Глава 2. Коряга и незабудка
5 августа 2016 г., 20:07
То ли плаха, то ли храм, То ли ангел, то ли бес. Если мир летит к чертям, Совесть — самый тяжкий крест. Феликс Ильиных — «Белый снег».
В мыслях о спасенной леди Старк Джейме не заметил, как над ним грозным титаном нависли мрачные башни Харренхолла. Поредевший лес уже оставался позади, как вдруг в поле зрения попала причудливая коряга на берегу Божьего Ока, растопырившая толстые древесные щупальца подобно гидре и готовая сцапать ими незадачливую жертву. А в небольшой проталине подле ее уродливых извивающихся корней спряталось что-то невинное, нежно-голубое, тянувшееся беззащитными лепестками к своему безобразному покровителю. Не понимая, что делает, Джейме спешился, стреножил коня и пустил его пастись на жухлой, почти желтой траве, еще не затерявшейся под снегом, а сам присел на корточки, погладив закоченевшими пальцами хрупкий, дрожащий стебелек. Незабудка укоризненно смотрела на него своим проницательным желтым глазом. Серсея как-то раздобыла целый букет среди журчащего ручейка и сплела из него венок. Потом она водрузила цветочную корону себе на голову, с которой каскадом сыпались золотые кудри, и закружилась вместе с братом в сумасшедшей пляске, чуть не оторвав ему обе руки. Сестра казалась Джейме прекрасной. Совершенной. Он тогда и подумать не мог, что голубое ей не к лицу. Чистое, непорочное, небесное — это было чуждо не только Серсее, но и всем Ланнистерам. Недаром они с сестрой утомились, пока искали нечто отличающееся от надоевшего багрянца и золота. Все это возмутительно глупо. Глупые цветы, глупые воспоминания… В своем ли он уме? Неужели судьбе никогда не надоест сковыривать корки с моих старых и свежих ран? Давно ли этот угрюмый, саркастичный, потрепанный жизнью старик был беспечным мальчишкой, всем подряд дарившим свою обворожительную улыбку и готовым лезть на рожон ради новых подвигов? И был ли? Когда-то в душе Джейме распускался пестрый, благоухающий сад, щедро одариваемый солнечными лучами. Словно каждое растение гладила мозолистая, но невероятно заботливая материнская рука. Цветки опылялись громким, заливистым смехом, плодородная земля обильно поливалась любовью, которую источало горячее юное сердце. Все деревья, могучие и тонкие, полусогнутые и прямые, молодые и иссохшие, приветливо качая кронами, расступались перед златогривым мальчиком, когда он стремглав несся по холмистым лугам, чтобы обхватить руками самый стройный, гибкий ствол и прикорнуть рядом с ним. На него опиралось множество аккуратных, изящных серо-коричневых ветвей с крупными бордовыми цветами, которые напоминали расплескавшееся густо-красное вино. Их сладостный аромат опьянял и дурманил, вытеснял из размякшей головы всякие лишние мысли. И все же Джейме находил в себе достаточно воли, чтобы покинуть на мгновение блаженную негу и поздороваться с другими растениями, тускнеющими на фоне умопомрачительной роскоши и красоты. Но вскоре в открытую душу вторгся безумный, зловещий лесоруб, приказавший спилить деревья подчистую. В противном случае он обещал мальчишке отобрать самое дорогое ему. Джейме, не раздумывая ни минуты, всадил меч в горбатую спину неприятеля и зарыл труп в глубокой яме. Он думал, что избежавшие топора деревья станут шелестеть листьями, кланяясь своему спасителю, и плодоносить, отдавая ему скромные дары. Но в саду воцарилась мертвая тишина. И без того неприметные цветки вяли и чахли, листья изрешетили вредители, кроны безмолвствовали, когда человеческая рука осторожно касалась их. А однажды, когда ветви почти полностью сбросили радующую глаз мишуру, шуршащим ковром устлав землю, все они хором зароптали: — Кровь… Осквернитель… Убийца… Преступник… Джейме тогда скрепя сердце понял: его благородства не оценили. Оставалось лишь крепко задремать под пышной, сияющей кроной и навсегда забыть про голодранцев, решивших вогнать себя в могилу. Мальчик рос, и вместе с ним спели тяжелые, налитые соком, аппетитные плоды, представлявшие собой продолговатую розовато-лиловую костянку, снаружи покрытую плотной кожистой оболочкой. Он вгрызался зубами в манящую мякоть и жадно всасывал ее, пока не натыкался на препятствие в виде крупной косточки. Джейме теребил бархатистые бордовые лепестки и искренне недоумевал, почему тогда не повырубал к Иным всех этих ничтожеств, что смеют воровать часть солнца, предназначенного им одним. Еще больше раздражения вызвала коряга, взявшаяся из ниоткуда и выросшая непростительно близко к его любимому дереву. Это убожество простирало к ним свои сморщенные, узловатые, грязные щупальца, будто порываясь украсть чужое счастье, которое ему самому никогда не видать. Что только не делал Джейме, пытаясь избавиться от нежданного врага! И бранился на чем свет стоит, и выкорчевывал самой заточенной лопатой, и ломал уродские конечности, подымая облако из опилок. Это исчадие пекла не желало вытаскивать корни из богатой минералами и любовью земли. Однажды на сад налетел смертоносный ураган, который повалил всю загнившую растительность. Уцелели лишь единственная радость всей жизни да злополучная коряга. Едва устоявший на ногах Джейме ринулся к любимому стволу в попытке зарыться в раскидистых ветвях и тут же отпрянул, напоровшись на ядовитые, когтями загнутые шипы. Не помня себя от боли и досады, он поплелся куда глаза глядят и пал, прислонившись к чему-то теплому, прочному и надежному. Джейме ахнул, когда перед ним нависли те здоровенные, жуткие пальцы, наполовину потрепанные им, наполовину — ураганом. Он приложил исцарапанные ладони к поразительно мягкой древесине, и вскоре она поглотила всю кровь. Гнетущую сердце боль как рукой сняло, а раны мгновенно зарубцевались. Вдруг позади Джейме что-то резко хрустнуло, и ветер немедленно смолк. Незыблемая коряга раскололась пополам, вокруг нее небрежно разметались желтые щепки. Обессиленный и изнеможенный, мужчина рухнул на колени, уперевшись лбом в то, что осталось от его внезапной защитницы. Предательское дерево было также выдернуто с корнем, лишившись подпитки из любви, но Джейме было наплевать на него. Возле узловатых корней коряги распластался затоптанный стебель с нанизанными на него голубыми венчиками. Она всегда тут была, понял Джейме. Эта незабудка. А он, ослепленный похотью и жадностью, не пожелал ее заметить. Постыдные, запоздалые слезы душили его изнутри, не давая покоя. Пустырь, в который превратился его цветущий сад, изводил жестоким молчанием. И тут неведомо откуда к небесам вознесся шепот: — Не сберег! Не сберег! Не сберег!.. — Не сберег, — как приговор, преследующий его каждый день, повторил Джейме, вынырнув из бешеного водоворота фантазий. Проведя пальцем по опушенному листу, он выкопал хрупкий цветок и, завернув в лоскуток, сунул в седельную сумку. Благочестивые солдатики точно решат, что он рехнулся. Джейме и сам это понимал, но не смел оставлять беспомощное растение на морозе. Взяв коня под уздцы, он направился к искривленным, мрачным башням Харренхолла, пятерней запущенным в свинцовое небо. Достав окованный золотом рог, Джейме принялся трубить в него. Петли тут же заскрипели, и ворота неспешно отворились, приглашая его в мрачную обитель Черного Харрена, в которой сейчас хозяйничала Святая Сотня Бонифера Хасти. — Рад, что вы заскочили сюда, сир Джейме. Уж не думал, что вы почтете нас своим визитом. На старом святоше был пурпурный бархатный дублет с иголочки, который пересекала белая косая полоса его дома. Джейме сюда бы в жизни больше не сунулся. Но хороших гостиниц по пути не было, да и Санса дала весьма смутную информацию о беспорядках, творящихся в Королевской Гавани. Нужно было разведать побольше. — Я здесь ненадолго, сир Бонифер. Но буду благодарен, если вы разделите со мной хлеб и кров. — Конечно, милорд. Милостью Семерых запасов у нас достаточно. Желаете ли отобедать с нами? — С удовольствием. Только сначала смою с себя все грехи. Джейме предоставили двоих слуг, которые сопроводили его в огромную выщербленную из камня баню, подготовили чистую одежду, сложив ее стопкой на скамье, и покорно удалились, затворив дверь. Он неуклюже освободился от одежды и погрузился в горячую воду, над которой дымился пар. — Что ты здесь делаешь, Цареубийца? Бриенна тоже пришла сюда, села напротив и смерила его строгим, осуждающим взглядом, пока ее веснушчатые щеки не заалели, а здоровенные ладони не заслонили крошечные груди. — Думаю о тебе, женщина. Больше я теперь ни на что не годен. — Ты смеешься надо мной! Она со злостью бросает щетку и поворачивается к Джейме спиной, на которой вздуваются крутые мускулы. Стыдливая краска расползается по толстой шее. — Объясни, как можно быть такой глупой и упрямой? Переплыть бы расстояние, разъединяющее их, обнять трясущиеся плечи Бриенны, коснуться ее кожи с таким трепетом, чтобы развеять все ее подозрения и сомнения, чтобы она больше не стеснялась и не съеживалась при виде его обнаженного тела… — Джейме!.. Джейме! П-прекрати это, п-прошу, — отчаянно хрипит женщина губами, искусанными до крови, и рушит хрупкий мираж, порожденный воспаленным сознанием. Джейме бьет кулаком по воде, поднимая фонтан брызг, и рычит от боли, обручем скрутившей его. Если он потеряет рассудок, то утонет, захлебнувшись грязной водой. Нет больше нежных рук, способных его удержать. Нет розовых бутончиков, нелепо маячащих на громоздком теле. Нет глаз, своей чистотой проникающих в самую глубину души. И Джейме, как ни старался сохранять трезвость, вместе с ватной, чугунной головой снова окунулся в омут воспоминаний.
