Преломление

Eine Zeit farblos weit Zieht mich in die Vergangenheit, Viele Wege weit weg von dir, Dein Herz schlägt in mir. Время, далекое и бесцветное, Утягивает меня в прошлое, Столько дорог уводят вдаль от тебя, Твое сердце бьется во мне. Unheilig

      Братьев у Сандерса было двое. Один — родной по крови, почти стершийся из памяти за прошедшие годы так же, как стерлись и родители, и та авария, что лишила его семьи, а второй — обретенный уже после трагедии, брат, родной по духу, бывший ему родным все детство и всю юность. Этим родством Сандерс дорожил больше всего. Когда-то.       Нет, не так. Он дорожит им и теперь — но дорожит как утерянным сокровищем, как навеки ушедшими в прошлое воспоминаниями, и все же надеется, что все может быть… не по-прежнему, нет, но чтобы хотя бы треснула та стена, которой Артур отгородился от него сейчас. Зельтзам молчит, сутулится и зябко кутается в темно-синюю джинсовую куртку, здоровый глаз кажется стеклянным, а у Сандерса возникает желание обернуться и убедиться, что на противоположной стене, куда тот уставился, на самом деле ничего нет. Сандерс старательно отгоняет мысль, что привычка пялиться в пустоту у его друга появилась после того, как тот побывал в психлечебнице — это, в конце концов, было единственным способом спасти его от тюрьмы, — что он сам виноват в том, что тот иногда превращается во что-то наподобие живого манекена. Сандерс пытается убедить себя, что это с ним сделали раньше, это с ним сделали там, что убийцу и психа из него сделали те уроды.       Зельтзам сутулится и придерживает побелевшими пальцами край куртки. На пыльно-синей ткани, на рукаве — темнеющие пятна подсохшей уже крови, его собственной крови — ему случайно разбили нос, когда тот попытался вырваться, и Сандерс думает о том, каким же все-таки его друг может быть беззащитным, беспомощным. Все, чего ему сейчас хочется — это защитить, закрыть его от жестоко обошедшегося с ним мира, успокоить, поговорить… Сандерс понимает, что Зельтзам не позволит ему этого. Понимает, что слова могут сделать только хуже, особенно когда не знаешь, какие слова нужны.       Ради своих родных Сандерс готов на все. В случае с человеком, которого он считает братом, «все» — это пребывание Зельтзама под присмотром врачей и терпеливое выслушивание всего, что начинает говорить тот во время редких вспышек гнева при встрече. Во время всех остальных визитов тот молчит и напоминает скорее статую, чем человека из плоти и крови. Возможно, Сандерсу было бы легче думать, что подобное состояние — просто эффект транквилизаторов, но он прекрасно понимает, что их Зельтзаму уже не дают и что и в его отсутствие тот ведет себя так же апатично. Знает он и о том, такое для него палата — она сколько угодно может быть чистой, светлой и комфортной, но Зельтзам едва ли не с рождения приучил себя быть самостоятельным и не зависящим от других, Зельтзам слишком ценит свободу. Любая клетка его убивает.       Надежда на то, что ему помогут, что его вылечат, что он будет снова похож на себя — на прежнего себя, становится все эфемернее с каждым днем, чем дальше — тем больше Сандерс склоняется к мысли, что его друг уснул, подменив себя кем-то совсем на него не похожим. Сам Зельтзам, правда, предпочитает формулировку «умер» и — когда начинает говорить, разумеется, — предлагает свалить отсюда нахрен и устроить похороны. Все как положено: со священником, цветами и гробом — правда, увы, пустым, так как у тела пока что есть вполне себе живой владелец. После этого, как правило, следует истеричный хохот, а Сандерсу остается думать, что хуже: истерика или состояние, близкое к ступору.       Зельтзам все-таки начинает подавать признаки жизни — вредная привычка перебарывает гордость, и тот тянется к лежащим на столе сигаретам, которые Сандерс регулярно приносит ему. По взгляду, правда, не скажешь, что он сейчас в этом мире, и Сандерс наконец понимает, что Зельтзам не притворяется и не имитирует свою апатию — он действительно сбежал отсюда куда-то, где его не может достать никто, что он как будто пребывает одновременно в двух реальностях, что это все — что-то вроде защитной реакции. Сине-белая пачка открывается не сразу — как будто Зельтзама плохо слушаются руки, так же не сразу ему удается затянуться. Сизый дым расползается по небольшому помещению, у Сандерса от него слезятся глаза, свербит в носу, и он вспоминает, как когда-то курил в укромном углу он сам, выслушивая ехидные замечания братца и красочное описание последствий. Сейчас Артура, очевидно, эти последствия не волнуют.       В голове бесконечной спиралью закручиваются мысли о том, каково Зельтзаму было все прошедшие годы, раз за разом Сандерс делает попытки встать на его место, посмотреть на ситуацию его взглядом — и не может. Он не может представить, что чувствовал его друг, превратившись в подопытного кролика. Не может представить, что дало этому «кролику» сил на превращение в хищную тварь, способную зубами прогрызть себе путь к свободе, выбраться с того света и вернуться, чтобы сожрать обидчиков. Не может представить, что тот чувствовал, увидев его — его, виноватого, по сути, во всем случившемся, что тот чувствовал, когда так и не смог выстрелить. И уж тем более не может представить, о чем думает названый брат сейчас, травясь никотином и гипнотизируя уже не стену, а дверную ручку.       — Знаешь, а раньше у тебя глаза были… синее, что ли, — произносит Зельтзам так неожиданно, что Сандерс вздрагивает и едва ли не дергается. — Оттенок другой, васильковый, кажется. А сейчас — кобальтовый.       Сердце Сандерса против его воли ускоряет темп — неужели сейчас говорит его Арти, неужели его все-таки получается вернуть, неужели он снова сможет быть здоровым, сможет начать новую жизнь? Точно так же, против воли хозяина, разум начинает выстраивать планы, решать, что делать дальше, как еще помочь…       — Да и в целом ты был не таким отвратительным, — чеканит Зельтзам этим своим-не своим стальным голосом.       И все снова рушится.