Преломление

C’est l’horreur absolu Qui conduit au néant Où les anges sont nus Et recouverts de sang C’est un chemin d’effroi Où règnent tous les vices Qui nous mène tout droit Au jardin des supplices Это дорога страха, где царят пороки, Что ведут нас прямиком в сад мучений. Это абсолютный ужас, что уводит в небытие, Где ангелы обнажены и покрыты кровью. Dracula: Entre l’amour et la mort

      С такой работой, с такой жизнью, как у них, недолго и вскрыть вены с тоски. Или, что было бы куда проще и эффективнее — застрелиться. Почему Харди до сих пор этого не сделал — не знает никто. Некоторые говорят, что он надеется отомстить за семью. Некоторые — что живет ради лучшего друга. Самому Харди наплевать на все это. Просто просыпается каждое чертово утро, смотрит в серый потолок, осознает, что почему-то все еще жив, тихо чертыхается — и продолжает существовать.       Продолжает снова и снова мотаться на задания, останавливать маньяков, психов, просто конченых ублюдков — и с каждым разом, с каждым пойманным преступником понимает, что сам безнадежно пачкается во всем этом дерьме, берет от каждого из них понемногу. Что и он сам, и его — смешно, как будто бы такие вещи существуют — душа выцветают, становятся почти невидимыми, неразличимыми на фоне грязно-зеленых стен его дома — если, конечно, эту помойку можно так назвать. Это — не дом. Дом — это голоса с утра, три невообразимо родных голоса, это запахи — духов сестры, сигарет отца, готовки матери, это улыбки, это свет и тепло. Здесь нет ничего из этого. Правда, Харди курит те же сигареты, что курил отец, только почему-то — по какой-то иррациональной случайности — они не пахнут так же. Здесь ничего не так же.       Жизнь сводит его с ума. Медленно, по крупице в день, и за отмеренное ему время Харди вряд ли успеет дойти до той кондиции безумия, до которой дошел их общий с напарником знакомый — что отнюдь не успокаивает его, с ужасом замечающего сходство между собой и тем психом, что с истеричным смехом перестрелял тридцать человек и убил еще одного голыми руками. Они, как это ни противно, похожи, слишком, черт возьми, похожи для преступника и того, кто должен этого преступника остановить, и время от времени у Харди в голове звенит мерзкая мысль, что, возможно, Сандерс и общается-то с ним только потому, что видит в нем своего старого друга, давным-давно переставшего быть оным. Чем дальше — тем больше он думает о том, что отделяет его от того, чтобы взять пистолет и начать стрелять в тварей, убивших его семью — он пока не знает, кто к этому причастен, но это ведь только пока, и ничего не помешает ему это узнать, если он действительно загорится этим. Что останавливает его от этого акта… Справедливости? Да никакая это не справедливость, а у него самого просто не хватит сил взглянуть в глаза человеку, лишившему его всего.       Харди мечется по комнате, как дикий зверь мечется по ненавистной ему клетке, только между ним и зверем есть одно существенное различие: зверь не сам себя запер, зверь не может выйти в любую минуту. А он может? Понимание, что клетка — это вовсе не комната, и даже не дом, а он сам, он — своя собственная тюрьма, свой собственный смертный приговор, приводит его в ужас, заставляет остановиться и упереться руками в стену, чувствуя стекающий по спине и вискам мерзкий липкий пот. Все вокруг тонет в зеленоватом мареве, контуры расплываются, зеленеют фотографии на стенах, мебель, его ладони, вокруг — болото, а он увязает в нем все сильнее, и сил выбраться уже нет. И, что еще страшнее, нет желания.       Он почти чувствует гнилостный запах и сползает на пол, судорожно хватая воздух пересохшим ртом. Потом во рту ощущается тот же гнилой привкус, к горлу подступает ком, и Джеймса рвет массой все того же грязно-зеленого цвета. Он царапает линолеум, трясется, ощущает ничем не объяснимый страх и отчаянно желает, чтобы тут был хоть кто-нибудь. Кто угодно, лишь бы появились силы взять себя в руки, прекратить истерику, вести себя так, как подобает — но никого нет. Перед глазами начинают мелькать многочисленные увиденные за жизнь трупы, снова подступает тошнота, и Харди кричит в голос, кричит, пока не затыкает сам себе рот и не прокусывает руку до крови. У них ведь тоже были семьи. Их ведь тоже кто-то любил, они тоже были кому-то дороги. Кому-то было плохо так же, как плохо ему.       Вот. Вот оно, то, что отличает его от убийц. Вот что не дает ему совершать самосуд, что останавливает его почти на грани. Несмотря на все то, что регулярно можно от него услышать, несмотря на все то, что он повидал, несмотря на то, что он сам убивал — убивал вынужденно, когда выбора не было, несмотря на все оттенки ненависти, злости, ярости, которые он когда-либо испытывал, Харди любит людей. Не всех, нет, но в сердце, где-то глубоко внутри, все еще теплится надежда на то, что большинство из них — отнюдь не плохие, что большинство достойно счастливой жизни. Где-то в глубине души он — идеалист, измученный бесконечными ударами судьбы, почти разочаровавшийся, но все же не подавшийся в противоположную крайность. Джеймс не желает пережить того же никому, ни одному маньяку, психу, конченому ублюдку — никому не желает тех мук, которые пережил он сам. И продолжает бороться за спокойную жизнь для других, раз уж самому этого не дано. Бороться с завидным упорством, почти фанатичностью.       Ад — глупость и выдумка религиозных фанатиков, нуждающихся в причине, по которой стоит жить праведно, жить по совести, которой у них может и не быть, Ад — это оружие устрашения. Только чем дальше, тем больше Харди убеждается в том, что жизнь, которая ему досталась — это и есть Ад, с безнадежно ушедшими в прошлое счастьем, покоем и радостью. И приходится смириться с тем, что эта жизнь уже, увы, давно началась, и даже не помышлять малодушно о том, чтобы избавиться от нее. Он не вправе это делать, пока есть хоть кто-то, кто в нем нуждается.