we are about as subtle as an earthquake

«Только, милый брат, Не будь как грешный пастырь, что другим Указывает к небу путь тернистый» У. Шекспир – Гамлет, перевод М. Лозинского

xii. Пуля извлекается легко и быстро, но рана очень глубокая. Пьетро не может даже стоять без их поддержки. - Никогда больше, - говорит он, глядя на Лорну и пулю у неё в руках. – Это худший опыт в моей жизни – а ведь я притворялся нормальным на физ-ре почти двенадцать лет. Он улыбается, но Ванду это не обманывает– он бледен, словно превратился в призрака. - Ты живешь поблизости? – Ванда обращается к сестре (божебожебоже-) с надеждой в голосе. Она оценивает риск нахождения рядом с местом засады. Утром это место будет кишеть Очистителями. Вестчестер близок настолько, что они буквально слышат его запах. Их могли бы незаметить – но увы. Пьетро тяжелый, но Лорна не жалуется. Волосы на её макушке неоново-зеленые, яркие в свете уличных фонарей до рези в глазах. - Я знаю кое-кого, кто может помочь. Он помог мне спрятаться после - Она резко остановилась. И Ванда еле-еле удерживается от вопроса, потому что в этом освещении она поражается, насколько молодо выглядит Лорна, насколько она юна. Тринадцать – это ещё детство, и под всей этой сажой, грязью и решимостью она всё ещё была ребенком, которому пришлось рано повзрослеть. Это напомнило Ванде, что, в отличие от них, она была в бегах месяцами. Так что вместо того, чтобы вытягивать из Лорны продолжение, она говорит: - Хорошо. - Да, - вмешивается их брат. – Физ-ра – просто боль в заднице. Затем он теряет сознание. xiii. Он приходит в себя от вони. - Господи ты Боже мой, - требуется немало усилий, чтобы преодолевать рвотные позывы. – Тут кто-то умер? Тут очень темно. Настолько темно, что сердце замирает. Его тащат через что-то мокрое, примерно по колено, и где-то близко или далеко (он не уверен, ориентирование в темноте никогда не было его сильной стороной) капает вода. Слева от него кто-то хрипел, справа – глубоко дышал. - Ванда? - Я здесь. Мы в туннелях. - Что за туннели? – тупо переспрашивает Пьетро, но на самом деле он не хочет услышать ответ, потому что он вроде как его знает. И не хочет подтверждения. - Мы в канализации, чувак, - пропела Лорна. – Опасайся крыс. - Господи, - он чувствовал себя так, будто был готов выблевать сам воздух. Что ж. Счастливы те, кто не знают дерьма. В прямом смысле. - Как ты можешь видеть? Он почувствовал, как человек слева от него – это Ванда – пожал плечами. - Я просто знаю. Как будто их образ есть у меня в голове. Хоть они и обсуждали это много раз, столь явное разнообразие сил Ванды никогда не переставало его удивлять. Он помнил, как Ванда поджигала различные вещи, когда была злой или уставшей; он помнил, как однажды он нашел её парящей во сне – это было на рождественских каникулах, когда им было по двенадцать. Когда Брайан Лакост попытался схватить её за задницу в прошлом году, Ванда запаниковала, но прежде чем Пьетро успел моргнуть и избить урода, Лакост просто исчез. В течение недели Ванда искренне верила, что она просто пожелала, что бы он перестал существовать. Она не могла перестать плакать; но затем Лакост, как сказали его родители прессе, появился где-то в Польше в чем мать родила. Эту новость довольно подробно транслировали в польских газетах, ещё и с изображениями. Лакост больше никогда не появлялся в их школе. Ванда всё ещё чувствует себя неловко, когда вспоминают эту историю, а Пьетро притащил домой одну из газет с этой статьёй – так, на всякий случай. А теперь ещё и навигация в темноте. - У тебя есть ночное зрение? – любопытствует Лорна. - Я не знаю, - вздыхает Ванда. – Да и имеет ли это смысл? - Чёрт возьми. По крайней мере, они не встречают крыс. xiv. Наконец, после нескольких часов (или не часов – это трудно было определить), они наконец-то увидели свет в конце туннеля. И голоса. Людские разговоры сливались в единый шум. Это успокаивает – к тому же, воздух становится теплее. И всё же Лорна всё равно останавливается. - Ладно, - она заметно нервничает. Она боится? –В общем, это подполье мутантов. Они называют себя Морлоками. Мы можем остаться здесь ненадолго, и они помогут нам, но я не думаю… Ванда сжимает его руку. Он догадывается, что она делает то же самое с Лорной, потому что девочка тушуется. - Ты не сказала им? - Нет, - тихо отвечает Лорна. Затем она прочищает горло и выпрямляет спину. – Ну что сказать? Это не то, как он - Девочка проглатывает окончание фразы. Ванда снова протягивает руку, но на этот раз она обнимает Лорну, и неясный свет очерчивает их нескладные силуэты. Пьетро в голову приходит мысль, что они цепляются друг за друга, как деревья можжевельника у них дома в саду. Что-то в его груди сжимается. Возможно, его сердце. Затем наступила огромная пауза, во время которой, касалось, сам воздух потемнел.Голоса звучали чуть громче, чуть ближе – хотя, возможно, просто между ними повисла тишина. - Непередаваемый опыт, правда? – шепчет Ванда. У неё очень тихий голос, и она сама как будто застыла. - Он… - сглатывает Лорна. Никто из них до сих пор не вспоминал об этой проблеме – она была словно слон в комнате [1]: огромной, но никто из них до сих пор не взглянул на неё. Лорне просто не с кем было поговорить об этом, а они с Вандой были слишком потрясены и слишком заняты побегом, чтобы думать о чём-либо ещё. - Он… - повторила она, но тут что-то зашелестело и волосы на голове Пьетро зашевелились от тревоги. - Ты боишься?[2]–голос позади них раздался абсолютно внезапно. Пьетро коротко вскрикнул. Лорна подпрыгнула и в результате упала прямо в воду, едва не утянув за собой Пьетро и Ванду. Его близняшка не сдвинулась с места, однако он почувствовал, что вода вокруг неё похолодела. - Твою мать, Калибан, - Лорна сплюнула в канализационную воду. Она явно промокла до нитки. – Почему ты, черт возьми, это сделал? Человек – или существо – по имени Калибан издал неопределенный шум. Этот шум можно было бы назвать смехом, однако больше он больше походил на то, что кто-то трясся всем телом, одновременно наступив на запищавшую мышь. Пьетро почувствовал, что и Ванда, и Лорна приблизились к нему. Он привык к запаху, но не очень-то привык к страху. Глаза у Калибана большие, желтые и прозрачные, словно бы он мертв или всемогущ – или то и другое сразу. Он смотрит на них очень долго. Если он попытается дотронуться до кого-нибудь из нас, клянется себе Пьетро, я ударю его прямо между ног. - Придите же, о вы, Трое Царей из далеких земель,[3] - сказал наконец Калибан. – Войдите в это великое царство тьмы, Империю Морлоков для проклятых и обезумевших! Придите же, если не боитесь света! После этого он – не то, чтобы ушел, скорее, ускользнул – так же быстро, как появился. На мгновенье они окаменели. - Что он, блин, сделал? Пьетро не добавил более очевидный вопрос, который так и вертелся на языке: этот парень сумасшедший или как? - Он искал пищу, - дрожь Лорны видна даже в этом скудном освещении. – Он, знаешь, ест сырых крыс. - Ну кончено же ты ешь крыс, правда же? – Пьетро балансировал на плечах сестер. – Поскольку тебе пришлось заниматься с нами, потому что мы к тебе приперлись, можешь съесть мою долю. - Тебе не кажется, что он может нас слышать? - Здесь нечего слышать, Ванда. И вообще, что нам могут сделать так называемые «Морлоки»? Они звучат как расформированная рок-группа 70-х, которые сидели на героине и любили одеваться в кожу. Лорна только было открыла рот, когда они услышали странный мотив. - Идите, идите же, дети, у Калибана готов стол, у Калибана накрыт стол! Они стонут, уставшие до костей, но всё равно начинают идти к свету. xv. Где-то за пределами Вашингтона, недалеко от Уитон-Гленмонта, Марья Максимофф вместе со своим мужем, Лютером, готовится уехать из своего дома. По крайней мере шестеро специальных агентов ждут, когда они покинут дом (может быть, на очень долгое время), чтобы дать письменные показания в Службе национальной безопасности. Марья немедленно позвонила своему адвокату. Она отправила Сюзанну к своей сестре в Арлингтон на время, пока их не будет дома. Лютер по-прежнему был недоволен сложившейся ситуацией: как будто его плохое настроение чудесным образом могло помешать федералом забрать их. Домашний арест был ужасной штукой. Они даже не позволяли Сюзанне выйти в сад. - Нытьё не поможет, - сказала тогда Марья Лютеру. - Помощь им в побеге – тоже, - огрызнулся Лютер, но, должно быть, что-то убийственное было на её лице, потому что больше он эту тему не поднимал. И вот, наконец, этот день настал. И как любая предусмотрительная мать и жена, Марья собрала в их путешествие только самое необходимое: деньги, документы, одежду, туалетные принадлежности. А поскольку Марья многое повидала и воспитала двух детей, которые не были её родными детьми, но которые были (и являются) её родными детьми, она прячет в укладке начищенный и заряженный Кольт брата – потому что о дорогих вещах нужно заботиться тщательно и постоянно. Она прожила так всю свою жизнь. Это произошло так быстро, что она едва успевает это осознать. Позже, когда её спросили об этом инциденте, она ответила: «Я не могла в это поверить». И поскольку она не могла в это поверить, Марья Максимофф, сильная женщина, но женщина, привыкшая к разным чудесам, просто ничего не могла поделать с тем, что произошло. Она выглянула в окно в последний раз. Агенты сказали, что они едут всего на пару дней, но у Марьи было ужасное чувство – оно было с тех пор, как она отпустила Пьетро и Ванду – что у них на глазах развернулась чудовищная катастрофа, но они ничего не могли с этим поделать. Когда она выглядывает наружу, один из агентов – самый низкий – поднимает правую руку. Пора идти. - Лютер! – крикнула она. Из дома послышалось ворчание. – Мы идем! К тому времени, как она добирается до входной двери, все агенты связаны в какой-то живой узел. Их подвесили за запястья, а на их лицах не было ничего, кроме муки и паники. Один из них плакал. Ещё один потерял сознание. У третьего открыт рот – и это было бы даже забавно, если бы не вспенившаяся на его губах кровь. - О Господи, - это Лютер, её муж, всхлипывает где-то позади неё, но его стоны воспринимаются как фоновый шум. – Сжалься. Очень спокойно – должно быть, это шок – Марья пытается разглядеть сквозь лучи солнца, что связало этих агентов вместе. Но, прежде чем она успела рассмотреть как следует, она замечает что-то, что заставляет её разум отключиться. Точнее, кого-то. Мужчина пересекает улицу, вообще не обращая внимания на живую люстру, которая украшает их лужайку. Он одет в аккуратный костюм, но сейчас он стал ещё старше: более уставший, чем его показывали по телевизору. Старше, острее и злее. Что бы подумала Магда? Что бы сделала Магда? Когда он подходит ближе, Лютер открывает и закрывает рот, задыхаясь, и Марья молится, чтобы он не сказал что-нибудь глупое, потому что в её голове одна-единственная мысль: Магда мертва. - Нам нужно поговорить, - говорит Эрик Леншерр, и пересекает порог, очень внимательно рассматривая стертый коврик.