеть горло и ты будешь заболевать, чтобы со спокойной совестью пропускать недельку-другую занятий, валяясь на диване и радуясь новому телевизору. Я горжусь тем, что ты выказываешь отпор. Горжусь, что ты — не робот. Не как я. Но я не могу тебе этого сказать, потому что тогда ты сильно расстроишься и ещё больше разочаруешься в наших родителях, а я так не хочу, чтобы тебе было больно... — Да, Кор. Я хочу на адвоката. Повисает недолгое молчание. Он медленно выдыхает: — Что ж, хоть кому-то из нас повезёт... Он выбрасывает руку, и она падает, свисая с кровати, безвольно поникнув в воздухе. Это наш тайный жест, которым мы пользуемся в особо тяжёлых случаях. Доверие и поддержка. Я тяну свою руку вверх, и наши пальцы переплетаются. Тепло его руки согревает мою ледяную ладонь, и я легонько стискиваю его пальцы, а он сжимает мои в ответ. Это тоже знак. Он означает «всё будет хорошо».