Вороньё

«Ворон каждый день прилетает выклевать мою печень», — жалуется Наполеон, а слишком аккуратные для левши строчки чернильным сожалением въедаются в бумагу. Ему запретили часто писать — победившие англичане до сих пор боятся, несмотря на вырванные с мясом крылья. «Мышцы едва успевают отрасти за ночь», — признаётся Наполеон, а строчки шепчутся под нервным пламенем свечей. Ему больно, невыносимо больно ходить или держать орлиную осанку. Ещё больнее отправлять письма вороном, пачкающим черноту своих перьев его застарелой кровью. «Храни всё, что от наших побед осталось», — просит Наполеон, а глухой скрип, вгрызающегося в бумагу, пера заглушает собственную бесполезность. Ему безвкусный рассвет над островом Святой Елены кажется ужасной ошибкой, злым сном. Он будит солёным ветром, острые прибрежные скалы рвут сталь океанских волн. Наполеон рвёт писем больше, чем впихивает в окровавленный вороний клюв, Наполеону изредка удаётся письма сжигать. С ним украдкой делятся вином незнакомые лица, если он просит. Знакомые и, в частности, компетентный врач Арнотт — имя кислым привкусом вина вертится на кончике языка — до сих пор видят золотой императорский венец. «Мы встретимся, мы вскоре обязательно повстречаемся», — пишет Наполеон, боль в костях остывает под жаркое вино, сетка шрамов на боку затягивается неспешно, бокал покачивается в пальцах, а английский доктор не выходит у него из головы. Арнотт давно забытым жестом захлопывает часы. Наполеону хватает сил посмотреть ему в глаза, когда он измеряет пульс, и заставляет себя расправить уголки рта улыбкой. У врача вязкий, невнятный французский, но это — ничего, c'est la vie, monsieur, какое сухое грассирование; зато губы. «Мой огонь истлевает, моей печени не вынести более мук, добрый друг Дионис», — Наполеон не испытывает сожалений, дрожащей рукой ловя врача за цепочку часов, а письмо, кажется, впервые доходит до адресата. Его Вакх приходит за ним в образе последней боли — мощного орла — горькой озлобленной весной. Наполеон капитулирует и уже ни о чём не сожалеет.