Научи меня верить

Джордж сидел в своей комнате и думал о том, что жизнь даже в появлении в больнице Паркинсон видела какую-то извращенную шутку над ним. Словно жизнь была этакой сварливой бабой со странным чувством юмора. Да куда уж там странным, скорее, долбанутым… Джордж мотнул головой, стараясь думать о чем-то более позитивном, нежели убогая слизеринка в палате по соседству, но мысли упорно возвращались к странной глупой фразе, которую он сказал Паркинсон, чтобы привлечь ее внимание. «Я твой папочка, и я тебя накажу». Бред. На секунду, правда, в голове засквозило подозрение о причинах того, что для Паркинсон это было важно. В семье Уизли были нормальные здоровые отношения людей, которые любили и заботились друг о друге, но Джордж был достаточно взрослым человеком, чтобы понимать, что такие отношения бывают в семьях не всегда. Далеко не всегда. Не означает ли это, что в семье Паркинсон были именно нездоровые отношения? К тому же что-то всплывало в памяти о смерти Женевьев Паркинсон… Джордж усмехнулся: вот уж странное занятие, думать о семейных проблемах какой-то там коротышки с курносым носом, которая в школе только и делала, что задирала Рона и его друзей вслед за Малфоем. Впрочем, о ее проблемах ему пришлось вскоре подумать и поразмыслить, потому что к нему, полностью раздавленному от собственных приносящих боль мыслей, не заглушаемых зельем, пришел Кромункулус и, остановившись в дверях палаты, заговорил тихим вкрадчивым, сулящим желанный покой голосом: - Джордж, у нас есть идея, которая тебе понравится. Изучив показатели мисс Паркинсон, мы пришли к выводу, что она будет спокойнее себя ощущать в тени другого человека, желательно мужчины, который будет принимать за нее решения и постепенно сводить свою роль к минимуму… Джордж вскинул голову на целителя и презрительно усмехнулся. - Доктор Кромункулус, поверьте, мне глубоко наплевать на «показатели мисс Паркинсон» и на то, как хорошо она будет себя ощущать. Он бы даже почувствовал какое-то подобие триумфа от того, что смог уесть гада, который лишил его такого необходимого зелья, и губы уже начали расплываться в язвительной ухмылке, но… доктор Кромункулус уже улыбался своей довольной и якобы доброй улыбкой. - Я понимаю, Джордж. Но тогда мы могли бы пересмотреть свое решение по поводу твоей лекарственной нагрузки… И все. Спорить дальше было некуда. Оставалось только поверить подлому доктору и надеяться на то, что его не обманут. Слабость - удел отчаявшихся, и теперь Джордж понимал, кем являлся. Так жалко выглядеть ему еще не представлялось. - Что я должен делать? Кромункулус прошел в палату и присел на краешек кровати, поправляя полы мантии. - Мисс Паркинсон необходимо руководство. Иначе она так и будет пребывать в своей палате и никогда не сможет адаптироваться к новому положению дел. Ты будешь заставлять ее ходить в столовую, на терапию, в общую комнату. Будешь общаться с ней и приглядывать за тем, чтобы она не наделала глупостей, потому что она может. Ей нужен человек, который будет принимать за нее самые малейшие решения. Но я прошу тебя не заигрываться и вовремя остановиться, точнее - постепенно уменьшать свою роль в ее жизни. Джордж нахмурился, вышагивая по палате. - То есть вы предлагаете мне подрабатывать нянькой для душевнобольных? Здешним санитарам не останется работы. Но Кромункулус лишь рассмеялся, взмахнув рукой в знак удачности шутки. Он, судя по всему, искренне веселился, но Джордж никак не мог разделить с ним его смех. - Джордж, ну в самом деле, я ведь не прошу тебя выносить судно у пациента из палаты напротив. Я просто прошу тебя присмотреть за мисс Паркинсон. Это совсем немногое, что ты можешь сделать для нас… Джорджу в голову пришла неожиданная мысль о нелогичности решения, принятого колдомедиками. - Постойте, а почему вы позволяете мне, такому же душевнобольному, смотреть за девчонкой из чванливых, носящихся со своим узаконенным благородством аристократиков и ценителей чистой крови? Вы не боитесь, что я сорвусь и наделаю глупостей, вымещая на ней все свои душевные проблемы? Не лучше ли приставить к ней квалифицированного целителя? Джордж внезапно запнулся, испугавшись, что в данном случае зелья ему не достанется уж точно никогда. Он тряхнул головой. - Хотя, впрочем… Целителям лучше знать, что полезнее будет для Паркинсон… Доктор Кромункулус понимающе улыбнулся и промолчал, сделав вид, что последних несколько фраз Джорджа вовсе не услышал. Зато сделал неопределенный жест ладонью, показывая, что все еще ждет ответа на предложение. И Джордж, конечно, согласился, разве у него был выбор? *** Паркинсон вышла, шатаясь, из туалета и побрела по коридору к своей палате. Ее вело в стороны, но она упорно делала вид, что с ней все в порядке. И Джордж очень наделся, что этот ее жест в ответ на его вопрос сполна определял то, что она не беременна. Но она грохнулась в обморок, даже не успев закончить движение руки. Джордж приподнял бровь, а затем слегка поморщился, словно говоря: «Мерлин, ну, только этого мне не хватало», - и оглянулся по сторонам в надежде найти санитаров, которые отнесут Пакринсон на ее родное место под лампами психиатрического отделения. Но санитаров не оказалось, коридор вообще был пустым, лишь далеко впереди шаркала своими тапочками одна из престарелых пациенток... Шикарно. Джордж похлопал девицу по бледным щекам и пощелкал пальцами возле уха. Нулевой эффект, блин. - Паркинсон, ау, очнись, моя чувствительная обуза. Ну, конечно, пришлось тащить ее на себе, впрочем, Джордж не слишком-то беспокоился о том, как аристократичная задница Паркинсон перенесла столь не соответствующее ее статусу путешествие. Вообще-то, он думал, что это один из жестов этаких кисейных барышень, которые нюхают соли и морщат носы от слова «какашка», но Паркинсон и впрямь выпала из реальности глубоко и надолго, судя по тому, что до сих пор не делала попыток прийти в себя, все так же оставаясь лежать на кровати. Джордж даже слегка напрягся и собрался было звать целителей, но тут веки Паркинсон затрепетали, и она, наконец, открыла глаза. - Ну и с чего это мы такие нежные? - насмешливо и ядовито спросил Джордж, с чисто научным интересом разглядывая ее лицо на предмет причины столь долгой отключки. - Я… На меня, наверно, зелье так действует… - пролепетала Паркинсон, растерянно оглядываясь вокруг себя. Она затравленно замолчала, явно что-то лихорадочно обдумывая, но с Джорджем делиться своими мыслями не спешила. Джордж неожиданно разозлился, удивившись сам себе. Сколько можно нянчиться с этой избалованной деточкой, если его только попросили за ней присмотреть? Не обязан же он, в самом деле, неотлучно находиться при ней? - Сиди в палате и не высовывайся, - кинул он пренебрежительно и отправился в свою комнату, расположенную по соседству. Он лег на свою кровать и уставился в потолок, думая о том, что не зря терпел Паркинсон, ведь теперь ему дадут зелье, которое было ему нужно как воздух. И наплевать, что он так и не смог понять, почему ему доверили это сомнительное предприятие - следить за Паркинсон… Каково же было его удивление, когда в дверь его палаты поскреблись и на пороге появилась Паркинсон собственной персоной и тихо села на пол возле его кровати… *** Панси и сама не могла понять, что двигало ею, когда она опустилась на пол возле кровати Уизли, словно побитая, но верная собачонка. Где-то в глубине души ворочался червяк, который убеждал ее в том, что с этим рыжим спокойно, прямо как с папой. Ведь он говорит так коротко и уверенно, словно ничто не может противостоять ему и силе его решений. Именно то, что было нужно Панси: чтобы ее проблемы решили за нее и позволили просто боготворить своего защитника, как когда-то отца, которого сейчас рядом не было. Это было правильно, боготворить мужчину, который все решает за тебя, который защищает, кормит, помогает… И ради этого мужчины она сделает все: стерпит побои, зацелует сапоги, оближет ноги, если понадобиться. Унизиться ровно настолько, насколько нужно, чтобы мужчина рядом был доволен - Панси была непоколебимо уверена, что в этом и заключается истинное предназначение женщины. - Чем я могу тебе помочь? Скажи, я хочу сделать тебе приятное… И, похоже, сказала она явно что-то не то, потому что Уизли выпучил глаза и разве что у виска не покрутил. Панси мысленно скривилась и посоветовала себе думать, прежде чем говорить. - В смысле, я имею в виду, чем могу помочь тебе за то, что не оставил меня валяться в коридоре? Вот это было, пожалуй, правильно, потому что Уизли (как его все-таки зовут?) расслабился и вновь откинулся на подушки, ковыряя носком тапочка железную стойку на кровати. - Все, чем ты могла мне помочь, ты уже сделала. За то, что я с тобой няньчусь, мне дадут зелье. Панси встрепенулась, с надеждой глядя на Уизли и одергивая себя, чтобы не показать такую живую заинтересованность. - У меня в палате есть зелье на вечер. И, кажется, я не буду его пить, иначе мне совсем плохо станет. Хочешь, я принесу? Уизли буквально встрепенулся и оживился. Даже на кровати приподнялся на локтях. - Да? Принеси. Я буду очень рад. Он старался говорить спокойно и равнодушно, но огоньки, зажегшиеся в его глазах, выдавали нервное напряжение. И Панси тотчас подскочила с пола, желая выслужиться. Даже не заметила этой дурости за собой. *** Спустя полчаса Уизли было невероятно хорошо. Судя по маслянистому взгляду, жизнь вновь показалась ему чудесной и замечательной, а сама Панси вдруг заинтересовала своими формами. Все же Уизли было гораздо полезней принимать зелье… - Иди сюда. Сейчас. И Панси, конечно, пошла. Разве она могла поступить иначе? Это ведь все, ради чего она жила: доставлять мужчине удовольствие. К тому же он так решительно вел себя сегодня по отношению к ней, это подкупало, заставляло тянуться к нему и надеяться, что он всегда будет так себя вести. Пока у нее есть зелье, все так и будет, внезапно поняла Панси, присаживаясь рядом с Уизли на кровати. Он прикоснулся ладонью к ее ключице, и Панси заученно улыбнулась, прикрывая глаза, словно от удовольствия. Уизли положил руку на ее голову, чуть наклоняя ее то в одну сторону, то в другую, будто разглядывая Панси со всех сторон, и улыбнулся, медленно придвигаясь к ней ближе. - Ты так равнодушна, но так стараешься, что это даже забавно. Не утруждайся делать вид, что тебе все это нравится. Мне все равно. Эти слова поразили Панси. Уизли, пожалуй, был едва ли не единственным, кто раскусил ее настолько быстро. Панси перестала показывать свое фальшивое желание, и… как-то все сразу встало на свои места. Спокойное дыхание Уизли, его равнодушные глаза, в которых не плескалась страсть: все это было просто и привычно для Панси, потому что сейчас он был продолжением ее внутренней холодности и незаинтересованности. Этим Уизли был очень сильно похож на отца. Ведь у них обоих, в отличие от Панси, где-то там, в глубине глаз, в самой душе, тлели раскаленные угли. Разве что Панси не могла с уверенностью сказать, чем вызваны были эти всполохи: наслаждением от власти и причиняемой боли или истинной сущностью, которая, несмотря ни на что, не могла быть по-настоящему ледяной. От его ладоней, погладивших ее бедра, вдруг пробежала волна мурашек. Почти неощутимых, почти показавшихся… Панси застыла изваянием, боясь пошевелиться, боясь вздохнуть, выдать свое состояние, от которого мысли начали лихорадочно скакать, пытаясь проанализировать то, что сейчас с ней произошло. Такое она не испытывала раньше, поэтому просто не могла ничего понять, и это, видимо, не осталось не замеченным. Уизли тихо рассмеялся и прикоснулся носом к ее шее, от чего мелкие волоски на коже Панси мгновенно встали дыбом. Тонкие пальцы Уизли пробежались по ее щеке и остановились на краю подбородка. Подушечки его пальцев медленно гладили кожу, вызывая в Панси какой-то непонятный трепет и сладкое чувство ожидания чего-то… - Твой нос в конопушках, Паркинсон. И они шевелятся, как маленькие мушки. Резкий вдох Панси задержать уже не смогла. Чего она от него только ни ожидала, но точно не такого поведения. Спустя секунду она рефлекторно потянула руку к своему носу и потрогала его, ругая себя за такой глупый поступок. Уизли же и вовсе откровенно веселился и хихикал, смотря на ее телодвижения. Панси смутилась, а потом, поддаваясь заразительному смеху, несмело улыбнулась, опустив глаза. Вся эта ситуация была настолько в новинку, что она вновь почувствовала себя маленькой девочкой, готовой смеяться и верить в сказку. Как все оказалось просто… И мимолетно. Она отодвинулась от Уизли, а потом и вовсе подскочила с кровати, стремясь убежать в свою палату, похожую на эту, как брат-близнец. Ни разу мужчины не вели себя с ней так. Они дурачились со своими подругами, сестрами, девушками, расслаблялись и превращались в обычных, а не фальшиво серьезных и преисполненных достоинства. С Панси они всегда вели себя по-другому. Почему Уизли был таким добродушно-смешливым с ней? Дело было в зелье? Тогда Панси будет отдавать его каждый раз, ведь сегодня она почувствовала, каков был на вкус воздух, которым дышала. Сладкий с легкой горчинкой. А не опаленный ее собственной ненавистью. Полчаса назад она забыла о своей ненависти, поддалась очарованию момента и удивилась ощущениям. Если для этого нужно давать Уизли зелье - она готова. Панси закрыла глаза и улыбнулась, углубляясь в свои воспоминания. Его рука на щеке и смешливый голос, вибрацией отдающийся где-то глубоко в ней. Жаль, что продлилось это не долго. Она вспомнила подвал, в котором сначала кричала, а потом молчала Грейнджер, вспомнила глаза Малфоя, наполненные гадливостью и неподдельной жалостью. Не к Панси. К себе и Грейнджер. Панси зарылась лицом в подушку и горько расплакалась, как делала это в детстве, когда только узнала о том, что мама умерла. Она вытирала свои слезы кулаками со щек, не заботясь о боли, которую испытывала, когда костяшки вдавливались в кожу. Будь все проклято. Вся ее прежняя жизнь, все то, что она испытала сегодня, ее надежды, ее мечты, ее суть. Она. Будь проклята она сама. Хотя как иначе? Разве не у проклятых такая жизнь? Никакие улыбки рядом с зельеманом Уизли не помогут исправить ей то, что уже произошло. Никакие вставшие дыбом волоски не искупят то, что она сделала, в чем участвовала и чему позволила случиться. Слабачка Пакринсон - вот кто она, и нужно очень постараться, чтобы не забывать об этом, когда сузившиеся от зелья зрачки смеющегося Уизли будут смотреть на нее.