123456789

      Она прибыла ровно за секунду до того, как захлопнулась дверь в кабинет её начальника. Ещё через секунду щёлкнул замок и включился свет. Кто не успеет — тот останется снаружи, ожидая «разумного телесного наказания», попросту говоря — порку. Девочка знала, что ещё точно через 10 секунд начнётся ежедневное нудное сообщение о том, что все такие, как она, должны начать уборку в кабинетах хозяев, поэтому быстро натянула наушники и включила музыку.       Ей не нравилось, как их называли официально — «помощник секретаря-референта». Безвкусно, длинно и, главное, бессмысленно, потому что ничем «секретарским» они не занимались. В основном это был так называемый офисный планктон — просто те люди, которые ничем не выделяются и особенно не горят желанием делать что-нибудь полезное.       Их часто можно было видеть в Институте — они обычно снуют туда-сюда с очень озабоченным лицом, изображая бурную деятельность, чтобы у них никто не захотел ничего попросить, но, к их величайшему сожалению, все остальные работники уже давно вычислили их поведение и то и дело останавливали их затем, чтобы они сбегали за кофе, передали любовную записку, вытерли со стола… Конечно, иногда какой-нибудь секретарь-референт, которому они помогали, давал им что-то позначительнее, но только в самом крайнем случае — несколько раз бывало так, что письмо с важной информацией попадало в руки совсем не тому, кому следовало, что уничтожитель безжалостно сжирал то, что нужно было распечатать, и всё в таком же духе.        С каждым годом их становилось всё меньше, и каждый из них в душе трепетал, что скоро настанет и его очередь. Никто не знал, куда девались те, кто перестал быть нужным обществу. У каждого было своё мнение на свой счёт, и вначале ей было очень интересно послушать, что думают на эту тему, но вскоре это ей надоело, потому что рассказывали такие небылицы, что хоть уши затыкай. И причём ладно бы небылицы — некоторые сочиняли целые страшилки, лучшие и ужасающие из которых ходили по Институту, как легенды.        Например, одно время все поголовно верили в то, что из неугодных делают пищевые продукты и каждый раз всем коллективом молились за погибшие души, садясь за стол. Высшему Начальству это надоело, и оно пригрозило поступить так с каждым, кто хоть ещё раз коснётся этой темы. С тех пор об этом шушукались на каждом углу, но никаких влияний на работу это не оказывало, и все остались довольны.        Девочка же сама считала, что ничего необычного с неугодными не делают — просто увольняют, а дальше пусть сами думают, что делать. О том случае, что выгонят её, она старалась не думать, тем более что её держали здесь практически только из жалости, и эти мысли только мешали жить. Она была единственным несовершеннолетним помощником секретаря на данный момент, поэтому все остальные тешили себя мыслью, что уж на этот раз точно выгонят её - её, а не себя любимого. Некоторые особо остроумные дарили ей носки, говоря со смехом, что она теперь «свободный эльф», но она вообще не понимала, о чём идёт речь, чем постоянно вызывала взрывы хохота. Может, именно поэтому ей дали прозвище «эльф-домовик», а может, ещё и потому, что она была меньше всех, бегала быстрее всех и её легче всего было поймать и навешать какие-нибудь дела, которые лень делать самому.       Не то что бы ей это сильно нравилось, но её хотя бы не звали по номеру и не спрашивали каждый раз, не хочет ли она продать его кому-нибудь богатому. Подумаешь, повезло! Ну, цифры по порядку, ну и что?! Какая разница, какой у тебя номер, если это всё равно номер, а не имя? Уж лучше прозвище, тем более, говорят, что эльфы очень красивые, мудрые и что их все любят.       Итак, она скинула довольно тяжёлый рюкзак на пол, положила на него куртку, оставшись в ярко-синей, прямо-таки нахально бросавшейся в глаза майке, и приступила к своим обязанностям. Отлынивать бесполезно — замечали любой недочёт. Даже за одну-единственную самую дальнюю полку, которую она не вытерла, ей устроили строгий выговор, и экспериментировать дальше как-то совершенно расхотелось.       За то время, как она вымыла тряпкой со средством, разъедающим руки, пол, как раз кончилась песня, и она, как обычно, начала напевать себе под нос. Не сказать, что у неё был красивый голос — тонкий, противный, одним словом — девчачий, но по нотам она попадала, может, потому, что знала эти песни чуть ли не с рождения, а петь их начала, как только научилась говорить. Песни, которые она подцепила недавно от сотрудников, получались у неё несколько хуже. «Ну ничего, ещё несколько лет — и вообще всё на свете перепою, да так, что все с кресел повалятся», — думала она, смахивая пыль со стола. Та упала на пол, и девочка с досадой осознала, что опять совершила обычную свою ошибку — вымыла пол до того, как протёрла стол. Немного злая на саму себя, она закончила со столом, полками и снова взялась за тряпку.       По истечении часа дверь раскрылась, и в кабинет вошёл начальник, как всегда, чем-то недовольный. Обнаружив сопящую на диване Домовика, он поморщился и окликнул её по номеру. Она моментально вскочила и отвесила ему поклон, согнувшись почти на 90 градусов. Этикет не позволял поднимать голову до того, как начальник даст добро, да и если бы она захотела, вряд ли она смогла двинуться с места от страха, поэтому она быстро проговорила, не меняя положения:       - Простите меня, господин! Я допустила ужаснейшую ошибку, уснув на вашем диване. Я сейчас же…       - Тихо, не верещи, — остановил он её и зажал рукой ухо. — У меня и так голова болит, а тут ещё ты… На первый раз прощаю, можешь быть свободна.       - Спасибо! — сказала девочка, поклонилась ещё раз, схватила все свои монатки и вылетела наружу, не веря своему счастью. Повезло так повезло! За такое неуважение могли и выгнать в шею, хорошо, что начальник явился на работу уставший. Отдышавшись и успокоившись, она направилась переодеваться в форму, надеясь, что и сегодня придёт раньше всех и успеет спокойно сделать все свои дела. По пустынному Институту раздавались её шаги — как всегда, вовремя пришёл только Иннокентий. Остальные его состатусники кичились тем, что они начальники, и обязательно опаздывали на несколько десятков минут, подчёркивая свою независимость, за что девочка была несказанно им благодарна, ведь таким образом они обеспечивали ей несколько минут спокойной жизни.        «Вообще мне повезло не только сегодня, — сказала она себе, открывая дверь в раздевалку. — Хорошо, что Иннокентий всё ещё помнит о моей маме и том обещании.» Он был чуть ли не единственным, кто относился к ней не то что бы хорошо, но сносно. Может быть, он надеялся, что она вскоре порадует его такими же талантами, какие были у её мамы, и именно поэтому показывал ей, как проводятся эксперименты, зачем они, что он сейчас изучает, а пару раз даже позволил посидеть на конференциях, проводящихся в Институте, на которые съезжались учёные всего мира, чтобы опубликовать статью. Когда ей было что-то непонятно, он вздыхал, закатывал глаза и принимался объяснять ей, что, как и почему. Эти минуты были лучшими в её жизни, хотя она не всегда усваивала то, что он хотел ей сказать.       Правда, как она была Эльфом-Домовиком, так им и осталась, и все его старания, как ей казалось, были напрасны. Когда она рассказывала то, что слышала, своему брату, учащемуся в лучшей школе города, он всегда понимал, о чём идёт речь и с сияющими глазами говорил, что учёные несут свет будущему человечества, и ей было стыдно, что она не может полноценно принять то, что говорит ей начальник, потому что она, в отличие от брата, не только не всегда понимала, про что ей объясняли, да ещё и не могла взять в толк, зачем вообще всё это нужно.        Это подталкивало её к разным подвигам — например, она всегда старалась при первом попавшемся случае прошмыгнуть в Библиотеку Института и найти там либо статью, либо книгу о том, что её интересовало. Иногда ей приходилось в прямом смысле шпионить за учёными, если речь шла о какой-то секретной информации. Пару раз она даже осмеливалась напрямую задавать вопросы, и иногда это даже кончалось вполне успешно, пусть за спиной смеялись её невежеству.        То, что ей особенно нравилось, она записывала в специальную тетрадку, лежащую в секретном месте — под половицей в их с братом каморке. Стоит ли вообще говорить о том, что половина того, что там написано — государственного уровня секреты? Вторая же половина была заполнена практически уровнем школьной программы, но если бы вдруг эту тетрадку нашли хоть даже и какие-нибудь мелкие ошмётки какой-нибудь незначительной власти хоть над чем-нибудь, то это грозило тюрьмой, и причём не только ей, а ещё и всей её семье и близким друзьям в придачу, но всё-таки она не могла представить себе, что кому-нибудь попадёт столько вожжей под хвост сразу, что он побежит обыскивать комнатку на девять квадратных метров, даже не запертую на замок.       Переодевшись, она направилась обратно.