Your name is Jaime

Недобитки ползали среди каменных глыб, оставляя за собой багряные дорожки, и ругались на чем свет стоит, сплевывая сгустки крови. Они являли собой прелестную картину, композицию которой, однако, необходимо было менять. Джейме придавил пяткой грудь Робера. — Только попробуй, Ц-цареубийца! — пропищал он, пытаясь скорчить самодовольную мину. Однако всякие признаки бахвальства мгновенно улетучились, когда Джейме исступленно захохотал, обратив к нему гневно сверкающие глаза, в которых не осталось почти ничего человеческого. Удары рукоятью меча, посылаемые в рожу Робера, приносили не только удовлетворение, но и невообразимую боль. Перед взором Джейме как наяву представало плоское веснушчатое лицо, проминаемое увесистыми кулаками и изрытое тропинками из рыцарских, девичьих слез. Слух снова резали протяжные крики, сжигавшие душу дотла. И тем интенсивнее была боль, которую он причинял недобитку с кровавым месивом вместо головы, тем сладостнее были омерзительные вопли. Ты ответишь. За каждый ее выдранный волос. За каждую ее ссадину. За каждую пролитую ей слезу. Робер утопал в багровой луже, конвульсивно дергал культей и ртом, выдавливая слова унизительной мольбы. Все это время Джейме беспощадно сверлил недобитка хищным взглядом. Зубы его ощерились, точь-в-точь напоминая львиную пасть. О, как же он истосковался по страху, вселяемому во врага, по крови, поившей сталь меча! В конце концов Робер не выдержал безмолвной пытки и закатил глаза. Все его члены неподвижно застыли. — Нужно было выбрать столб покрепче, — процедил Охотник, приподнимаясь на одно колено. — Вы в самом деле думали, что сумеете удержать на привязи льва? Ах да! Ваши дубинные башки обделены органом, предназначенным для этого. Вы решили, что калеке не хватит одной руки, чтобы свернуть вам шеи. Решили, что можно безнаказанно пытать невинную девушку, оправдываясь призрачным планом… Уста источали грозный рык, изумрудные глаза полыхали диким огнем, золотые кудри были всклокочены подобно гриве. Зубы превратились в клыки, с которых медленно капала слюна, пальцы обросли длинными когтями. Даже сквозь слои вареной кожи и ржавого железа было заметно, как трясется Охотник. Трехлапый лев накинулся на него, опрокидывая на пол. Отточенный клинок беспорядочно блуждал меж рядами кольчужных колец, распарывая их и выплескивая алые фонтаны из глубоких порезов. — Твою шлюху это не спасет… — прохрипел главарь недобитков, выкатив зенки в предсмертной корче. Покуда меч медленно увязал в поганой плоти, мохнатые брови дугами ползли вверх, а через ротовую щель выбрасывался багровый водопад. — Вот так мстят львы. Ты еще вспомнишь меня, ублюдок, когда будешь жариться со своей женушкой в Седьмом пекле. Джейме вынул окровавленный меч из Охотника и выволок два трупа на улицу, где их сразу облепили вороны. Из-за пожара, еще не стихшего внутри него, совершенно нагой мужчина почти не чувствовал холода. Он вернулся, отстегнул пояс с ножнами и отделил от своей рубахи куски ткани, завернув в них комки снега. Чуть оттеснив край плаща, Джейме принялся прикладывать их к ушибленным местам на неподвижном туловище Бриенны и аккуратно промывать гнойную рану. От талой воды пальцы задубели и перестали сгибаться. Ланнистер стиснул зубы. Он не привык о ком-либо заботиться и не думал, что когда-нибудь ему доведется это делать. Нужно было сменить безумие мести на нежность, неистовый гнев на мягкость, львиную дикость на ласку… Но способен ли он отыскать это среди жалких чувств, выплюнутых буйным вихрем? Если бы я только мог взгромоздить на себя всю твою боль… Оторвав еще одну полоску от рубахи, Джейме окунул ее в остывшую воду, присел на край скамьи подле Бриенны и стал плавными движениями обрабатывать глубокий ожог на груди. Она выгнулась дугой и поморщилась, глухо застонав. Сердце камнем ударилось о ребра, и Джейме наклонился к ней, повинуясь стремительному толчку. Он начал жадно обдувать красную полосу на груди, отложив тряпку в сторону, и дыхание Бриенны несколько выровнялось. Терпи… Терпи, моя женщина. В лепешку расшибусь, но позабочусь о том, чтобы все зажило. — Джейме… — тихо молвила она. — Ты цел? Они… не причинили тебе боли? Причинили. Тем, что сделали с тобой. Остальное я не чувствую. Невнятные слова лезвием бритвы прошлись по беспокойному сердцу. Голубые озера глаз, окаймленные фиолетово-серыми фингалами, смотрели на Джейме наивно и доверчиво, укрывая на самых потаенных глубинах скопившуюся в них боль. Смотрели так, как смотрят младенцы, только что появившиеся на свет. Зеркало души, чистой, незапятнанной, видной как на ладони… Ее мяли, пинали, топтали, жгли, забрасывали камнями, поливали грязью и дерьмом, но всякий раз она восставала из пепла, еще ярче озаряясь лучистым сапфировым светом. Джейме захлестнул ураган эмоций, иссушивший горло. По нему стало невероятно трудно протолкнуть слова. — Разве сейчас время беспокоиться обо мне? — вспылил он, взбешенный неуместной жалостью. — Да, со мной все в порядке. Ни царапины. Пусть так думает. Она еле губами шевелит, а так я могу избавить ее хотя бы от грамма страданий. — Я скормил их воронью, Бриенна. Тех, кто мучил тебя. И позаботился о том, чтобы они попали в самую глубокую из семи преисподних. — А если это сон? Если… меня изнасиловали, а тебя убили? — Бриенна всхлипнула. — Я не позволил тебя изнасиловать и сделал с ушибами все, что мог. Скоро я отведу тебя к мейстеру, и больно больше совсем не будет. Джейме тщетно пытался сделать голос более убедительным и звучным. Нотки волнения назойливым плющом оплетали каждое слово. Но вымученная улыбка сквозь щели в выбитых зубах озарила лицо Бриенны, и живительная влага разнеслась по ростку, зачахшему в изувеченной душе Джейме. Он обернул кисть женщины своей и поднес к груди, дав ощутить пыл взбудораженного сердца. — Видишь? Это не сон. Бриенна изумленно глядела на мужчину, который нежно гладил ее согнутые пальцы. — Джейме… Томмен… он в опасности… ты… защити его. — Я обязательно это сделаю, как только достану из-под земли первого мейстера. — Ты не понимаешь… я должна была отвезти тебе головы Серсеи и Томмена… и убить тебя. Я не могла сделать этого. Ведь знаю, что ты любишь его… что ты любишь ее. А я… Я люблю тебя. Эти слова тугим комком застряли поперек горла, оставшись невысказанными. По телу пробежала череда колких мурашек, клокочущее дыхание перехватило. Горькое, внезапное осознание кипящей жидкостью пронеслось по венам, и сердце, навек запертое от любви после предательства Серсеи, завертелось в бурном водовороте. Значит, дверь в него была затворена ненадежно. Значит, через узкий проем успел просочиться журчащий ручеек, незаметно исцеливший ожоги от дикого огня… «Я люблю тебя, женщина», — глумилось перо над кровоточащим сердцем. Буквы все глубже и отчетливее впивались в бешено колотившийся орган, пока Джейме вглядывался в широкое лицо, на котором веснушки потонули в серой мгле синяков, то и дело дрожавшие толстые губы, запекшиеся струйки крови на подбородке и носогубном треугольнике, неровно торчавшие зубы, сломанный нос, струп на щеке и большие голубые блюдца глаз. Его ладонь взмокла, медленно примостившись на робко вздымавшуюся девичью грудь. Пухлые мозолистые пальцы едва не выскользнули из нее. Еще год назад Джейме отшатнулся бы от Бриенны, обозвав уродиной, и зарылся в шелковистые локоны Серсеи. Теперь же выстраданная улыбка, в которую стянулись рассеченные уста, казалась красивее и дороже, чем тысяча наигранных ухмылок сестры. Джейме готов был истребить свое прошлое и без колебаний прикончить Серсею и Томмена. Пресечь род Ланнистеров. Убить себя, чтобы жила она. Упрямая, глупая, храбрая женщина… — Это их… треклятый план? — тупо пробормотал Джейме, судорожно сглатывая. Ему, обычно остроумному и словоохотливому, было неимоверно трудно выцеживать фразы из липкого кома, разросшегося в горле. Бриенна страдала за тех, кого он отныне не любил. Из-за кого бы не разрушил здоровенный столб. Из-за кого бы в его груди не пробудился лев. Джейме все сильнее и сокрушительнее обуревала едкая досада. — Да. Понимаешь… после того случая в гостинице… я во что бы то ни стало поклялась быть верной тебе… Кто бы ни стоял между нами… Дурочка… Я бы простил тебя еще сто раз. Только бы ты сберегла себя. — Извини меня за то, что я тогда ляпнул. Ты знаешь, думаю я только после того, как обижу кого-то. — Я была виновата, Джейме… и заслужила такие слова… Только знай… тело мое сгниет, но дух будет вечен. — Женщина, я голой рукой превратил столб в руины. Уж не думаешь ли ты, что у меня не хватит сил поднять тебя на ноги? Укокошить любых недоумков, медведей, волков… да хоть самого дракона, если он будет тебе угрожать? Бриенна застенчиво улыбнулась, неловко пошевелив пальцами под лихорадочно стиснувшей их мужской ладонью. — «Иногда счастье покупается ценой великих страданий, Бриенна. И тебе предстоит это познать», — сказал мне тогда Торос… Я была готова, сир. Так вот что поведал этому пьянчуге Рʼглор! Почему, седьмое пекло, я об этом понятия не имел? — Я бы задушил этого жалкого божка. Самой судьбе бросил бы вызов, женщина… — Джейме… Ты сдержишь клятву и освободишь Вестерос из-под вражеского гнета. Ты будешь жить в мире… В том, о котором я рассказывала ребя… — Бриенна закашлялась, и Джейме дал ей пригубить воды. — Молчи… Не неси чушь, женщина. Этот мир мне не нужен. Меня тошнит от слащавости представленных картин. Неужели ты настолько тупа, чтобы это понять? Я не увижу ни солнце, ни цветы на деревьях, ни фальшивые улыбки на лицах. Я ослепну, если этот радужный мирок отнимет у меня тебя! — Ты знаешь легенду об Азор Ахае? Он закалил клинок кровью своей жены, а потом… — Мой клинок уже закален кровью Эйериса, а спина — бесчисленными плевками. Не думаю, что они изменят направление полета, если я убью Короля Ночи и прочих гадов. На кой Иной мне сдался вычищенный до блеска плащ? Лавры, в которые незаметно вплетут шипастые стебли роз? — Но разве не обеления своей чести ты хотел, когда отправлялся со мной на поиски Сансы? — Бриенна выпростала пальцы из-под накрывавшей их ладони и лихорадочно вцепилась в запястье Джейме. — Не хорони свои мечты из-за меня… Не позволяй жестокости сломить тебя! Какие, к Иным, мечты?! О чем было можно мечтать кроме того, чтобы не видеть синяков на громоздком теле, знать, что вся боль прошла и больше никогда не будет напоминать о себе, что голубые глаза искрятся от долгожданного счастья? Счастья, которое заслужила ты, а не я. — Бриенна. Это все, конечно, мило, но я не мейстер и не могу залатать тебе раны. Ты можешь подняться? Джейме, освободившись от пальцев женщины, попытался поддеть рукой ее талию, но та не поддавалась. — Нет… не нужно, милорд. Через пять минут… все кончится. И ведь правда… Отощавший конь спину переломит, если водрузит на себя еще одно крупное тело и проделает хотя бы полмили в поисках самой дряхлой хижины. Ветер завывает все суровее. Джейме угробит Бриенну, не успев доставить ее к месту назначения. Он причинит ей только новые страдания. Неужели я так чертовски слаб… Неужели ничего нельзя сделать?! Порезы на ладони мужчины горели. Пальцы сжимались в кулак до побеления костяшек. Бриенна натужно вздохнула. — Я ведь когда-то… представляешь, мечтала о замужестве, — полузакрытые глаза женщины наполнились слезами. — Но зеркало и няня открыли мне правду. Она сказала, что я уродина и что… — Уроды те, чьим мясом сейчас лакомятся вороны. А ты… У тебя очень красивые глаза, — сказал Джейме, как дурак, и принялся утирать прозрачные струйки, что извилистыми дорожками покатились из их уголков. Кровь, смешиваясь с соленой влагой, размазывалась по изувеченным щекам. Вот она, настоящая красота, слепец. Может, стоило сначала заехать золотой рукой себе, а не Коннингтону? В воздухе повисла тишина, но наконец Бриенна набралась смелости ответить. — Нет, предательство нельзя простить. Я не достойна вашей доброты… Не достойна Верного Клятве! — Мне лучше знать, чего ты достойна! Прекрати глупить. Мы найдем выход. Да, я сам тебя вылечу, я… — Джейме… Не стоит… Бриенна слабо покачала головой и открыла рот, не в силах произнести ни слова. Все вдохи и выдохи, со свистом вылетавшие из ноздрей, давались ей с непомерным усилием. Дрожавшие губы посинели, глаза из-под полуопущенных век по-прежнему смотрели виновато. Джейме, несмотря на все былые протесты Бриенны, протянул ей винный мех. — Пей. Это согреет тебя и умерит боль. Она покорно отхлебнула несколько глотков, после чего Джейме снова дал ей воды, которую Бриенна выпила куда охотнее. Она прочистила горло и совсем хриплым шепотом произнесла: — Ты… можешь… пообещать мне? Тугой комок словно оброс холодной сталью. Ему стало тесно в горле, и он шарахнулся о небо, вызвав резкий кивок головы. — Не говори отцу о том, что… случилось со мной. Скажи, что я погибла в схватке. Так он будет меньше тревожиться. — Я уже сказал, что не позволю… — Т-так нельзя… Клятвы… Ренли, Кейтилин… С-санса… Подрик, Хиль… Т-теперь это твоя клятва. И… меч, что ты мне дал. Джейме осточертела эта тошнотворная клятва, из-за которой сейчас голубые глаза Бриенны обжигались слезами, грудь непосильно напрягалась в попытке сделать самый поверхностный вздох, окровавленные губы исторгали лихорадочный шепот. Он ненавидел Кейтилин, сверлившую его осуждающим взглядом. Ненавидел сморщенную, угрожающе шипевшую старуху, в которую она превратилась. Ненавидел Сансу Старк, ради которой избороздил половину Вестероса. Ненавидел себя за то, что кинулся в омут с головой и увлек за собой женщину… — Я обещаю сдержать ее. Лишь этих рыбешек сумел подцепить надтреснутый голос Джейме. Другие, было, выныривали из воронки, разверзшейся в груди, скребли горло острыми плавниками, но снова пропадали в ней, подчиняясь смертоносному течению. — Не к-кори себя… Я з-знаю, какой ты на самом деле, Джейме. З-за твоей спиной смогут укрыться малые дети… старики… женщины… Я в-верю, что тебя будут чтить как героя… благородного, ч-честного, доблестного… — Убившего все свои чувства и надежды? И потом, разве тебе не известно, что вместо чести у меня дерьмо, а вместо совести… Вместо совести у меня ты. — Неважно. Насколько, по-твоему, я должен растолстеть, чтобы заслонить толпу голодных оборванцев, если не сумел защитить тебя?! Я не пошатнусь, если меня станут забрасывать камнями те, ради которых я изгваздал белый плащ кровью Эйериса. Можешь не волноваться. Плевать, если все они встанут вокруг меня в хоровод и начнут улюлюкать: «Цареубийца!» Но я не вынесу, если… Дыхательные пути забились водой из воронки. Джейме увидел, как к нему тянутся скрюченные, растопыренные пальцы Бриенны и неподвижно застывают в двух дюймах от плеча, так и не осмелившись коснуться разгоряченной кожи. Остолбеневший, он не нашел в себе сил ни отвести их, ни прижать к себе. Ладонь сковал мучительный спазм. Сквозь темные тучи на щеках проступила нежно-розовая заря и зажгла померкшие веснушки. Отведя на миг стыдливый взгляд, Бриенна разжала дрожавшие уста и втянула столько воздуха, сколько могла. Из груди ее вырвался короткий стон, сопровождаемый тихим, едва слышным шепотом. — Тебя зовут Джейме… Уголки губ Бриенны поползли вверх и застыли в безмятежной, лучезарной улыбке. Глаза, густо опушенные светлыми ресницами, широко распахнулись, являя взору Джейме безбрежные голубые озера. Но легкий ветер больше не колыхал их гладь, а солнце не играло бликами на воде. — Женщина… Бриенна, ты слышишь меня?! Ответом на отчаянный крик было лишь эхо. Жуткое, как скорбный вой лютоволка. Лицо Джейме стало белым как полотно. Дикий огонь в глазах то разгорался ослепительным заревом, то еле мелькал, порождая редкие всполохи. Точно сотни ежей ощетинились под кожей иглами, парализовав тело дрожью. Нет! Этого не может быть, пока я жив. Огонь наполнял Джейме до краев, грозил размозжить череп и выплеснуться наружу. Разве его не достаточно, чтобы растопить тонкий лед и снять сеть из красных прожилок с прозрачных озер? Слышит, конечно, слышит… Те намеки на смерть были всего лишь ее глупыми бреднями… Джейме взобрался на скамью и встал на четвереньки, нависнув над Бриенной так близко, что расстояние меж ними сузилось до нескольких дюймов. Со странной, почти необъяснимой нежностью он пригладил жидкие соломенные волосы и коснулся обветренными губами шрама на ее щеке. Сначала несмело, но потом все настойчивее и лихорадочнее, с жадностью высасывая боль. — Нам нужно уходить, женщина, — прошептал Джейме на ухо Бриенне. — Твой отец будет счастлив увидеть тебя… А потом белый плащ, покрывший твои плечи. Должен же быть в Королевской Гвардии хоть один настоящий рыцарь? Бормоча это, Джейме покрывал частыми, беспорядочными поцелуями каждое место, куда вдавливались кольчужные кулаки, холодное золото пальцев, каленое железо. Огонь выпархивал из него неукротимыми стаями птиц, селился глубоко под веснушчатой кожей, выклевывал следы мучений и побоев. Джейме задыхался от жара и головокружения, но ни на секунду не сбавлял скорость движений. Если он промедлит, разжидит сосредоточенное в нем пламя глотком воздуха вместо того, чтобы выпустить пылающие искры в самый бледный синяк… Тлетворный мирок… Я каждый раз позволял тебе безнаказанно валять меня в грязной луже. Ты оставил мне одну руку. Но если посмеешь отнять у меня женщину, я раздеру ей тебя на ошметки. Губы отяжелели от опухлости, выглоданной из очагов боли, изожглись горячими струями дыхания, но не переставали блуждать по нескладному телу, вытравливая каждый щипок и плевок недобитков. Искривленный нос, пухлые губы, ложбинка меж ключицами и грудями, волдыри от ожога, скрюченные пальцы, подреберье и низ живота, переходивший в густую поросль на лобке, — все щедро орошалось живительными поцелуями. Вместе с ними взвились яркой вспышкой и потекли под кожу тысячи беззвучных слов, что ютились под грубой скорлупой пренебрежения и дутой львиной гордости. Цинику Цареубийце так и не удалось надежно упрятать свою слабость. От выпуклых шрамов на плече Бриенны, по которому прошлись медвежьи когти, губы Джейме скакнули к бедру и, нащупав белый бугорок, в замешательстве остановились. Это сделал он. Напыщенный, самовлюбленный нахал, который желал поскорее избавиться от докучавшего ему уродливого создания. Боль, просочившаяся сквозь трещины на губах, отравила их ядовитой горечью. — Прости… Прости меня… — залепетал он, как нашкодивший ребенок, зарывшийся лицом в материнскую юбку, нагло, безнадежно выцеловывая след от клеосова клинка. — В пекло тщеславных королей, в пекло клятвы. Уедем же подальше от вонючего гадюшника, поломаем все обеты, растопчем и порвем в клочья белые плащи… Забудем нашу вражду и стычки. Я стану твоим щитом, я разотру в порошок и лишу зубов любого, кто распустит свой длинный язык и оскорбит тебя… Ты навсегда забудешь о боли и страданиях. Если… если захочешь, я сделаю тебе детей. Буду молиться Отцу, а не Воину. Любой ублюдок, позарившийся на наше счастье, сгорит в адском пекле. Я добуду его тебе… голой рукой выкопаю из-под земли и брошу к твоим ногам. Только ответь… Ответь мне, скажи хотя бы что-нибудь… Извилистой дорожкой, пролегавшей по животу, губы Джейме вернулись к груди Бриенны. Кончик языка уперся в кожу в попытке уловить шепот пробужденного сердца. — Ну, давай, бейся! Бейся же, во имя треклятых Семерых! Не молчи… Не молчи, Бриенна! Бри… Казалось, что от вопиющего отчаяния, томившегося в истерзанном теле Джейме, трепетали стены. Словно каждый камень в их кладке норовил растолкать соседние и выскочить наружу, покинув некогда уютный дом. — Вот значит как… Вы преспокойно жрали кровь, которая капала из ободранных лопаток Бриенны, и притворялись глухими, когда она стонала от пыток. Вместо того, чтобы оползнем наплыть на недобитков. У вас нет души, но вы будете корчиться от моих страданий, а потом покатитесь в седьмое пекло! Она не чувствует ни одного твоего поцелуя. И не слышит ни единого ласкового слова, что ты лепечешь. Ты самодовольный дурень, Цареубийца. И заслужил такие страдания тем, что не утруждался пошевелить хотя бы одной извилиной в блондинистой башке прежде чем резать острым языком тех, кто не был защищен от его яда. Тело Джейме опутал жестокий, бесстыжий холод. До хруста стиснул глотку костлявыми пальцами. Будто кукловод, нанизал на нитки каждый дребезжащий, натянутый до предела рецептор. Затоптал последние всполохи чахлого огня. Последние искры хрупкой надежды. Колючая проволока, змеясь и шипя, обвивала внутренности. Над головой тесно сгрудились тучи. Грозные, суровые, пугающе серые. Они выплюнули зигзагообразную молнию и пропустили ее через позвоночник, выломав череп. Сокрушительный белый разряд ослепил глаза так, что чуть не вырвал их из глазниц, и породил оглушительные раскаты грома. Рокочущим ревом из истерзанной груди Джейме они обрушились на лицемерные стены, выскребав из их нутра несколько камней. А потом беспризорная волна, отбившаяся от водоворота, пробуравила брешь в его крепости. Прочной, величественной, нерушимой… Незыблемой ее делало дерьмо, заменявшее мне честь. Нельзя было соскабливать его. Нельзя было подставлять отполированные стены свету любви. Сдерживая душившие горло слезы, Джейме смотрел на мир, застывший перед ним. В озерах глаз Бриенны отражалось невинно голубое небо, непослушные волосы топорщились, как лучи летнего солнца, веснушки тысячью крошечных звезд рассыпались по щекам. Его мир. Настоящий, очищенный от грязи и похоти, единственный, в котором Джейме хотел жить. Теперь он был мертв. Погребен под толстым слоем ледяной корки. Из воспаленных глаз хлынул едко-соленый ливень и обжег щеки. Не огнем, запасы которого иссякли. А дикой, изуверской болью, несопоставимой ни с чем испытанным ранее. Опустошенный, выжатый, как тряпка, Джейме распластался на мускулистом теле Бриенны, крепко обхватил ее плечи и уткнулся в полностью остывшую грудь щетинистой щекой. Прежде чем провалиться в забытье, он успел боковым зрением уловить слабое мерцание серебристо-голубоватого пламени.