Научи меня верить

Иногда у нас в душе возникает ураган, который засасывает все наши эмоции, оставляя после себя выжженную пустыню, огромную черную дыру как напоминание о том, что вначале был Хаос. Мы остаемся оболочками, которые выглядят, как люди, ходят, как люди, и говорят, как люди, но на деле уже перестают ими быть, начиная подгнивать, словно фрукты, изнутри, оставляя за собой лишь угарный газ и сладкое зловоние. Больно ли нам осознавать себя такими? Способна ли мертвая пустошь вновь возродиться нежными цветами и сочной зеленью? Или, может, мы и вовсе ничего не ощущаем, когда в нашей душе появляется толстая корка мертвечины? Как мы можем вновь начать во что-то верить, если шрамы не способны растягиваться и подстраиваться? Не означает ли это, что все окружающее, еще, возможно, живое, должно подстраиваться под рубцы? И говорит ли это подстраивание о том, что все живое уже начинает казаться мертвым? Способны ли оболочки людей на выбор в данном случае, и есть ли какая-то разница? Ощущали ли вы когда-нибудь, как рушатся все кирпичики вашей прежней жизни? Чувствовали ли вы движение вниз каменных глыб своего сознания? Или это происходило одномоментно, так, что вы и вовсе ничего не замечали? В лучшие моменты жизнь представляется нам самым совершенным фундаментом, которому не страшны ни землетрясения, ни наводнения, ни оползни. Мы уверены в нерушимости собственных устоев, мы верим в то, что наши принципы не способны исчезнуть, расплавиться, рассыпаться прахом. Как же бывает больно осознавать, когда вчерашний ты становишься завтрашним, минуя фазу настоящего. Почему-то именно в такие моменты настоящего не существует, есть только прошлое и призрачное будущее. Положа руку на сердце, что вы выберите? Минувшее или грядущее? Почему-то кажется, что ответ очевиден, большая часть выберет привычное, старое, минусы и плюсы которого изучены вдоль и поперек, которое не преподнесет нам сюрпризов и неприятных неожиданностей. Соль лишь в том, что в моменты катастрофы старое ничем нам не поможет. Это ложный выбор: чтобы найти хоть какие-то шансы на выживание, приходиться выбирать новые условия. Прошлые переменные устаревают, означая лишь одно - гибель. Тревожный колокол отзвучал, оставляя город в пепелище, страницы карманной книги исчезают, последний гвоздь вбивают в крышку гроба. Добро пожаловать в начало конца. *** «Мне больно, мне страшно, мне гадко. Хочу к папочке, хочу, чтобы он меня наказал, потому что наказание означает лишь одно - все еще можно исправить…» - Я твой папочка, и я тебя накажу. «Дайте мне крысиного яду, киньте в меня Obliviate, я хочу покончить с этим. Мне больно, мне страшно, мне гадко, хочу к папочке…» В мыслях внезапно зажглась красная кнопочка «стоп». - Я твой папочка, и я тебя накажу. Панси вскинулась, пытаясь вглядеться ничего толком не видящими глазами в того, кто это говорил. «Папа? Это папа? Я хочу к папе…» Но это был не папа. Один из Уизли? Тот, который сдох? «Мне все же дали яду, хвала Мерлину». Но она дышала, она чувствовала боль в коленке, которой приложилась, падая на каменный пол подвала своего дома. Панси пересилила эту боль и приподнялась на кровати, хотя больше всего хотелось пролежать на ней вечность, ожидая, когда, наконец, за ней придет старуха с косой и заберет ее мятежную жалкую душонку с собой… Она вгляделась в глаза одного из близнецов Уизли (вспоминать имена не было ни желания, ни сил) и почувствовала лишь ненависть, которой тут же испугалась. В ней что, не осталось никаких других чувств, кроме всепоглощающей, разрушающей, угнетающей ненависти? Неужели все выжглось из ее души, исчезло, обернулось прахом? Жестокость, которую она допустила, которую она совершила, убила все, что еще было в ее душе? Панси испугалась. Испугалась по-настоящему, потому что не знала, что еще было в ее душе хоть когда-нибудь. Создавалось впечатление, что только ненависть и была в ней всегда. Сначала к Малфою, потом… снова к Малфою и Грейнджер. По щекам побежали слезы, она уже и не замечала Уизли перед собой, забыла напрочь, кто отвлек ее от прошлых мыслей и заставил залезть в ее голову новые. Она не хотела, чтобы в ее душе гнездилось лишь зло. Пусть она была той еще мразью, недостойной нормальной жизни, но раньше в ее душе еще были надежды и добрые чувства. Впервые за долгое время с тех пор, как разрушилась ее вера в бескорыстных мужчин, захотелось, чтобы кто-то поддержал, помог выбраться из этой жизненной клоаки. Пусть это будет обман, пусть это будет расчет, но она хотела почувствовать, что не одна, забыть, что папе предстояло заточение в Азкабане, а ей самой… А что ей самой? Где она вообще, что с ней случилось? И не все ли равно? Глаза отрешенно смотрели на Уизли, ничего не замечая до тех пор, пока с какой-то заторможенной реакцией Панси не увидела, как его удивленное лицо меняется на словно каменное, как он медленно встает с ее кровати, на которую присел, привлекая внимание. И эта его по сути брезгливая реакция так сильно олицетворяла ее собственные ощущения, что Панси неожиданно горько рассмеялась, утирая слезы. - Что, противно тебе, Уизел? Давай, скажи мне что-нибудь новенькое. Как, по-твоему, я низко пала, и куда мне следует пойти, чтобы не портить тебе жизнь своим «шлюшным» зловонием. Панси с вызовом посмотрела на Уизли, пытаясь скрыть от него свои настоящие эмоции, которые затопили ее, ища выход. Бесполезно, наверное, потому что Уизли тяжело вздохнул и сказал: - Я не знаю, почему ты здесь и за что сюда попала, но, находясь здесь, ты будешь вынуждена научиться вести себя соответственно. Большая часть людей тебя здесь не знает и находится, мягко говоря, не в том душевном здравии, чтобы спокойно воспринимать поток твоих эмоций. Так что оставь свои душевные излияния при себе и не отвлекай миссис Бродски от разглядывания колдографий мужиков в панталонах. С этими словами Уизли покинул ее… палату?.. и скрылся в глубине коридора. *** Человек не может скорбеть постоянно двадцать четыре часа в сутки, ведь живой организм - не часы, которые выдают положенный ритм, стоит только вовремя их завести. Человеческая природа подразумевает живые эмоции, которые возникают не по заказу, а просто так, в зависимости от характера и темперамента. Даже полностью сломленный человек, если он не превратился в овощ, все равно будет выдавать любопытство, интерес, мимолетные улыбки. Так и Панси, проплакав несколько часов, все же поднялась с кровати и принялась изучать место своего пребывания. Помещение, в котором она находилась, было оформлено в холодных белых тонах, за окном виднелся парк, деревья которого припорошило снегом. Окрестности оказались вполне узнаваемыми, и Панси сделала вывод, что находилась в больнице святого Мунго и, судя по привинченным болтами к полу кроватям, нигде иначе, как на этаже психиатрического отделения. Панси мрачно усмехнулась. А чего, собственно, она ожидала? Уж кому-кому, а ей тут самое место со всеми ее истерическими припадками и сложной жизненной дилеммой, которую она решила на удивление неправильно, ведь она всегда думала, что сможет сделать правильный выбор, в случае чего. Но то решение, которое казалось самым легким и самым правильным, вдруг обернулось для нее полной жизненной катастрофой. Да и… Ох, Мерлин, ну кого она обманывала? Плевать было на жизненную катастрофу! Гораздо важнее было то, что они с папой погубили чью-то жизнь, здоровье, мысли, искалечили чью-то душу. И пусть это была магглорожденная Грейнджер - разницы все равно никакой, ведь они замахнулись на то, чего касаться никак не должны были. Они исковеркали ее, скомкали, сломали, ведь Панси отчетливо видела, как гаснет огонь в глазах Грейнджер, которой она… «Давай, Панси, назови уже вещи своими именами!» Она прикусила губу, ощущая солоноватый привкус крови от лопнувшей сухой кожицы. Позавидовала! Да, она банально, недостойно позавидовала. И за это издевалась над Грейнджер. Но, Мерлин, куда же смотрел отец, если она не могла трезво мыслить? Складывалось впечатление, что папа просто получал от этого удовольствие… Панси схватилась за голову и попыталась выдрать клок волос, чтобы хоть немного справиться с тем цунами, которое вызвали собственные мысли. Она вновь проваливалась в созданный собственными усилиями ад. *** Ей принесли зелье в скляночке. Маленькой такой, безобидной скляночке, в которой плескалась симпатичная на вид лиловая жидкость. Вещественное доказательство ее невменяемости, ее сумасшествия… На миг даже показалось, что, если она вдребезги разобьет эту склянку, ее неправильность исчезнет, растает, уйдет. Панси горько усмехнулась и выпила зелье. Чего противиться, если сама виновата во всем, что с тобой случилось? Ничего не пройдет. Панси прикусила кожу на своей руке, использовав старый успокаивающий способ. Интересно, смогла бы она отсюда когда-нибудь выйти? И захотела бы она? Может, такой сволочи, как она, проще находиться взаперти и не отравлять окружающий мир своим присутствием? Может, ей вообще лучше сдохнуть? «Мерлин всемогущий, пошли мне смерть, если я достойна этого благодеяния, помоги избавить себя от чувства вины и брезгливости по отношению к себе. Пусть судьба пошлет Грейнджер счастье. Пусть Малфой найдет свое потерянное спокойствие. Мерлин, помоги. Помоги и можешь сгноить меня, испарить, развеять. Только помоги, умоляю». Но Мерлин не слышал, она не умирала, не сгорала, оставаясь пеплом на холодном полу палаты. И от этого было еще больнее. Сожаление въедалось в ее легкие болью, заставляло харкать горечью разочарования в самой себе. Она такое ничтожество, такая никчемная, глупая, безмозглая дура, ее дело - раздвигать ноги и давать трахать себя во всех мыслимых позах и всеми возможными способами. Так всегда говорил папа, когда был зол. Папочка бросил ее, в очередной раз преподав урок. Только теперь вместо физической боли была духовная. Поедаемая собственными демонами, Панси забралась под кровать, скрючилась в позе эмбриона и горько заплакала, размазывая по щекам свою боль, которая вылилась из глаз слезами. Мерлин, ну, почему, зачем она допустила эту жестокость, зачем она хотела мести, для чего хотела причинить боль Малфою?! Легче ли ей стало? «Легче ли тебе стало дышать, сучка с обугленными собственной ненавистью легкими?» Панси тихо заскулила, впиваясь ногтями в собственное лицо, царапая собственное тело, будто так она и впрямь могла добраться до своей маленькой черной съежившейся души. Открылась дверь, и Панси увидела чьи-то ноги в мягких больничных тапках и белых штанах. Она замерла под кроватью, но этот кто-то уже говорил тихо и спокойно: - Вылезай. Уизли. Это был Уизли. Панси промолчала, не желая показывать свою слабость, которая наверняка бросится в глаза пролитыми слезами. - Вылезай, дура. Иначе вытащу. Уизли присел на корточки и посмотрел на Панси. И она поняла, что уже все равно попалась. Панси вылезла из своего укрытия и встала, распрямив плечи, будто это могло бы ей помочь сохранить лицо. Ответом ей была усмешка. - Раз уж меня обязали присмотреть за тобой, будь добра, приведи себя в порядок и приди на ужин. Панси покачала головой. Она никуда не хотела идти, ни на кого не хотела смотреть. Ей хотелось перестать быть, исчезнуть. «Вычеркните меня из мира, пожалуйста». Но Уизли со злой, чуть брезгливой ухмылкой схватил ее за руку и потащил из палаты, даже не собираясь спрашивать ее мнение, даже не собираясь обращать на него внимание. Это было так знакомо, так долгожданно, удобно, привычно. По-папиному. Кто-то пришел и все решил за нее, не оставляя выбора. И Панси счастливой дурочкой засеменила за Уизли, потому что ее мысли стали никому не нужны. И даже ей самой. Хороший повод не думать и не изводить себя своим отчаяньем. Она так нуждалась в том, чтобы кто-то взял и начал решать за нее - что ей делать и как. *** В столовой люди в лимонных мантиях помогали пациентам принимать пищу. И Панси тоже должна была сесть и кушать, но вид всех этих больных людей поразил ее до глубины души. Вон молодой мальчик капают слюной на вилку и пытается проткнуть стакан… Старушка, наклонив голову, разглядывает колдографии и не обращает внимания на медсестру, пытающуюся накормить ее супом-пюре… Панси провела руками по лицу, пытаясь прийти в себя, и вымученно оглянулась на Уизли, который в этот момент казался для ее больного сознания просто-напросто путеводной звездой. - Что? Не нравится? - осведомился он, не поднимая глаз от тарелки. - Привыкай. Здесь так всегда. Садись и ешь, меньше смотри по сторонам. Мисс Крапотски впадает в истерику при взглядах чужих. Поверь на слово, лучше тебе ее истерик не слышать. Он зачерпнул еще одну ложку супа и уже молча продолжил есть. Панси с трудом вздохнула, проталкивая воздух с помощью отказавших вдруг мышц груди. Сколько у нее времени? Еще полчаса, и она станет такой же? Через сколько начинает действовать зелье? Панси торопливо положила салфетку на колени и с трудом запихала в себя пару ложек супа и столько же второго. Организм отказался воспринимать пищу, и вскоре Панси почувствовала тошноту, подскакивая со стула и пытаясь найти ближайшую уборную. Мысли о том, сколько времени осталось ее вменяемости, совершенно выветрились из головы, ведь сейчас ее занимала только одна проблема: найти туалет. Она подбежала к унитазу и что есть силы дернула волосы, собирая их в руку, не задумываясь и действуя почти на одних рефлексах. Желудок очистился, но Панси уже начинала чувствовать легкое головокружение, скорее всего, от действия зелья. Утерев губы тыльной стороной ладони, она подошла к умывальнику, прополоскала рот и намочила ладонями лицо. «Давай, соберись, Панси. Хотя бы дойди до палаты, давай, ты сможешь». - Еще скажи, что ты беременная, - скучающе сказал голос, доносящийся с окна рядом с туалетом. Уизли сидел на подоконнике и болтал одной ногой, вторая, согнутая в колене, упиралась в стекло. У Панси даже не было сил говорить, она лишь отрицательно качнула в ответ головой и поплелась дальше, волоча ноги в сторону коридора. Послышался легкий стук подошв о пол, а Уизел уже шел рядом с Панси, чуть в отдалении. Что ему нужно от нее? Какого акромантула он таскается за ней, словно прилипший? Она, будто пьяная, широко взмахнула рукой, пытаясь отделаться от наваждения, казалось, Уизли ей уже просто мерещится. Ну не мог он таскаться за ней, разве нет? Голова совершенно внезапно коснулась пола после неудачного, слишком размашистого жеста, а Панси вдруг показалось, словно мир закружился вокруг нее с увеличивающейся скоростью. Вскоре она и вовсе отключилась...