Преломление

Between black kisses awarded to you Hear not my words unveiling the truth. Love is forever, but just for a few. Между черными поцелуями, врученными тебе, Не слушай слова, разоблачающие правду. Любовь вечна, но лишь для немногих. TriORE

      Неровный звон золотистого колокольчика в клетке странно мелодичен, и он успокаивает. В какой-то момент на сердце становится теплее, легче, но затем, когда воспоминания о позавчерашних событиях высовывают оскаленные слюнявые морды, Эмили снова хочется плакать, уткнувшись лицом в подушку. Плакать до тех пор, пока не останется слез, пока не останется сил, ничего, кроме облегчающей, манящей пустоты.       Наивная, глупая девчонка. Сколько раз, с детства еще, она возмущалась поведению героинь различных мелодрам, столь любимых ее матерью, возмущалась их глупости, и, видя на экране золотящееся «The End» после того, как герои, радостно простив друг друга, оставались вместе, шумно хлопала ладонью по лбу, мысленно крича, что так не бывает? Бесчисленное множество раз. Сколько раз вздыхала, глядя на чужую глупость, глядя, как знакомые девушки прощали своим парням воистину свинское поведение, глядя, как влюблялись в конченых уродов, как верили каждому их слову, как глупо, наивно велись на обман. И что теперь сделала сама? Повелась на чужое, темное, истинно демоническое обаяние. Как дура. Хотя почему «как»? Дура и есть.       Попугай снова тюкает клювом по колокольчику, золотой звон наполняет комнатушку, и Эмили, не выдержав, встает, открывает клетку, вытаскивает оттуда любимца и, снова сев, запускает пальцы в мягкие перья — привычный способ успокоиться. Полли довольно бормочет и прикрывает круглые желтые глаза. У Эмили дрожат губы, а в мыслях, как заклинание, ритмично звучит «Дура, дура, дура, какая же ты дура». Безответно влюбиться? Ладно, это ошибка стольких людей, что лучше об этом и не задумываться. В гея? Повезло, конечно, невероятно, именно тот случай, когда лучше затолкать свою влюбленность куда подальше как абсолютно безнадежную. В гея, который является наемным убийцей, ужасным человеком в целом и смотрит на нее, как на насекомое, севшее рядом на стол? Отлично, что может быть хуже.       Как оказалось, хуже очень даже может быть. В принципе, с парнем ее перепутать можно — достаточно или богатой фантазии, или, как в данном случае, не совсем ясного ума. Вот Ханс и перепутал — Эмили не знала, что послужило причиной тому, но он был пьян и явно под каким-то легким наркотиком — а добиваться желаемого, силой, шантажом, подкупом или убеждением, тот определенно умел. В данном случае — чем-то средним между убеждением и силой. Да, в тумбочке лежал шокер. Да, она вполне могла до него дотянуться. Да, реакция у пьяного человека никакая. Только вот замутненные янтарно-золотые глаза, стоило в них взглянуть, лишали воли напрочь, гипнотизировали и будто бы превращали Эмили в куклу на шарнирах, с гнущимися руками-ногами, но не могущую шевелиться самостоятельно. Это и изнасилованием не назовешь. Она не сопротивлялась. Вообще. И еще — осознавала, что какая-то ее часть, теперь становящаяся все меньше и меньше, хотела этого.       Было больно. Наутро, после окончательного осознания произошедшего, еще и до отвратительного противно. Разглядывая синяки на бедрах и — в зеркале — на шее, она понимает, что ей просто попользовались. Сбросили напряжение, выпустили пар, очевидно, после ссоры — назови как угодно, но суть одна: в глазах Ханса она была вещью. Игрушкой. Весьма удачно подвернувшейся игрушкой. После таких мыслей хочется в душ, и тереть там тело мочалкой до тех пор, пока кожа не слезет. Разумеется, ничего этого Эмили не делает. Была она уже в этом гребаном душе. Четыре раза, кажется.       За что такого любить? За что его полюбил нанявший их всех эгоцентричный «злой гений»? Ладно, допустим, родственную душу почуял. А она? Она-то куда? Зачем? Что за дурацкая потребность влюбляться в уродов? Знает ведь, что за человек. Знает, и… не может теперь разобраться в собственных эмоциях, не может понять, что она чувствует. Не может принять однозначного решения, не может дать разуму победить чувства. Впервые в жизни ей хочется напиться. Останавливает осознание того, во что превращается пьяный человек. Позавчера был перед глазами наглядный пример. Хоть брошюрки за трезвенный образ жизни рисуй.       Золотистый мертвый свет льется с потолка и играет на прутьях клетки, фольге на столе, в воде в поилке, на спинке кровати, пряжках на сумке и… на пластмассовом корпусе шокера. Слезы снова начинают течь по щекам. Дура. Просто дура. Она могла все предотвратить и ничего для этого не сделала. Она могла бы вообще не связываться с психанутым ученым, не соглашаться работать на него и никогда не знать всех этих людей. Могла бы не сидеть и плакать сейчас, злясь на себя, ситуацию и вроде как любимого человека.       Разве следовало, приглядевшись получше, ожидать от такого человека чего-то другого? Следовало думать, что тут еще можно что-то изменить, следовало надеяться на лучшее отношение к себе? Некоторые люди на подобное просто не способны, не бывает так. Ханс о произошедшем, скорее всего, даже не помнит. Забудет и она. Нужно только время и силы. Немного больше сил.