Laetus Dolor / Великолепная боль

Безумие - это не темнота. Это слишком много света, упавшего на того, кто хотел всего лишь приоткрыть штору © неизвестный автор

Организовать все оказалось той еще задачкой. После ночи - когда Гермиона ушла домой, унося в сумке артефакт и книгу о легендах, а Драко остался в кабинете наедине с роялем и собственными кошмарами, - между ними завязалась переписка. Сухая. Деловая. На грани грубости. Совы сменяли друг друга так часто, что под конец бедная Ядвига отказывалась лететь к мэнору без двойной порции лакомств. За четыре дня они дважды разругались письменно. Один раз - из-за того, чьим маршрутом добираться. Второй - вообще непонятно из-за чего (просто потому, что могли?). Помирились единожды. И трижды переписали план так, чтобы он не оставлял следов. Потому что следов оставлять было нельзя. Международный портключ оформляется через Отдел магического транспорта - заявка, обоснование, подписи и, что хуже, запись в журнале, который любой клерк при желании покажет любому интересующемуся. А интересующиеся были: Рон, которому она сказала, что едет на пару дней к дальней кузине в Корнуолл - поправить нервы, Министерство, для которого она все еще была в отпуске, и, отдельной строкой - Рита Скитер, чье перо чуяло сенсацию, как акула каплю крови за милю. Так что официальным путем они не пошли по очень простой причине: для Драко он был закрыт. Портключом стала облезлая садовая лейка, которую он вручил ей на рассвете в безлюдном переулке за "Дырявым котлом" - с таким видом, будто протягивал фамильную реликвию. - Лейка, - констатировала Гермиона. - А ты ожидала.. что? Хрустальную метровую вазу с гербом Малфоев? - фыркнул он. - Чем невзрачнее предмет, тем меньше шансов, что его кто-то тронет до активации - это азы, Грейнджер. Хотя откуда тебе знать азы нелегального перемещения - ты же у нас вся такая законопослушная. - Берись за лейку. На рассвете и без кофе пререкаться было выше ее сил. Они взялись за облезлый металл вдвоем - и ее ладонь скользнула рядом с его, слишком близко - мир рванулся, скрутился тошнотворным крючком под ребрами и выплюнул их на залитую полуденным солнцем тосканскую дорогу. За полтысячи миль от Лондона: мокрых, помятых и злых друг на друга примерно поровну. "Героиня войны, бывший Пожиратель и садовая лейка - звучит как дешевый детектив", - мелькнуло у нее. И вот тут-то она и забыла, что такое жара.

= = = = = = = = = = = = = = = = = = = =

Она забыла, что такое жара. Не лондонскую сырость, что въедается под кожу и сидит там до осени. Настоящую. Южную. Наглую - ту, что наваливается на тебя прямо на пороге - в их случае, портключа, - и хозяйничает, будто всегда тут жила. Тоскана встретила их полуднем, запахом нагретого камня, лаванды и чего-то еще, сладкого и пыльного, чему Гермиона не знала названия. И таким количеством света, что она зажмурилась. И на одну глупую секунду забыла, зачем приехала. И, вспомнив, ощутила кожей, как свет сразу стал чуть менее невинным. Они шли по пыльной дороге между кипарисами - два ровных черно-зеленых пламени по обе стороны. И Гермиона впервые за месяцы поймала себя на том, что ее плечам.. легко. Она оставила в Лондоне мантию, строгие черные ткани, всю эту привычную броню - и осталась в легком летнем платье, в котором чувствовала себя почти раздетой. Почти не собой. "Будто Тоскана сняла с меня не только лишнюю одежду - тут невозможно бояться так же скрытно, как в Лондоне" - Ты вспотела, Грейнджер, - заметил Малфой, не оборачиваясь. - Это почти человечно. Я уж начал думать, что ты заколдована против дискомфорта. - А ты как всегда свеж, - огрызнулась она. Огрызаться на жаре получалось плохо, лениво. - Это противоестественно. На тебе три слоя одежды, и ни капли. - Породистость: мы не потеем - мы испускаем легкое сияние. - Сияние, - повторила она, так и не поняв, шутка ли это была. - Малфой, от тебя несет дорогим одеколоном и снобизмом, а не сиянием. - Это и есть запах сияния, тебе просто не на что было ориентироваться все эти годы. Уизли пахнет, дай угадаю? Жареной картошкой и квиддичем? - Он пахнет домом, - отрезала она. И тут же пожалела, что вообще ответила: подколка про Рона зацепила не там, где должна была. - Как трогательно, - протянул Драко. Но без обычного яда. Какое-то время шли молча. Гермиона уже решила, что разговор иссяк, когда он заговорил снова - другим тоном. Без подколки, тем ровным, диктующим голосом, каким, она уже знала, он произносил то, что ненавидел произносить: - Раз уж ты тащишься со мной через полконтинента, - сказал он, идя и глядя прямо перед собой, - изволь понимать, во что ввязалась. Почему мы летим с помощью садовой лейки, а не нормальным портключом: я не люблю объяснять дважды, так что слушай и больше не задавай глупых вопросов про хрустальные порталы. - Я и не... - Помнишь библиотеку? - перебил он. - Когда ты любезно решила отравиться у меня в доме, а я запихнул в тебя безоар и рявкнул что-то про запрет, который мне придется нарушить? Гермиона помнила. Тогда не поняла, но сейчас, по его лицу, поняла, что ей откроется далеко не самое приятное знание - и от этого предчувствия стало нехорошо. - Наблюдение, - произнес Драко. И само это слово в его устах прозвучало как нечто, до чего противно дотрагиваться. - Своего рода точечный Надзор - для тех, кому Министерство не доверяет, но кого не за что упечь в Азкабан. Что-то вроде того Надзора, что висит на детях до семнадцати, - только взрослый, адресный и бессрочный. Висит на мне со дня оправдания. И будет висеть, полагаю, до самой моей смерти. - Я никогда о таком не слышала, - сказала Гермиона и нахмурилась: для нее это была не оговорка, а профессиональный конфуз. - А я, поверь, слышала почти обо всем, что Министерство делает с людьми. - Не сомневаюсь. - В голосе скользнула усмешка. - Но об этом ты не слышала, и я скажу почему: Наблюдение не проходит ни через какой стол. Его не продлевают, не пересматривают, не выносят на голосование. Приказ подписали единожды, за сорок восемь часов после моего оправдания - экстренной мерой, по военному протоколу, который тогда еще действовал. Полстраны ловило недобитых Пожирателей, разрешения дважды никто не спрашивал. А потом война кончилась, протокол отменили - а приказ с моим именем остался. Его просто... спрятали в архивы Визенгамота, в разделе, который не открывают, потому что открывать его никому не выгодно. Гермиона остановилась. - Не выгодно? - Подумай сама, министр. - И впервые это слово в его устах прозвучало не подколкой, а горьким комплиментом ее уму. - Что будет, если этот ящик открыть? Придется признать, что кое-кого стерегли без приговора двадцать лет, в обход оправдательного вердикта? Что вердикт ничего не стоил, и что почтенный Визенгамот забыл отменить собственную чрезвычайную меру, а потом два десятилетия делал вид, будто ее нет? Это не скандал, Грейнджер - это сверх десятка скандалов сразу, и каждый бьет по людям, которых ты уважаешь. Поэтому ящик не открывают. И тебе о нем не докладывают - потому что ты как раз из тех, кто.. начал задавать неудобные вопросы. Кровь прилила к щекам совсем не от жары. Стыд был тихий и едкий - и хуже всего было то, что стыдиться приходилось не за чужую злую волю, а за собственную слепоту. Она правит миром, в подвалах которого лежат вещи, до которых у нее за все годы не то, что так и не дошли руки, но и не было элементарного знания. - Я найду этот приказ, - сказала она тихо. - Когда вернусь. Найду и пересмотрю все фамилии внутри него. - Может быть. - Ни веры, ни насмешки. Только ровная усталость человека, который слышал такое наверняка не впервые. - А может быть, тебе принесут папку и объяснят, скольких поднадзорных эта мера помогла вовремя остановить. Намекнут, чьи имена всплывут, если ворошить старое - и ты, как человек ответственный, решишь, что сейчас пока еще не время. Но не потому что трусиха, а потому что у министра всегда есть дело поважнее, чем один несчастный, но такой привлекательный блондин. - Усмешка. - Я не в обиде, давно усвоил, как это устроено. Гермиона промолчала. Сказать было нечего, и оба это знали. - А работает оно, если тебе интересно, почти изящно, - продолжил он, явно решив сменить тяжесть темы на лекцию, где чувствовал себя уверенней. - Наблюдение не следит за человеком - оно слушает его магию. Каждое заклинание оставляет в воздухе всплеск: своя форма, частота, сила и много еще параметров, не буду вдаваться в детали. У каждого заклятия он свой, как почерк. Система ловит всплеск и сверяет с перечнем запрещенного: темная магия - один рисунок, боевое заклинание - другой и тому подобное. Совпало с черным списком - и ко мне едут спортивного телосложения гости в аврорских мантиях. Плюсом - отдельной строкой все задокументированное: покупки, перемещения, согласования. И честный международный портключ лёг бы в журнал жирной строкой: Драко Малфой, такого-то числа, покинул страну. С кем, зачем - дело наживное, но будь уверена, нас бы не оставили одних. Гермиона шла, глядя себе под ноги на короткую резкую тень, чувствуя, как внутри поднимается то, чего она от себя не ждала. И не жалость, нет - возмущение - и до того жгучее, ведь возмущаться приходилось ведомством, которым она же и руководила. - Это слежка за человеком, которого оправдал суд, - сказала она. - Бессрочная, без приговора, без пересмотра и, как я понимаю, без права на этот же пересмотр? И все это - в архиве, мимо меня, пока я подписывала бюджеты, которых даже не умела прочесть правильно. - Надо же. - Он скосил на нее глаза, и в них мелькнуло мрачное веселье. - Министр магии защищает права бывшего преступника. Достанем блокнотик, запишем дату - исторический момент! Отмечать будем? - Я защищаю принцип. - Ну разумеется, принцип, Грейнджер. Ты всегда защищаешь принцип, ты словно сама этот принцип. - Но злости не было. - Беда в том, что принципы - это, в буквальном смысле, твоя работа. А целый этаж этой самой работы двадцать лет лежал в тайне от тебя, в запертом архиве, еще когда ты Министром не была. Так что прости, если я не стану задерживать дыхание в ожидании реформы. - И вот тут, - продолжил он, не дав ей вставить слово, - открывается ирония, которую ты с твоей любовью к принципам оценишь. Знаешь, что позволяет мне жить под Наблюдением и не задохнуться? Ровно та моя сторона, которую ты наверняка будешь презирать. Те самые сомнительные знакомые, дела с темными вещицами, сеть людей, не оставляющих следов. Оцени поворот истории: человек, за магией которого следят пристальней, чем за чьей-либо в стране, выживает именно потому, что научился быть.. невидимым для системы. Я знаю, какие заклинания дают всплеск вне перечня. И пишу собственные - с подписью, которую метрики не узнают и пропускают как безобидный шум. Гермиона молчала, тщательно скрывая.. Восхищение? "Годами обходить надзор тем же ремеслом, за которое под Надзор и посадили - это либо очень по-слизерински, либо просто очень умно. Хотя у кое-кого, кажется, это одно и то же" Вслух она не сказала, запоздало вспомнив про его привычку подслушивать. Но он, похоже, услышал и так - покосился, дернув уголком рта, и они пошли дальше. - И вообще, - не унимался Драко, которому или явно понравилось, что она примолкла, или ему снесло жарой привычную маску, - объясни мне, как вышло, что гордость Министерства тащится по тосканскому солнцепёку с великим мной вместо того, чтобы протирать свое драгоценное министерское кресло? Я думал, тебя оттуда можно вынести только вместе с креслом. И с табличкой. - Я в отпуске. Драко остановился на полшага, будто она сообщила, что луна сделана из сыра. - Ты. В отпуске. - Он произнес это так, словно пробовал на язык незнакомое заклинание. - Грейнджер, я знаю тебя.. двадцать восемь лет? Ты не брала отпуск даже на собственную свадьбу - мне рассказывали, ты вышла за Уизли в субботу, а в понедельник уже сидела в кабинете и правила какой-то законопроект о правах оборотней. Гермиона уставилась на него. - Откуда ты знаешь, когда я выходила замуж? - Я часто бываю в Министерстве. - Он пожал плечами с таким видом, будто это все объясняло. - А там, знаешь ли, удивительно болтливые портреты и еще более болтливые клерки. А еще, если ты помнишь, пресса до сих пор любит писать про каждого из вас - про Золотое трио известно примерно все. Особенно про ту его часть, которая правит законопроекты в медовый месяц. - Это было один раз, - пробормотала она, отчего-то смутившись. - И законопроект был важный. - Они все важные, Грейнджер. В том-то и беда. - Он снова двинулся вперед. - Так что за конец света заставил министра магии впервые в жизни оставить страну на заместителя? Гермиона помолчала. А потом сказала - честнее, чем собиралась: - Когда все началось с Рози, я взяла отпуск впервые за восемнадцать лет. Знаешь, что было самое страшное? Не то, что я ушла. А то.. что Министерство не рухнуло. - Она невесело усмехнулась. - Три дня ждала сову с мольбой вернуться. Но ни сова не прилетела, ни кто-то другой не заявился ко мне через камин. Оказалось, мир прекрасно крутится и без меня - а я-то всю жизнь думала, что держу его на плечах, как этот... как его... Атлант? А я просто была женщиной, которая боялась остановиться и впустить в голову мысли. - И о чем же ты так не хотела думать? - тихо спросил Драко. - Не твое дело, Малфой. - Но без злости. - А вот это уже подозрительно похоже на ответ. Она не удостоила это комментарием. Какое-то время шли молча - но Драко (может, тут воздух чем-то пропитан?) зашел с другого боку: - И тебя совсем не пугает, что прославленная Гермиона Грейнджер разгуливает по Италии под ручку с одиозным Драко Малфоем? Представь заголовок: "Героиня войны и наследник Пожирателя - тайное рандеву в Тоскане". Скитер за такой кадр почку продаст. - Во-первых, мы не под ручку, - холодно уточнила Гермиона. - Во-вторых, мы в маггловской части Сиены, где Рита со своим Прытко Пишущим Пером смотрелась бы примерно как тролль на балу. А в-третьих... - она позволила себе тонкую, почти слизеринскую улыбку, - Рита мне ничего не сделает. - Самоуверенно. - Не самоуверенно. У нас с Ритой давняя договорённость. Она помнит про один стеклянный сосуд с завинчивающейся крышкой, в котором однажды провела довольно... тесный отпуск. И с тех пор удивительно хорошо понимает, о чем ей лучше не писать. Драко остановился. Посмотрел на нее - долго, странно. И вдруг рассмеялся, будто его застали врасплох старым воспоминанием. - Банка, - сказал он. - Жук в банке. Салазар, я и забыл, что ты сделала. - Что? - Пятый курс: турнир, Грейнджер шантажирует журналистку. - Он покачал головой. - Ты сказала мне это в лицо, между прочим. На седьмом курсе, не помнишь? Я отпустил какую-то шутку, когда мы вдвоем сидели у Черного озера, рассчитывал, что ты как обычно вспыхнешь, - а ты посмотрела на меня будто сверху вниз, спокойно так, и сообщила, что однажды ты обнаружила, что Рита - незарегистрированный анимаг и заставила ее провести каникулы в стеклянной таре, и что мне стоит получше выбирать выражения. Я тогда впервые в жизни не нашелся с ответом. Полночи потом думал, не блефуешь ли ты. Гермиона открыла было рот - и закрыла. Потому что она не помнила. Совсем. И от этого вдруг сделалось неловко до жара в щеках - не от его слов, а от провала на их месте. Был, выходит, между ними целый разговор, который он пронес через девятнадцать лет в целости, до интонации, - а она стерла начисто. После того, что случилось в библиотеке на седьмом курсе, она очень старалась не вспоминать ничего из того года. Года, где они с Драко Малфоем были - кем? Приятелями? Кем-то, кто впервые не находится с ответом, потому что ему интересно? Или теми, кто обнаружил, что между ними много общего? Она вырезала тот год аккуратно, как вырезают подпорченную страницу, чтобы не заразилась вся книга. А он стоял теперь посреди тосканской дороги и протягивал ей вырезанное обратно. Не зная, что делает. - С пятым курсом ты ошибся, но я плохо помню эту ситуацию, - призналась она тихо. - Прости. Я многое из того времени... не помню. Что-то мелькнуло в его лице - и спряталось прежде, чем она успела прочесть. Он понял. Конечно, понял - он все всегда понимал. Понял, что она помнит не "многое", а именно это. Что вычеркнула не по забывчивости, а нарочно. И, должно быть, понял отчего. - Неважно, - сказал он, отворачиваясь. И в голосе впервые за разговор не было ни яда, ни тепла. Ровная гладкая поверхность, под которой не разглядеть дна. Они прошли еще немного. Драко прищурился на черепичные крыши, проступавшие далеко внизу, за оливами, - и, явно уводя их обоих с тонкого льда, хмыкнул каким-то своим мыслям: - Кстати, о Сиене. Знаешь, что местные дважды в год устраивают скачки прямо на главной площади? Без правил, по сути. Семнадцать районов, семнадцать лошадей - лошадь может выиграть гонку даже без всадника, если тот вылетел из седла - официально. Победила лошадь - победил район. Всадник, в общем-то, будто шутка какая-то. - Это неправда, - машинально сказала Гермиона, скорее, благодарная за то, что лед остался позади, чем уверенная в своей правоте. - Проверь в своей драгоценной библиотеке, когда вернешься к креслу. Она открыла было рот возразить из принципа - и закрыла. Вопрос напрашивался сам собой, и любопытство, как всегда, оказалось сильнее гордости. - Откуда ты вообще это знаешь? - подозрительно спросила она. - Ты не из тех, кто читает путеводители по маггловским площадям, если я верно помню. И тут произошло то, чего она не ждала: Драко улыбнулся. По-настоящему: коротко, неосторожно - так улыбаются воспоминанию, которое застает врасплох. - Матушка Блейза живет тут неподалеку, в Сан-Джиминьяно - городок к северу отсюда, весь утыканный средневековыми башнями, как подушечка булавками. Местные лет пятьсот назад мерились, у кого башня выше, и застроили ими весь холм. Так вот, синьора Забини держит там виллу с таким количеством мрамора, что у тебя случился бы обморок. Она, к слову, пережила семерых мужей, и каждый следующий оставлял ей дом красивее предыдущего, - но это, - он повел рукой, - совсем другая история.. - Семерых?! - Не перебивай, Грейнджер, ты сама спросила. - Почти мягко. - Летом между третьим и четвертым курсом мать взяла меня туда погостить, по приглашению синьоры Забини. До сих пор не понимаю, как отец отпустил. Он не любил, когда я уезжал из-под его надзора дальше, чем на длину собственной тени. Но синьора Забини умела уговаривать мужчин на что угодно - на ней это, как ты помнишь, доказано семь раз, - и отец почему-то сказал "да". Кажется, последний раз, когда мне сказали "да" просто так. - Короткая пауза, и она вышла легче предыдущих. - Тогда ещё все было хорошо. По-настоящему.. Темный Лорд - просто страшная сказка из прошлого, отец дома и в духе, а мне четырнадцать, и единственная забота в жизни - что Поттер опять обскакал меня в каком-нибудь дурацком деле. Гермиона молчала, боясь спугнуть. Драко так не говорил никогда ни о матери, ни о том времени. А он, кажется, и сам не заметил: воспоминание несло его, и впервые за весь день он не придерживал себя на поворотах. - Так вот, представь. Две почтенные дамы составили нам, наследникам, культурную программу: соборы, фрески, музеи, "мальчики должны впитывать прекрасное". А прекрасное, Грейнджер, в исполнении двух матерей-аристократок - это четыре часа стоять в галерее, заложив руки за спину, и кивать на каждую вторую Мадонну. На третий день мы с Блейзом не выдержали, а узнав, что вечером в Сиене Палио - те самые скачки, - сбежали. Без спросу, через окно, между прочим. Дверь стерегла домовая эльфийка синьоры Забини, существо неподкупное и преданное. А вот про окно второго этажа и старую глицинию по стене никто не подумал. - Два маленьких аристократа полезли по глицинии со второго этажа, - уточнила Гермиона тоном, которым, должно быть, говорила в Министерстве "повторите, как именно вы потеряли секретный документ". - Падать было невысоко, Блейз проверил. - Драко уже почти ухмылялся. - В Сиене в день Палио творится прекрасное безумие - площадь забита так, что яблоку некуда упасть, все вопят, на балконах вино рекой. Идеальное место для двух мальчишек, у которых впервые в жизни нет над головой ни отца, ни гувернера, ни единого взрослого, знающего их по имени. Ну и вели мы себя соответствующе. - А именно? - А именно. - Он загнул палец. - В одной почтенной остерии в тот вечер недосчитались некоторого количества вина, потому что Блейз клятвенно убедил хозяина, что мы племянники местной контрады и нам "положено". Во-вторых, - второй палец, - одна весьма уважаемая бронзовая статуя наутро обнаружилась в чужой шляпе и с шарфом проигравшего района на шее, и весь город гадал, кто посмел. В-третьих, - третий палец, и тут он уже откровенно смеялся, тихо, себе под нос, - я поставил все карманное золото на лошадь района Гусеницы. Только потому, что мне понравилось название. Лошадь пришла последней, всадник свалился ещё на втором повороте, а само животное гордо финишировало в полном одиночестве часом позже, когда все расходились. И - вот что самое обидное, Грейнджер, - формально это считается победой, как ты помнишь. Я, разумеется, к тому моменту уже все проиграл, потому что ставил на наездника, а не на лошадь, чего, как выяснилось, делать категорически нельзя. Объяснить это английскому мальчику заранее никто не потрудился. Гермиона засмеялась. Искренне, в голос, запрокинув голову, и звук этот в выжженном тосканском воздухе показался ей самой чужим и забытым. Она и не помнила, когда последний раз смеялась так - без оглядки, не следя за тем, как это выглядит со стороны. - Не верю. Ты? Идеальный Малфой - и история про чужую шляпу на статуе и ставку на лошадь по имени Гусеница? - Мне было четырнадцать, и я был на свободе впервые в жизни. - В голосе не было ни капли обычной защиты. Только теплая, чуть удивленная нежность к тому мальчишке, которым он успел недолго побыть. - Знаешь, что было лучшим за весь вечер? Не вино и не статуя. А то, что около полуночи мы с Блейзом сидели на ступенях собора, ели какую-то немыслимую дыню, купленную у ночного торговца, смотрели, как догорают факелы на площади, - и я вдруг подумал, что мне ничего не нужно доказывать. Никому. Ни отцу, ни Поттеру, ни фамилии. Что можно просто сидеть, есть дыню и быть четырнадцатилетним мальчишкой. - и он замолчал. Подумав о чем-то, он тихо сказал: - Я потом очень долго не вспоминал тот вечер. Было... больно вспоминать, что когда-то я так умел. Гермиона хотела что-то сказать, но он уже встряхнулся, словно поймав себя на чем-то, и вернул голосу легкость. - В общем, под утро нас приволокли двое перепуганных эльфов и один очень мрачный представитель местной магической епархии. Матушки ждали в гостиной, и это был апофеоз, Грейнджер: две чистокровные дамы в пеньюарах, безупречно сдержанные даже в ярости. Синьора Забини отчитывала нас по-итальянски с такой элегантностью, что это звучало почти как признание в любви, и оттого было только страшнее. Блейз потом неделю ходил как по струнке. А моя мать... - он улыбнулся, и улыбка вышла мягкой, - моя мать так и не рассказала отцу. Списала все на дурное влияние Блейза, забрала меня домой и просто не рассказала. - Почему? Улыбка сошла с его лица - не резко, а как уходит солнце за тучу. Постепенно. И когда он ответил, голос был ровным. Тем самым, который Гермиона уже научилась читать. - Потому что отец - это отдельный разговор, Грейнджер. И сегодня мы его вести не будем. Она кивнула, не настаивая. Но отметила про себя - аккуратно, как отмечала все важное, - что за этой ровной фразой стоит что-то большое и темное, чего она пока не видит. И что Нарцисса Малфой однажды солгала мужу, чтобы защитить сына. От чего именно - Гермиона спрашивать не стала. Чтобы занять голову чем угодно, кроме дрогнувшего уголка чужого рта, перевела взгляд вперед. На дом, к которому они шли. К дому человека, который сошёл с ума. "Интересно, в какой именно день это с ним случилось? Был ли один какой-то такой день - когда ещё нормальный, ещё в себе, он проснулся и не знал, что засыпает в последний раз собой? Или это копилось годами, по капле, и он не заметил черты? А я бы заметила свою?" И тут же одернула себя: за последний год она ловила себя на таком, о чем предпочла бы не думать. На том, как хохотала в библиотеке Малфоя сквозь рыдания, и на том, как пригрозила Джинни Сектумсемпрой - и в ту секунду почти не шутила. А еще на том, как перестала спать и считала это.. силой? Грань, как выяснялось - не пропасть с табличкой. Грань - это пологий склон, по которому идешь, думая, что просто гуляешь. Кипарисы кончились: за ними, на аккуратном склоне, в окружении одичавших олив, открылся дом - старый, выцветший до цвета топленого молока, с покосившимися ставнями и виноградом, который не подвязывали, кажется, лет двадцать. Или больше? Дом человека, который перестал замечать мир вокруг. Или начал замечать что-то другое вместо него.

= = = = = = = = = = = = = = = = = = = =

Он шел на полшага позади и пропускал ее вперед. Не из вежливости, которой в нем в ее адрес отродясь не водилось - а чтобы она не видела его лица: дом сумасшедшего нервировал его сильнее, чем он позволил бы заметить. И не стенами, не запустением, а тем, что Драко слишком хорошо понимал, как сюда приходят. "Безумие не приходит с грохотом. Оно приходит как удобство: сначала тебе просто легче не спать, чем видеть сны. Потом легче играть всю ночь, чем лежать в темноте. Потом легче говорить с роялем, чем с женой. И в какой-то день ты обнаруживаешь, что разговариваешь со стеной - и тебе с ней удобнее, чем с людьми" "Я знаю, где моя черта - подходил к ней, пинал ее край, аккуратно перегибался через этот край, водя ногой над темной невесомостью. Может, я просто оказался трусливее этого старика - раз не шагнул? Или музыкальнее" Он мотнул головой, отгоняя это. И нагнал Грейнджер у самого порога - ровно вовремя, чтобы вернуть на лицо привычную маску прежде, чем рассохшаяся дверь со скрипом приоткрылась им навстречу сама.

= = = = = = = = = = = = = = = = = = = =

Старика звали Маттео Фаранелло, и он был жив ровно настолько, насколько это слово вообще к нему подходило. Сам автор тех книг, тот, кого они искали, умер давно, но кровь, как выяснилось, тянет за собой одну и ту же одержимость через века. Маттео был его дальним - очень дальним - потомком, последним в линии. И той же одержимости он отдал всю свою долгую, выжженную изнутри жизнь. Они застали его сидящим в плетёном кресле посреди комнаты, заваленной бумагами, стеклом и приборами непонятного назначения, и он смотрел в одну точку на стене - туда, где не было ничего, кроме облупившейся штукатурки. Когда они вошли, он не сразу повернул голову. А когда повернул, Гермиона едва не отступила: глаза у него были мутные, выцветшие, как у рыбы на прилавке, и в них плескалось разом слишком много и совсем ничего. - Дверь, - сказал он по-английски, с тяжёлым акцентом, прежде чем они успели представиться. - Вы пришли за дверью. Все приходят за дверью. И правильно делают, о, правильно! Дверь есть. Я почти открыл. Ещё чуть-чуть, ещё один поворот - и я бы вошел. Десятилетиями стоял у этого окна, signorina. Десятилетиями. Стучал, скребся, молил! Дверь, дверь.. Сердце Гермионы дернулось вверх, к горлу. На одной этой фразе. - Синьор Фаранелло. - Она мягко опустилась на корточки рядом с креслом. - Меня зовут Гермиона. Артефакт вашего предка - он переносит? В прошлое? Вы там были? - Был, был, был, - закивал старик. И тут же замотал головой в обратную сторону, так что Гермиона не поняла, что это значило. - Или буду. Время, signorina, оно ведь не нитка, чтобы ходить по ней туда-сюда. Оно - комната. Больша-а-а-а-ая комната. Вы.. вы должны смотреть в окно! - Он вдруг выкрикнул и вскинул сухую руку и ткнул пальцем мимо них, в дальнюю стену, где было окно, распахнутое в полуденный зной. - Вон! Вон туда смотрите! Гермиона невольно обернулась. За окном, на пыльном пятачке между оливами, гоняли тряпичный мяч двое или трое местных мальчишек - босые, загорелые, оглашая склон звонкими итальянскими воплями, в облаке золотой пыли. - Детей, - тихо сказала она. - Я вижу детей. - Детей! - торжествующе выдохнул Маттео, откидываясь, будто она сдала экзамен. - Вот. Вот. Всегда дети. Все всегда ради детей. Не забывайте про детей, signorina, что бы ни шептало вам это, - он постучал жёлтым ногтем по груди, по сердцу, - вот здесь. Сердце врет. Сердце всегда врет. А окно - нет. Он снова уплыл взглядом в пустую стену, забормотал что-то по-итальянски, потеряв нить. И Гермиона осталась сидеть на корточках, оглушенная, цепляясь за два слова, которые услышала ясней прочих.

= = = = = = = = = = = = = = = = = = = =

Пока Грейнджер пыталась выудить из старика ещё хоть слово, Драко отошёл вглубь комнаты - и наткнулся на пианино. Оно стояло у стены: заваленное, как и всё тут, бумагами и пылью. Одного взгляда хватило, чтобы внутри у Драко все неприязненно сжалось - инструмент был загублен: лак растрескался, одна ножка подперта стопкой книг, на деке кольца от чашек, как от клейма. Но хуже всего была крышка - откинутая. Брошенная открытой - на годы, может, на десятилетия, - так, что клавиши потускнели, посерели от пыли и солнца, а те, что из слоновой кости, пожелтели, как зубы старого курильщика. "Варвар, - подумал Драко с холодным отвращением, какого не вызывали у него ни грязь, ни безумие хозяина. - Оставить инструмент так - это медленное убийство» Он сам не заметил, как протянул руку. Провел подушечками пальцев по запыленным клавишам - не нажимая, едва касаясь: так касаются того, что когда-то любили. А потом, все так же не думая, нажал. Одну ноту. Вторую. Третью. Первые такты - те самые, выверенные, спасительные, близкие и далекие, любимые и отвергаемые - он играл их столько раз, что пальцы знали дорогу без него. И даже на этом загубленном, расстроенном на четверть тона инструменте мелодия проступила - узнаваемая, тихая, как тень. Его Laetus Dolor. Он оборвал на четвертой ноте, будто опомнившись, и убрал руку. И в наставшей тишине услышал за спиной - не звук даже, а его отсутствие - как Грейнджер перестала говорить со стариком.

= = = = = = = = = = = = = = = = = = = =

Она узнала мелодию мгновенно. Раньше, чем успела понять, что узнает. Те самые такты, что она играла по ночам в комнате отдыха его клиники, склонившись над чужими нотами, выведенными от руки. Те, что въелись ей под кожу за недели бессонницы, боли, безысходности - те, что она наигрывала пальцами по краю больничной койки, сама того не замечая. Здесь, за тысячи миль, в доме сумасшедшего, на мертвом пыльном пианино, но его пальцами? Слова застряли в горле. Она осеклась на середине какого-то вопроса к Маттео и обернулась прежде, чем сумела себя остановить, - и встретилась глазами с Драко, который уже смотрел на нее. "Ты делаешь это?" Секунда растянулась неприлично долго, но ни один не сказал ни слова - потому что любое слово сделало бы это все реальным, а признавать реальным.. Гермиона почувствовала, как кровь приливает к щекам, и - в кои-то веки малодушно - первой отвела взгляд, сделав вид, что страшно занята трещиной на стене. Драко закрыл крышку пианино аккуратно, до тихого щелчка - то единственное, что он мог здесь исправить. И отвернулся, как будто ничего не произошло. Но они оба знали, что произошло. Просто добавили это к длинному, растущему списку вещей, которые между ними случились и о которых оба условились молчать.

= = = = = = = = = = = = = = = = = = = =

Он не верил старику и верил каждому его слову одновременно. Это, как ни странно, не противоречило одно другому. Драко стоял чуть поодаль, у заваленного стола, и пока Грейнджер вела свою мягкую, терпеливую беседу с безумцем, его взгляд - привычно, против воли - выхватывал детали. Так его учили. Так он жил: где другие видели хаос, Драко видел систему - бумаги были не свалены, а разложены. По годам. По почерку, который менялся от твердого к дрожащему. История одного человека, написанная им самим о том, как он сходит с ума. Хроника, аккуратная до последнего дня, а потом обрывающаяся на середине фразы. "Вот как это выглядит со стороны, сладкое безумие?" Он слушал вполуха - до того момента, как старик ткнул пальцем в окно и заговорил про детей. И вот тут, вопреки всему скепсису, что-то в Драко отозвалось. Все это - ради детей, точнее, ради Скорпиуса, но и ради девочки Гермионы на четвертом этаже его клиники. Старик, при всём своём безумии, ткнул пальцем в единственное, что имело смысл - то, что он, как отец, должен сберечь и спасти. "Сердце врет, - повторил он про себя слова безумца и горько усмехнулся внутри. - Уж это-то, старик, я знаю лучше тебя" Он с усилием перевел взгляд с затылка Грейнджер обратно на мальчишек за окном. И не заметил - не мог заметить, - что в ту же самую секунду, глядя на тех же детей, думая будто бы об одном и том же, они с Грейнджер на самом деле подумали каждый не о детях вовсе. И оба тут же отвернулись, уверенные, что думали правильно. Жара давила. Где-то стрекотали цикады - оглушительно, на одной бесконечной ноте, как сигнал тревоги, который никто не выключил. Драко расстегнул верхнюю пуговицу, будто освобождая себя. Впервые за, кажется, весь день. Или за всю жизнь? "Разобраться позже", - сказал он себе. Графа разрасталась.

= = = = = = = = = = = = = = = = = = = =

- Синьор, - произнес Драко, и старик с трудом сфокусировал на нем мутный взгляд. - Чтобы войти в комнату - что нужно сделать? Куда повернуть, где искать? - А! - Маттео поднял палец, хитро, будто его наконец спросили о главном. - Двое. Нужны двое. Одному не открыть, нет, нет. Двое, кто держат руки вместе и думают об одном. Об одном! - Он погрозил пальцем. - Если думают о разном - комната рушится. Я был один. Понимаете? Один. Не на ком было... - Он осекся, и на миг в мутных глазах мелькнула такая ясная, такая трезвая тоска, что Гермионе стало не по себе. - Найдите того, с кем думаете одно. И откроется. Он замолчал. Аудиенция, очевидно, была окончена: старик отвернулся к стене и больше не сказал им ни слова, сколько Гермиона ни пыталась.

= = = = = = = = = = = = = = = = = = = =

От старика они будто сбежали к вину. Не сговариваясь: на полпути к портключу набрели на крохотную остерию, вросшую в склон холма, - три стола под навесом из виноградных лоз. И Гермиона, не сказав ни слова, резко свернула в тень. И Драко, не сказав ни слова, свернул за ней. Жара осталась снаружи, за границей лозы, как зверь, которого не пустили в дом. Хозяйка - круглая, загорелая, и ни слова по-английски - принесла им запотевший кувшин чего-то холодного, белого, пахнущего кремнем и яблоком в ответ на жест Драко, и удалилась, не задав ни единого вопроса. В этой стране, кажется, умели не задавать вопросов. Гермиона почти позавидовала. Они пили молча, остывая. И именно в молчании - в той паузе, что наступает, когда двое перестают держать оборону, будто сложив оружие, - и Гермиона начала думать вслух. - Десятилетиями, - проговорила она, вертя в пальцах прохладный стакан. - Он сам сказал. Десятилетиями бился об это. Маг, способный работать с артефактом такого уровня, - это огромная сила, Малфой, колоссальный резерв. А мы видели трясущегося старика, который не зажег бы и свечи! - Ты заметила, - сказал Драко. - Я заметила, что в доме не было ни одного следа магии, - ответила она. - Ни согревающих чар на чайнике, ни самозажигающихся ламп. Ничего, абсолютная тишина, ни единой вибрации, ни единого намека. Дом мага, в котором не колдуют? - Она подняла на него глаза. - Он сквиб? Драко медленно повернул свой стакан - ровно на пол-оборота, оставив на дереве влажный полумесяц. - Артефакт, я думаю, просто выжег его, - сказал он тихо. - Обрушил. То, что ты описываешь, - это не усталость и не временное истощение - это коллапс. Магия не уходит постепенно, как вода из ванны: в какой-то момент несущая конструкция не выдерживает нагрузки - и складывается разом. Вся. Навсегда. - И вот что важно. - В голосе впервые прорезалось то, чего она у него ещёе не слышала: не светская ровность, а сухая, выверенная страсть человека, говорящего о своем деле. - Если коллапс достаточно силен, то он бьет не только по магу - он может быть по линии. Магия наследуется - значит, наследуется и пробоина в ней или отпечатки, как правило, негативные. После такого выгорания сквибами рождаются все, кто в этом роду мог бы стать магом. Не он один потерял дар - он лишил дара всех своих потомков, ещё не рожденных. Или еще тот предок настолько постарался, сойдя с ума, а Маттео завершил процесс? Поэтому он и последний в линии, Грейнджер - после него магов в этой крови просто не будет. Гермиона поставила стакан. - Ты говоришь это, - медленно произнесла она, - как человек, который не предполагает. Останавливаться было поздно. Да и, если честно, не хотелось. Что-то в этом месте - чужая тень, холодное вино, отсутствие Лондона с его тяжестью, ответственностью, испытаниями и правилами - что развязывало язык вернее любой сыворотки. Драко смотрел на Грейнджер, на сведенные брови и эту морщинку, на то, как она уже сложила два и два и теперь смотрела на него с тем выражением, которого он боялся больше брезгливости - с любопытством. Со жгучим интересом к нему как к загадке. - В клинике, - сказал он, - есть направление, о котором не пишут в проспектах. Сквибы. Мы пытаемся понять, можно ли это обратить. Или хотя бы остановить - не дать пробоине уйти в следующее поколение. - Ты... - Гермиона запнулась, и он с тёмным удовольствием отметил, что сумел-таки её удивить. - Чистокровный из чистокровных? Сквибы? - Я изучаю это с двух сторон сразу. - И теперь в его голосе была почти насмешка. Над ее изумлением, над собой, над всей нелепостью ситуации. - С нашей - как истощение магического ядра. И с маггловской - у них это называется генетикой. Поломка в гене, который отвечает за... скажем так, за способность проводить магию. Магглы научились читать такие поломки буквами, Грейнджер, хотя даже не понимают этого. Четырьмя буквами. Это унизительно изящно. Он смотрел, как у неё расширяются глаза, - и понимал, что только что в ее картине мира что-то необратимо сдвинулось. Чистокровный Малфой, склонившийся над маггловскими таблицами генов - это до смешного не укладывалось в ее картину мира. - И вот что, - добавил он, понизив голос, хотя подслушивать было решительно некому, кроме лоз и круглой хозяйки. - Раз уж мы сегодня раздаем друг другу секреты. Помнишь, я рассказывал про Наблюдение? Про то, как оно слушает всплески магии и мерит их силу? Гермиона кивнула, ещё не понимая, к чему он. - Эта самая тонкая магия измерения навела меня на мысль. Если система умеет считывать подпись магии и измерять ее силу - тем же способом можно измерять и обратное - угасание. Утечку. Тот самый момент, когда ядро не выдерживает и складывается. - Он коротко, невесело усмехнулся. - Инструмент, который придумали, чтобы держать бывшего Пожирателя на коротком поводке, я тихо переделал в инструмент, которым в своей клинике измеряю, как гаснет дар у сквибов, пытаясь нащупать, можно ли это остановить. Гермиона смотрела на него, и что-то в груди сжалось. "Сделать из клетки - ключ" - А оборудование, - тихо спросила она, потому что не спросить не могла, - люди, которые помогают все это собирать и держать вне журналов... откуда? - А вот тут, Грейнджер, ты задаешь вопрос, на который я не отвечу. - Он отпил вина. - Скажем так: со временем у меня появилось некоторое количество знакомых, которые делают подобные вещи быстро, тихо и без журналов. Не спрашивай, откуда у меня такие знакомые. Тебе, аврорской жене, лучше спать спокойно. - Зачем? - спросила она тихо. И оба поняли, что вопрос уже не про знакомых. И вот тут он мог соврать. У него было наготове три гладких ответа - научный интерес, вызов, репутация клиники - и все три правда, но ни один не настоящий. И Драко, сам не понимая, какого Салазара он делает, выбрал не их. - Потому что я слишком многих в своей жизни сделал меньше, чем они были, - сказал он, глядя не на нее, а вдаль. - Считал недостойными, грязными, сломанными по праву рождения. - Он помолчал. - А сквиб - это и есть человек, которого магический мир считает сломанным по праву рождения, недостойным. И если я могу хоть одному из них вернуть то, что у него отняли - предки, природа или судьба... может, это чуть-чуть уравновесит то, что я когда-то у людей отнимал сам. Он повертел стакан. В последнем глотке вина дрожало закатное золото. - Знаешь, что я понял, изучая этих людей? Каждый из них всю жизнь вел войну, о которой никто вокруг даже не догадывался: сквиб в семье магов, маг в семье магглов. Ребенок, которого учили быть тем, кем он не был. - Он наконец поднял на нее глаза. - Каждый ведет битву, которую никто не видит, Грейнджер. Каждый. И обычно проигрывает ее в одиночку. Гермиона хотела сказать, что он, кажется, говорит сейчас вовсе не про сквибов. Но не сказала, потому что он и сам это знал, а называть вещи именами здесь, в чужой тени, было слишком опасно для них обоих. Он смотрел на нее - и пожалел, что поднял глаза. Грейнджер глядела так, будто увидела впервые. Без вражды, без жалости даже - а с чем-то куда более опасным, чему он не дал бы названия и за что не поручился бы. - Это, - сказала она очень тихо, - самое неожиданное, что я о тебе узнала за последнее время. - Не привыкай. - Он залпом допил вино, пряча за стаканом лицо. - Я редко бываю настолько неосторожен - видимо, это все жара и сумасшедший старик дурно на меня влияют. Но они оба знали, что дело не в жаре и не в старике. Дело было в том, что здесь, в трех тысячах миль от Лондона, в тени чужих виноградных лоз, между ними впервые не было стены. Гермиона помолчала, обкатывая в голове все, что услышала за день, - Наблюдение, клетку, ключ, сквибов, генетику. И вдруг выпалила: - Я не понимаю одного: после войны половина старых семей рассыпалась. Кто в Азкабане, кто разорен, кто доживает за границей под чужим именем. А Малфои... вас оправдали, вы сохранили мэнор, а у тебя клиника, связи, деньги - судя по этому всему, немалые. Ты под бессрочным надзором - и при этом, кажется, влиятельнее, чем был твой отец до войны. Как? Как так вышло, что вы не просто уцелели, а стали - больше? Драко задумчиво повертел стакан. И на лице у него мелькнуло что-то непривычное - не самодовольство даже, а спокойная, почти усталая гордость за вещь куда старше его самого. - Потому что мы это умеем, Грейнджер, - сказал он просто. - Это и есть фамильное ремесло - не тёмная магия, не золото, что, разумеется обсуждали постоянно за нашими спинами - а умение пережить переворот. Малфои стоят с тех времен, когда твоих учебников по истории еще даже не написали. И за эти века власть в магической Британии менялась столько раз, что я сбился бы со счета, читая фамильные мемуары. Короли, министры, темные лорды, светлые советы - приходили и уходили, а мы.. оставались. Знаешь почему? Потому что мой род никогда не ставит все на одну сторону. Всегда есть рука, протянутая победителю. И вторая, тихо, заранее протянутая тому, кто победит следующим. Иногда мы даже помогаем обеим. По чуть-чуть. Так, чтобы при любом исходе оказаться среди тех, кто помогал. - Это цинично, - сказала Гермиона. - Это - выживание, - поправил он. - Цинизм - роскошь сытых, а мы просто очень давно научились не тонуть. - Он отпил. - И, кстати, если уж ты заговорила про кровь и чистоту. Знаешь, что мало кто помнит? До Статута о секретности, до всей этой игры в чистокровность, Малфои вели дела с магглами - открыто: землями, золотом, влиянием при дворе - английском, заметь, не магическом. И даже не только английском. Половина нашего изначального состояния пришла оттуда. Чистокровная спесь не древняя, Грейнджер, что бы там ни пел мой отец. Ей едва несколько веков. Просто потом стало выгоднее быть чистокровными - и мы ими стали. Гермиона смотрела на него во все глаза. - То есть ты, - медленно сказала она, - изучая маггловскую генетику и латая сквибов в собственной клинике... - ...в некотором роде просто вернулся к семейному делу, да. - Он закончил за неё, и в уголке рта дрогнула тень той самой неосторожной улыбки. - История циклична, Грейнджер. Мои предки наживались на магглах. Потом мои предки их презирали. А теперь я сижу с маггловскими таблицами генов и пытаюсь чинить то, что мой собственный мир считает мусором. Если в этом и есть справедливость, то очень уж извращенная. - Он пожал плечами. - Но традицию, можно сказать, возродил. Отец был бы в восторге, если бы вообще умел радоваться за успехи сына. Последнюю фразу он произнёс так сухо и сжав челюсть, что было ясно: Драко Малфой до сих пор не пережил.. И Гермиона вдруг поняла, в чём вся суть Драко Малфоя нынешнего: он делал доброе дело и подавал его как фамильную сделку, потому что иначе не умел, хоть и думал про все это иначе.

= = = = = = = = = = = = = = = = = = = =

Они уходили в закат - буквально. И это было бы смешно, если бы не было так. Солнце валилось за холмы, заливая оливковые рощи тем невозможным золотом, какого не бывает в Англии. Гермиона шла обратно между кипарисами рядом с Драко Малфоем и молчала. Молчал и он. В руках у неё была шкатулка с артефактом - бесполезным и бесценным разом. Окном, которое нельзя открыть, но в которое можно заглянуть. «Всю. Сразу. С первого раза. Правду никто не готов увидеть с первого раза». Она покосилась на Драко. Он шёл, глядя прямо перед собой, с тем закрытым, разобранным на части лицом, какое бывало у него, когда он думал о чём-то, чего не собирался произносить вслух. Расстёгнутый ворот. Прилипшая ко лбу светлая прядь. Жара так и не взяла его - но что-то всё-таки взяло. Что-то здесь, в этом выжженном доме, задело его сильнее, чем он позволил бы себе показать в Лондоне. - Ты в порядке? - спросила она. И тут же мысленно обругала себя за вопрос, на который заведомо не получит честного ответа. - Я всегда в порядке, Грейнджер, - отозвался он ровно. И, помолчав, неожиданно добавил - тихо, не глядя на неё: - Старик мне не понравился. - Он сумасшедший. - Поэтому и не понравился. - Драко смотрел на дорогу. - Он сумасшедший в том направлении, в каком я однажды боялся сойти с ума сам. Гермиона не нашлась, что ответить. Это было самое личное, что он сказал ей за все недели. Брошенное мельком, на чужой дороге, на закате - будто здесь, вдали от Лондона, оно весило меньше. Оно весило больше. Они оба это знали и оба сделали вид, что нет. Они прошли ещё немного в молчании. Странном, непривычно нетягостном - совсем не похожем на ту звенящую вражду, которой были набиты коридоры Хогвартса всякий раз, когда они оказывались в трёх шагах друг от друга. Тогда молчание между ними было оружием. Заряженным, со взведённым курком. Сейчас оно было почти как плед. Гермиона поймала себя на том, что не помнит, когда последний раз молчала рядом с кем-то и не считала секунды до конца. - Знаешь, - сказала она, чтобы спугнуть это непрошеное чувство, - если бы кто-то сказал мне на третьем курсе, что однажды я буду идти с тобой по итальянскому полю, а ты ни разу не попытаешься меня оскорбить, я бы решила, что меня прокляли. - Тебя и прокляли, Грейнджер, - заметил он. - Технически именно поэтому мы здесь. Она засмеялась - коротко, удивлённо. И тут же осеклась, потому что смеяться было вроде бы не над чем и не время. Но смех уже вырвался, лёгкий, как тосканская пыль, и Драко покосился на неё с чем-то, чему она не нашла названия. - А если бы тебе на третьем курсе сказали то же самое? - спросила она, осмелев. - Про меня, про это поле? Он молчал так долго, что она решила - не ответит. А потом сказал, ровно, глядя на дорогу: - На третьем курсе я был уверен, что знаю про свою жизнь всё наперёд. С кем буду рядом, кого буду презирать, о чём буду жалеть. - Короткая пауза. - Я ошибся в каждом пункте. Включая последний. - В смысле - о чём жалеть? - тихо спросила Гермиона. - Хочешь сказать, что не жалеешь... о чём-то? - Я хочу сказать, - он наконец повернул голову, - что мне и так достаточно, о чём жалеть, Грейнджер. Список давно полон. Новые пункты туда уже не помещаются.

= = = = = = = = = = = = = = = = = = = =

Он посмотрел на нее. Не так, как смотрел обычно - вскользь, считывая, держа дистанцию - а прямо. Дав ей увидеть. Потому что в кои-то веки ему не хватило сил притвориться, что в этом списке, полном до краев, нет одной совершенно конкретной строки давностью в девятнадцать лет, написанной кровью из разбитого носа и одним грязным словом, которое он швырнул в лицо девочке, всего лишь пытавшейся встать между ним и чужой яростью. "Вот. Смотри. Я помню. Я помню тот день лучше, чем хотел бы помнить что бы то ни было. И если ты думаешь, что я ни разу за девятнадцать лет не пожалел, - ты ошибаешься так же, как ошибался тогда я" Он никогда бы не сказал этого вслух - такие слова были не его нормой, но он позволил этому одну секунду быть прочитанным у себя на лице. И понадеялся, что она прочтёт. Он ведь очень хорошо узнал еще тогда, будто в прошлой жизни, что она сможет это сделать.

= = = = = = = = = = = = = = = = = = = =

Она посмотрела на него. И она прочла. В первую секунду Гермиона не поняла, что именно изменилось: просто что-то в его лице сдвинулось, как сдвигается тяжёлая портьера, и сквозь щель падает свет. А потом поняла - он не отвёл глаз. Малфой, мастер отведённых взглядов, смотрел на неё в упор - и в этом взгляде было что-то голое. Что-то похожее не на открытое окно, а на открытую дверь в доме, мимо которого ты ходил годами, считая его нежилым. "Он носит это в себе все эти годы и смог показать единственным способом, каким умеет" Что-то в груди качнулось и поплыло - тепло, неправильно, опасно, не имеющее никакого права существовать, - и из-за этого она выпалила, не удержав давний секрет: - Мне однажды приснился сон. После седьмого курса, спустя месяц, как умер.. мой папа. Драко повернулся к ней с удивительной тихой тактичностью. Гермиона резко отвернулась к закату, чувствуя, как горят щеки, и понадеялась списать это на солнце. Но было поздно - она уже начала. - Будто мы с папой в Австралии и поехали на пляж, к старому причалу. Только причал был... неправильный. Он уходил не вдаль, а вниз: этаж за этажом, под воду, в темноту, куда не доставало ни солнце, ни прилив. И я знала - во сне знаешь такие вещи без объяснений - что этажам нет конца. Что там, внизу, под последним, который я могу разглядеть, есть еще. И еще, и еще. И что они старше, чем должно быть хоть что-то, построенное людьми. Что их строили не для того, чтобы по ним ходить. Она сглотнула. Голос ее сел. - Деревянные стены были мокрыми и теплыми, как.. кожа. И когда я положила на них ладонь, мне показалось, что под доской что-то дрогнуло: будто причал дышит. Медленно. Один вдох за все то время, что я там стояла. А снизу, из этих этажей, поднимался не запах гнили даже, а... ощущение. Будто там, в глубине, что-то очень большое спит. И знает, что мы пришли. Драко молчал. Очень внимательно молчал. - А потом люди вокруг начали бегать. Кричать. Я ничего не понимала, металась, пыталась поймать хоть кого-то за руку, спросить - а они проходили сквозь, как вода. И когда они оборачивались... - Она запнулась. - У них были лица - обычные человеческие, только слишком правильные. Симметричные. Как будто кто-то видел человека один раз, давно, и слепил по памяти, но забыл, что глаза должны иногда моргать, а рот при крике - дрожать. Они кричали ровными ртами.. И смотрели на меня, не мигая, пока бежали мимо. Я до сих пор не знаю, от волны они бежали - или к ней. Гермиона обхватила себя руками, хотя на тосканской жаре было нечему стыть. - И только папа стоял совершенно спокойный, отрешенный. Смотрел вниз, на воду, будто слушал то, что поднималось снизу, и - соглашался с этим. А потом он обернулся ко мне. И это был папа. Точно папа, до последней морщинки, до родинки на скуле. Мне сказали - идет волна, и осталось двадцать три минуты. Не голос сказал - просто я знала, как знаешь время на часах, только цифра стояла прямо в голове, и она убывала, и я чувствовала каждую отнятую минуту физически, как будто их вынимали у меня из-под ребер. И я поняла, что нам не выбраться. Что эти этажи под нами - не укрытие, а приманка. И что палочки у меня.. нет. Просто нет. Как будто ее никогда и не было. Гермиона заметила, как Драко резко втянул в себя воздух, и заставила себя продолжить: - Папа сказал - тем же ласковым голосом, которым будил меня в детстве: "попрощайся со всеми". И я поняла, что он знает про волну давно. И вдруг до меня доходит, что у меня только сотовый. Она быстро взглянула на него, дернулась объяснить: - Это такая маггловская... - Грейнджер. Я изучаю гены с магглами. Я в курсе про их технологии, - тихо сказал Малфой. - В общем, я понимаю, что успею только написать. Звонить - долго, а минуты текут сквозь пальцы, и каждая короче предыдущей, и время к концу шло неправильно, ускорялось, как вода в воронку.. Экран был мокрый, пальцы не слушались, и буквы все время выходили не те, будто телефон не хотел, чтобы я успела. Но я набрала: "люблю тебя". И стала отмечать из книги контактов: маму, Джинни, Гарри, Рона.. Пауза. - И тебя. Драко вцепился в нее взглядом, ожидая, что она поднимет глаза, - чтобы понять ее без чтения мыслей. После того случая он боялся трогать ее мысли - боялся, что придется откачивать снова. Но она не подняла головы. - Так смешно, ведь как у тебя вообще мог быть телефон, - сказала она, и смех вышел сухой, надломленный. - Какая-то часть меня во сне это понимала - что сообщение уйдет в пустоту, никому, никуда. Что тебя нельзя отметить - и я все равно отметила. А когда нажала "отправить", вода уже ломала стены причала. Она замолчала. А потом совсем тихо: - Мне было важно. Чтобы каждый понял, что я дорожу им. Несмотря на... все? И затихла. Они оба смотрели теперь строго вперед, на догорающий горизонт, замолчав. Но это было уже совсем другое молчание, чем минуту назад: в нем что-то признали. И тут же, не сговариваясь, решили сделать вид, что не признавали.

= = = = = = = = = = = = = = = = = = = =

Цикады смолкли. Наступал тот короткий южный вечер, когда жара отпускает и на одну прохладную минуту кажется, что все еще можно исправить. Гермиона прижала шкатулку с артефактом к груди и подумала, что через несколько дней они заглянут в это прошлое - вдвоем, потому что иначе, судя по записям, оно не работает, - и увидят правду. Она еще не знала, что старик был прав во всем. В том числе - в том, что они не будут готовы увидеть истину. И что ее им покажет вовсе не то, что они везут с собой в шкатулке. А то окно, в которое они только что заглянули оба на этом закате.