О правильных улыбках

7. Эмма весь день провела в павильоне, наслаждаясь атмосферой очередного проекта отца. Парни были настолько дружны, что о каких-то подковерных играх не могло быть и речи, лишь дух здорового соперничества, который и должен присутствовать на шоу по задумке организаторов. В воздухе буквально витали отголоски добрых шуток, подколов и смеха. Герцег была уверена, что многие продолжат дружить и после окончания съемок, просто потому, что время, которое они пережили вместе, не может остаться незамеченным. К вопросу о времени, на съемках оно бежало невероятно быстро, по крайней мере, для Эм. Она с грустью слушала песню команды Ани Седоковой «Нас бьют, мы летаем» и сразу подумала о том, что после этого этапа уйдут «Джокеры», которые выглядели слабо на фоне более взрослых и сильных парней, Вере, разумеется, она об этом не сказала. С улыбкой она наблюдала за выступлением Сати Казановой и команды Тимати, парни просто отрывались, так, чисто по пацански. С глумливой улыбкой она смотрела выступление Седоковцев и «Фабрики», но уже из зала. – Слушай, пойдем, покурим? – вдруг жалобно спросил Владислав, тронув Эмму за плечо. – Идем, – усмехнулась девушка, направляясь к выходу. – Только у меня сигарет нет, – бросил Рамм, сунув руки в карманы брюк. – У меня есть, – пожала плечами Эмми и откинула волосы со лба. – Эм, а тебе кто-нибудь говорил, что ты прекрасна? – произнес парень, прислонившись плечом к холодной кирпичной стене заднего двора. – Дешевый подкат, Владик, – сморщила курносый носик Герцег и не заметила, как из сумки вылетел белый листок, сложенный в несколько раз. Влад ошеломленно водил пальцами по листу, узнав один из моментов, произошедших во время съемочного процесса. Эм настолько точно передала все мелкие детали, что рисунок больше был похож на фотографию, чем на то, чем он, по сути, является. Закрытая улыбка Пиндюры, надменный взгляд Карякина, при котором Владу хотелось спросить «Ну, че ты смотришь?», а вот гневный взгляд Гумана вызывал желание спрятаться, потому что Владу начало казаться, что он не смотрит на рисунок, а разговаривает с самим хореографом. Восхваление талантов Эм в итоге переросло в душевную беседу о жизни, и молодые люди осознали, насколько же они похожи, потому что оба состояли в супружеских отношениях, но так и остались одиноки. Только Рамм про себя решил, что художница гораздо несчастнее, потому что он никогда не чувствовал поддержки жены и поэтому ничего особо не потерял, кроме нервов, а вот Герцег видела в муже опору и в один момент просто ее лишилась, потерявшись. – Ты потрясающий человек, – искренне произнес Влад, когда окурок, ударившись об асфальт, рассыпался сотнями искр, именно в этот момент он принял важное решение и понял, что его жена никогда не услышит этой фразы. Рамм не лукавил и, не зная мужа-ресторатора, он прекрасно понял, почему он окружил Эм такой любовью, и почему она позволила ему это сделать. – Ты еще встретишь свою потрясающую, – мягко улыбнулась девушка и взъерошила волосы парня ласковым жестом. – А ты? – растерянно произнес он, коснувшись волос. – А я, – Эмма прикусила губу, – наверное, уже встретила. Именно разговор с этим парнем помог художнице расставить все по своим местам и понять, что за странное чувство преследовало ее в последнее время. И, благодаря Владу, она поняла, что не имеет права отступить, потому что иначе, она навсегда останется одна, с осознанием того, что могла этого не допустить, и как тут не сойти с ума? Герцег внезапно осознала, какой дурой она была, решив, что сможет жить лишь своими картинами. Нет, не сможет, никогда. Потому что самое прекрасное вдохновение – это любовь, которая могла закончиться в душе Эммы, не имея шанса на полет, тот самый полет любви. – Я думал, что ты уехала, – виновато произнес Цой, остановившись возле Рамма и Герцег. – Я пойду, ага? – насмешливо произнес Влад, растеряв всю свою серьезность, закрывшись маской беспечного балагура, который одновременно пытается быть везде, но лишь теряет себя. – Иди, – кивнул Толя, смотря лишь на Эмму. – Ага, пойду, – хмыкнул Рамм, направившись к входу в здание и насвистывая один из бессмертных мотивов Боба Марли. Эмма устало улыбнулась и положила голову на плечо Цою, который привлек ее к себе. – Жуткий день, – глухо произнес Толя. – У меня очень хороший, на удивление, – брюнетка усмехнулась. Толя сквозь зубы произнес: – Рамм к тебе… – Пытался, – рассмеялась Эмма, перебив парня. – А ты ревнуешь. – Вообще на меня не… – успел сказать однофамилец известного музыканта, прежде чем его взгляд упал на приоткрытые губы Эммы, прежде чем его губы коснулись красных, словно только что пролитая кровь, губ художницы. – Я, – начал Толя, – нет, глупо прозвучит. – Тогда не говори, – улыбнулась девушка, обвив руками его шею. С ним Эм чувствовала то, что может быть собой, она готова была довериться молодому парню, которого знала лишь пару недель, не в ее стиле, но она чувствовала, что это именно тот человек, а своей интуиции девушка привыкла доверять. Последний год она не особо любила какие-либо разговоры, и свое общение с парнями старалась свести к минимуму. Не потому, что не хотела с ними общаться, а потому что не было в их взглядах океана поддержки и того самого понимания, которое все предпочитали заменять жалостью, а жалость девушка считала глупым чувством, которое ничего не дает и ни к чему не обязывает. В объятиях Цоя девушка чувствовала себя защищенной, может быть, глупо, но Эм чувствовала и ничего не могла с собой поделать. Некстати вспомнился Паша, который также не терпел жалости, был очень сильным человеком, только вот Эмма считала сильными людьми тех, рядом с которыми она сама могла почувствовать себя еще сильнее, чем она есть на самом деле. Именно поэтому большинство мужчин, после непродолжительной симпатии, начинали Эм ненавидеть, они чувствовали свою слабость. – Я тебя увидел в первый раз и все пытался понять, почему в омутах черных глаз плещется такая дикая боль, – тихо произнес Толя, в этот момент ему казалось, что девушка способна понять его без слов. – Ты не стал меня жалеть. – Я тогда понял, что никогда не смогу сделать тебе больно… – он хотел что-то добавить, но благоразумно опустил «а ты сможешь». – Я знаю, – твердо произнесла Эмма и поцеловала парня. – Мне порой кажется, что ты все знаешь, – без тени насмешки бросил Цой. – Не знаю, – улыбнулась художница, – чувствую. А ты знаешь, что я чувствую. – Эта потрясающая улыбка, – вздохнул парень, закружив Герцег в воздухе. Он не знал и не мог знать, что на одном из листов потрепанного альбома нарисована невероятно красивая пара посреди ромашкового поля, парень кружит девушку, а она весело смеется, заставляя его сердце биться чаще. Вместо поля ромашек была лишь холодная кирпичная стена, асфальт в трещинах, но за этот смех он готов был все отдать. Художница появилась внезапно в его жизни, и он был искренне благодарен маленькой девочке, которая заставила Эмму поехать с ней в лагерь. Она появилась, такая светлая и теплая, но насквозь фальшивая, Цой не мог тогда и подумать, что она может быть такой… такой настоящей. Он лишь хотел понять, почему люди бывают такими лживыми, но потом он взглянул в пустые обсидиановые глаза, и ему невероятно захотелось вдохнуть в них жизнь, заставить улыбаться и чувствовать. Толя был больше обрадован, чем удивлен, когда она позволила ему сделать это. И вот сейчас, когда она была воплощением весны, а ее смех напоминал весеннюю капель, которая своей радостью прогоняет зимние холода, он осознал, что без нее жизнь не сможет быть прежней, она будет пустой и безрадостной, словно потерявшим краску, немым черно-белым фильмом про кого-то чужого. Только вот, говорить об этом было глупо. Бывают такие люди, с которыми мы понимаем друг друга без слов, мы читаем их чувства по незаметным жестам, вроде маленьких морщинок в уголках глаз и слышим то, о чем они думают. Эмма и Толя давно поняли это про себя, поэтому не роняли лишних слов, боясь убить очарование момента. Это сделали без них, громко и противно зазвонил телефон в кармане Эм. – Может, не отвечать? – сомневаясь, спросила девушка, положив голову на плечо Цоя. – Ответь, – уверенно кивнул Толя и осторожно убрал руки с талии девушки. – Ну их к черту, – улыбнулась девушка, сбросив входящий вызов, и, ответив на поцелуй. Толя снял пиджак и набросил его на плечи художницы.