Laetus Dolor / Великолепная боль

Есть величины, которые измеряются не в метрах,

а в том, сколько боли помещается между двумя точками © Станислав Ежи Лец

Она поняла, что что-то не так. Ещё до того, как заискрился камин. Так уже было дважды за последний месяц - это тянущее, ничем не объяснимое чувство под рёбрами, будто кто-то осторожно тянет за нитку, вплетённую прямо в неё, и нитка эта ведёт не к Рону, не к работе, не к недочитанному отчёту на коленях, а куда-то в сторону клиники Малфоя, где в отдельной палате на четвёртом этаже спала её дочь. Гермиона давно перестала списывать это на материнскую тревогу. Тревога не приходит по расписанию и не нарастает ровными толчками, как прилив. Камин вспыхнул зелёным ровно в тот момент, когда она уже поднималась с кресла. - Грейнджер. - Голова Драко Малфоя в языках пламени выглядела так же безупречно и так же раздражающе спокойно, как и он сам, но Гермиона научилась читать его за это время. Спокойствие было слишком ровным. - Рози. - Что случилось? - Она уже искала глазами мантию. - Ей было лучше утром, я была там в семь, показатели... - Показатели рухнули в девять сорок, - перебил он. И добавил, после крошечной паузы, которая стоила ему явного усилия: - Астория забрала Скорпиуса домой. В девять тридцать. Гермиона замерла с мантией в руках. "Десять минут, - подумала она. - Прошло десять минут". - Я сейчас буду, - сказала она и шагнула в камин прежде, чем он успел ответить. - Рассказывай всё, - сказала Гермиона, мельком глянув на Драко, устало нашедшего опору в виде мраморной стены. - С девяти тридцати. По минутам, если можешь. "Совсем как "Падший ангел" в Мадриде..." - Могу, - отозвался Малфой. - Я записывал. Девять тридцать - Астория с Скорпиусом уходят через главный камин. Девять тридцать пять - Скорпиус, по словам Астории, впервые за долгое время просит нормальный ужин. Девять сорок - у Рози падает температура тела, потом давление. Девять пятьдесят - судорога. Сейчас стабильна, но... - Но ниже, чем была до их ухода, - закончила Гермиона, пытаясь сдерживать дрожь. - На одиннадцать процентов по общему индексу, - кивнул он. - И вот что важно, Грейнджер. Когда я сказал Астории вернуться с сыном - не в палату, просто в здание, на тот же этаж, - индекс Рози поднялся. Не до нормы. Но поднялся. Гермиона почувствовала, как холодеют пальцы. "Как можно быть таким чертовски высеченным в такие события?" - Ты хочешь сказать, - медленно произнесла она, будто прощупывая каждое слово, - что дело не в том, вместе они или порознь. Дело в том, насколько порознь? - Я хочу сказать, что это похоже на две звезды на общей орбите, - сказал Драко, и в его голосе впервые проступило что-то, кроме клинической ровности. - Их можно развести. Но чем дальше ты их разводишь, тем сильнее натягивается то, что между ними. И в какой-то момент натяжение начинает рвать не пустоту между ними, а их самих. Они помолчали. За стеклом колдомедик наконец отступил от кровати Рози и устало кивнул им - стабильна. - Тогда у меня плохая новость, - тихо сказала Гермиона. - Потому что если ты прав, то лечить их по отдельности нельзя в принципе. Мы не вылечим - мы только будем всю жизнь следить, чтобы они не отходили друг от друга дальше, чем... чем что? Чем коридор? Чем этаж? А завтра - чем комната? - Чем меньше, - сказал Драко. - Завтра - чем этаж - я фиксировал все данные, которые видел и не сразу заметил закономерность, хотя это проявилось еще в Хогвартсе, ты помнишь? Безопасное расстояние сокращается. И вот тогда Гермиона по-настоящему испугалась - не за сегодня, а за всё, что шло после сегодня. Потому что она увидела это с математической ясностью, с какой видела всё худшее в своей жизни: если ничего не изменить, наступит день, когда безопасным расстоянием между её дочерью и сыном Малфоя останется ноль. А ноль между двумя людьми - это.. Рон приехал под вечер с термосом куриного бульона, который сварила Молли, и с лицом человека, который не знает, что говорить, но твёрдо знает, что должен быть здесь. Они все еще были в той ссоре - вяло, тягуче, в одной из тех ссор, что не имеют одной причины, а складываются из накопленной усталости, недосыпа и страха, который двое любящих людей не умеют разделить, потому что каждый прячет его от другого, чтобы не делать тяжелее. Гермиона почти забыла, с чего всё началось. Кажется, с того случая в лобби? Кажется, с того, что он этого не понимал. Кажется, с глупости. Но сейчас Рон просто сел рядом с ней на совсем не больничного вида диван, сунул ей в руки тёплый термос и сказал: - Мама прислала кричалку и велела прибыть к ней - отдала термос, чтобы ты съела всё до дна, иначе она придёт сюда сама и будет стоять над душой. А ты знаешь - она это может. И Гермиона, к собственному ужасу, расплакалась - некрасиво, всхлипами, утыкаясь в его плечо, в знакомый запах его свитера, его волос, прижимаясь к крепким рукам, пытаясь обхватить, будто боясь потерять. А Рон обнял её обеими руками, сплетая вокруг нее будто кокон, и не сказал ни одного из тех бесполезных слов, которые говорят люди, не знающие, что сказать. Он просто держал её: большой, неловкий, но такой надёжный, гладил по спине и бормотал слегка неразборчиво: «я тут, я тут, всё, я тут», - и это было именно то, что ей было нужно, и именно то, чего она почему-то стыдилась хотеть и боялась просить. - Прости меня, - сказала она в его свитер. - За всё.. это. Я просто невыносима. - Ты напугана, - поправил Рон. - Это разное. Я тоже был напуган и поэтому вёл себя как идиот. Мы оба хороши, точнее, - Он чуть отстранился от неё, заглянул в лицо, вытер ей слёзы большим пальцем - неуклюже, но так бережно, что у неё снова защипало в глазах. - это я вел себя просто как дурак. Но, Гермиона, мы это вывезем. Слышишь? Я не знаю как, но мы вывезем. Я не дам никому и ничему забрать нашу Рози. Он говорил это с такой яростной, чистой верой, что Гермиона поверила, окунувшись в этот поток. Рон умел верить так, как она не умела никогда - без доказательств, без расчёта, просто потому, что иначе нельзя. За это она когда-то его и полюбила. «Мой хороший, - подумала она, прижимаясь к нему снова. - Самый хороший из всех, кого я знаю».

= = = = = = = = = = = = = = = = = = = =

Он понял, что что-то не так. Причем, еще заранее, примерно тогда, когда разрешил Астории забрать Скорпиуса домой. Драко стоял в коридоре четвёртого этажа, прислонившись к холодной стене, и смотрел через стекло, как колдомедики хлопочут над Рози - над девочкой с веснушками и каштановыми, слава_Салазару_не_рыжими волосами, - и думал о том, что сказал Астории: не увозить его. Астория была права - в том смысле, в каком бывают правы хорошие люди, не знающие всей картины: Скорпиусу действительно было лучше дома. Зато Рози платила за его покой. «Связь, - холодно перечислял он про себя, потому что холодный перечень был единственным способом не закричать, не впасть в безумие. - Расстояние. Чем дальше друг от друга, тем хуже обоим. Но не симметрично - хуже тому, кто остаётся слабее. Сегодня это Рози. А в следующий раз?». Камин в дальнем конце коридора полыхнул, и появилась Грейнджер - растрёпанная, бледная, с той самой морщинкой между бровей, которую он уже успел возненавидеть, причем уже давно, потому что она появлялась только тогда, когда всё было по-настоящему плохо. Она шла к нему быстро, почти бегом, и он поймал себя на нелепом, неуместном облегчении от одного того, что она здесь. Это облегчение он тоже занёс в холодный перечень. В графу «разобраться позже». Драко впервые за годы их тихого, бережного брака повысил на Асторию голос. Он вообще не умел ругаться - не с ней. Но в этот раз тревога, так вольготно спавшая все эти годы в темной части памяти, открыла свои отвратительно бездонные глаза, сладко потянулась и по-хозяйски вынырнула на поверхность. Этого оказалось достаточно, чтобы во всем, что Драко сказал, просквозило липкое ощущение, будто он ударил не голосом, а рукой. - Я просил тебя, - сменяя крик на шипение. - Я сказал прямо: не увози его. И я очень редко прошу тебя о чём-то прямо, Астория, потому что обычно ты понимаешь раньше, чем я успеваю попросить. - Драко. - Она прислонила одну руку к груди, будто стараясь успокоить свое сердце. - Я думала о нашем сыне - всегда думаю только о нашем сыне, его безопасности, его благополучии. Ты просишь держать его в больнице рядом с девочкой, с которой просиходят странные вещи, и не объясняешь толком, зачем... - Я не объясняю, потому что сам не до конца понимаю! - Драко снова выкрикнул, будто эта самая тревога дернула за какую-то неведомую струну. - Но я понимаю достаточно, чтобы знать: каждый раз, когда ты увеличиваешь между ними расстояние, кому-то из них становится хуже. И сегодня чуть не умерла дочь Грейнджер - а завтра это может быть он. Он смотрел, как меняется её лицо - как понимание входит в него медленно и страшно, и как следом входит вина, которой там быть не должно, потому что как раз она ни в чём не виновата. - Ты поэтому, - проговорила Астория очень тихо, - в последнее время такой. Не из-за неё. Драко не сразу понял. А когда понял, внутри у него что-то нехорошо дрогнуло - потому что "она" в устах Астории могло означать только одного всем известного человека, и потому что сказанное было без упрёка, без ревности, просто констатируя - как констатируют погоду, и это было хуже любого упрёка, хуже любой пощечины или, наверное, крика. - Я не понимаю, о чём ты, - сказал он. Это была ложь, и они оба это знали, и Астория, как всегда, позволила ему эту ложь, потому что была добрее, чем он заслуживал. Ее глаза всегда говорили больше, чем говорила она сама. - Хорошо, - сказала она только. - Мы останемся. Сколько нужно. - И, помолчав, добавила то, от чего ему стало совсем невыносимо: - Я верю тебе, Драко. Я всегда тебе верила. Даже когда ты сам себе не веришь.

Стабилизировав детей и отправив Грейнджер домой - почти насильно, потому что она бы ночевала на том диване до самого конца, - Драко спустился в свой кабинет и обнаружил там Пэнси и Блейза, расположившихся так, будто это их кабинет, а он зашёл в гости. - Ты выглядишь как человек, которого переехала телега, - сообщил Блейз вместо приветствия, не вставая из кресла. - Дважды. И сдала назад, чтобы проверить. - Спасибо, Блейз. Я тоже рад тебя видеть. - Пэнс притащила вино, - продолжил Блейз. - Я притащил Пэнс. Ты, насколько я могу судить, не притащил ничего, кроме своего траурного лица, так что садись и пей. Драко сел. Пэнси молча налила ему бокал и пододвинула - и в этом коротком, привычном жесте было столько лет общей истории, что он на секунду почти забыл, как ему плохо. Они трое держались вместе с самой школы, с тех чёрных лет, когда дружить со слизеринцами было всё равно что носить на лбу клеймо, и эта дружба была одной из немногих вещей в его жизни, которые он никогда не ставил под сомнение. - Ну, - сказала Пэнси, садясь напротив и с присущей ей элегантностью подбирая под себя ноги. - Рассказывай. Ты не звал нас очень длительное время - а это значит, что всё либо очень плохо, либо очень сложно. У тебя лицо человека, у которого и то и другое. "Сегодня день антикомплиментов моему лицу?" И он рассказал. Не всё - про природу проклятия он сам ещё знал слишком мало, а про Грейнджер не стал бы говорить даже под сывороткой правды, - но достаточно. Про двоих детей, связанных тем, чего никто пока не понимает. Про расстояние, которое нельзя увеличивать и отслеживать ежедневно. Про то, что он впервые за карьеру не знает, что делать. - Родовое, - сказала Пэнси, когда он закончил. Не вопрос - вывод. Пэнси разбиралась в родовой магии так, как другие разбираются в погоде: кожей. - Драко, то, что ты описываешь, - это не болезнь. Это привязка. Кто-то связал их. Или связал что-то в их крови. - Я знаю, - сказал он. - Вопрос - кто. Когда. И зачем. - И вот тут, - вмешался Блейз, который под маской лентяя прятал самый острый ум из них троих, - начинается интересное. Потому что "зачем" обычно подсказывает "кто". Кому могло понадобиться связать чужих, ещё не родившихся детей? Это не месть - ведь детей тогда не было. Значит, связывали.. не детей. Драко поднял на него глаза. - Связывали родителей, - тихо сказал Блейз. - А дети - это просто... то, во что вылилось. Вопрос, Драко, не в том, кто ненавидел Рози и Скорпиуса - их тогда не существовало. Вопрос в том, кто девятнадцать лет назад так сильно кого-то ненавидел, что готов был проклясть на поколения вперёд. В кабинете стало очень тихо. Пэнси медленно поставила бокал. - Девятнадцать лет назад, - повторила она. - Это седьмой курс, Драко. - Я знаю, какой это курс, - сказал он ровно, слишком ровно. - Тогда ты знаешь и то, - Пэнси смотрела на него внимательно, без улыбки, - что на седьмом курсе ты успел нажить ровно столько врагов, сколько нужно, чтобы этот список не закончился до утра. Включая, между прочим, тех, кого ты тогда называл друзьями. И тех, кого называл похуже. Драко не ответил. Он смотрел в тёмное вино и видел в нём не отражение лампы, а совсем другую картину, будто в бокале заплескалось содержимое омута памяти - коридор у библиотеки, девятнадцать лет назад, и собственный голос, выкрикивающий то, что он так хотел бы забыть.

= = = = = = = = = = = = = = = = = = = =

Хогвартс. Девятнадцать лет назад

Он не собирался этого говорить - вот, что он будет повторять себе все следующие девятнадцать лет, когда внезапно это воспоминание будет прилетать осколком в сознание: он не собирался. Драко был после дуэли в подземельях с Теодором Ноттом, который, хоть ранее и был другом, после победы Гарри Поттера стал более скрытным, чем обычно - оттого и более непредсказуемым. То, как из него вылетело: "если бы не твоя мать, Малфой, то нам бы не пришлось прятаться как крысам в подземелье", - ошеломило Драко, но вышколенное чувство превосходства вперемешку с чувством долга защиты семьи опередили и прорвали сдержанность - и луч Ступефая врезался в грудь Нотта, отбросив его к сырой стене. Драко хотел подойти к обездвиженному Тео и как следует продолжить, но неимоверной силой воли развернул себя в сторону самого тихого места Хогвартса: библиотеки. Уизли начал первым - как всегда, с той безошибочной точностью, с какой бьют по самому больному: сказал что-то про Метку, про то, что предатель остаётся предателем, сколько ни строй из себя исправившегося, что таким, как Малфой - не место среди нормальных людей. И Драко, который так пытался уйти от конфликтов за этот день, который весь седьмой курс честно, буквально до зубовного скрежета - держался, который проглатывал и не такое, потому что считал, что заслужил, - Драко в тот единственный раз решил ответить. Но спокойно. По делу. Дать сдачи без палочки, как равный равному, потому что он встал на этот путь и не обязан был молча сносить дикие обвинения от человека, который ничего о нём не знал, пусть и являлся стороной победивших в войне. Он успел сказать половину. А потом между ними совсем некстати встала она - Грейнджер, с её вечным "прекратите оба", с её непрошеной справедливостью, с её верой, что любой конфликт можно разнять, если встать посередине, - и вся та ярость, которой он не дал выхода, рванулась не туда как по щелчку. Это слово вылетело прежде, чем он успел его поймать и даже обдумать. Старое, грязное слово, которое уже не должно было никого удивить, а Драко думал, что выскреб из себя его дочиста. А следом, по инерции, досталось и Уизли. Он увидел, как между ними разверзается пропасть, прокладывая расстояние как от Земли до Солнца. По той морщинке меж бровей. Не от боли даже - от того, что было хуже: от обмана. Они ведь даже почти подружились к тому году. Почти. И он одним словом доказал ей, что всё это "почти" ничего не стоило, что под лоском исправления сидит всё тот же мальчишка, плюющийся ядом, когда прижмут. Она ударила его. Коротко, без замаха, кулаком в нос - совсем как на третьем курсе, только тогда это было почти смешно, а теперь не было смешно ни капли. Хлынула кровь. И следом она кинула ему в лицо платок - даже в ярости, даже преданная, но она не могла не сделать этого, потому что он уже успел узнать, что она была устроена так, что заботилась о тех, к кому хоть как-то испытывала доброту, хоть в эту секунду ненавидела, - и это добило его окончательно. И он, захлёбываясь стыдом, который не умел тогда назвать стыдом - потому что не умел опознавать своих настоящих эмоций - спешно вытер кровь и швырнул платок на пол. К её ногам. Последнее, подлое, мальчишеское, прошипев: "Подавись своей добротой, Грейнджер", - и ушёл, не оглядываясь, потому что не мог смотреть ни на неё, ни на Уизли, ни на тех, кто стоял вокруг - друзей, врагов и Мерлин знает кого еще - кто мог видеть, каков на самом деле исправившийся Драко Малфой.

= = = = = = = = = = = = = = = = = = = =

- Драко. - Голос Пэнси вернул его в кабинет, в тёплый круг лампы, к недопитому вину. - Ты сейчас был где-то очень далеко. Надо полагать..? - Я был на седьмом курсе, - сказал он честно, потому что им двоим врать не умел. - И мне там не понравилось. - Никому из нас там не понравилось, - хмыкнул Блейз и поднял бокал. - За то, чтобы прошлое оставалось прошлым. - Не оставайся, - тихо сказала Пэнси, и оба посмотрели на неё. - Прошлое. Я про то, что оно, кажется, не осталось, Драко. Кажется, оно пришло за твоим сыном. - Она помолчала. - Ты знаешь, как в детстве отец заставлял читать все толстенные фолианты по истории чистокровных, темным проклятиям и забытым чарам. Есть схожие черты по характеру проявления проклятия с теми, которые я изучала. Драко смотрел на двух своих самых старых друзей в тёплом свете лампы, заметив быструю тень на лице подруги, и думал, что Пэнси, как всегда, права. И ещё он думал - впервые так ясно, - что где-то там, не в пространстве, а во времени, был тот, кто посмел решить изменить его судьбу за него.