Вороньё

we’ll kiss and tremble with the light (c)

      Грачи улетают рано, едва кончился жгучий август. Стайки кривым пунктиром чернеют в небе.       Скоро вы поймете, говорит магистр Кроуфорд Старрик всем, никого вовсе не выделяя, что означает стать свободными. А Максвелл слушает не без благоговения, не без трепыхающейся птицы в груди. Выпусти ее, просит Рот уходящие сквозь пальцы тени. Тени отвечают взаимностью, тени перекрывают шрам на щеке скупыми касаниями губ. Он умен и жаден до бордовых печатей собственника.       Ладонь сжимает покорно грани креста. Кровь безграничного повиновения изъедает безразличную сталь ржавчиной привязанности. Кроуфорд оказался холодным, с изгибов его ключиц сходят укусы. Максвеллу едва ли впервые отказывают в продолжении бесконечного праздника жизни, но у него впервые отняли приятно-больное, принадлежащее лишь ему, задели, кажется, за живое. Он настаивает на том, что все вольности были ошибкой.       Сентябрь гниет ранними листьями, Рот желает того же чертовке Перл на дне Темзы. Безумием поражена душа. Алая пелена злости застилает глаза, вино — не в то горло, свеча трепещет в опасной близости от подбородка. Огонь не желает целоваться. Простыни вновь измяты и испачканы липким красным или белым, какая уже к черту разница. Кроуфорд — звучит гадко, ножом по яйцам, птица в груди задыхается, но Максвелл продолжает уходить на дно, захлебываясь покровителем.       В детстве у Рота был дрессированный певчий скворец: пятнистый, юркий, заливистый. В детстве были бродячие цирки по промерзшим английским землям, жонглеры и дышащие огнем канатоходцы. Скворец вылетел как-то из клетки, оставив неизгладимый след в душе.       Вы должны потерять все, чтобы обрести свободу — повторяет Максвелл слова магистра, нанимая в банду. На глазах Рота они теряют все: ломают кости, рождаясь заново, танцуют с огнем, возрождаясь из сгоревшего новым — целым, безжалостным, стиснув зубы от боли. За право быть под крылом Максвелла Рота ломаются судьбы, бывшие рабочие выкручивают друг другу сухожилия клещами и размазывают окровавленные морды по полу. Жертвенно-красное обжигает стены брошенного театра, а вино горло. Максвелл заставляет драться до беспамятства, поставив античные гладиаторские поединки (лишенные всякого изящества, как Кроуфорд — всякого огня). Он нарекает банду «Висельниками», держа город за шею. Тени отворачиваются от него бесповоротно. Максвелл зарывается носом в забытые когда-то Кроуфордом перчатки. Однажды он поднесет их к огню вместе со своими счастливыми масками.       Сентябрь тлеет, а Старрик перестает общаться с ним напрямую. Он считает Максвелла безумцем, а Рот холоднокровного Кроуфорда — арлекином без изюминки. Жаль, он забрал все печально-выразительные взгляды с собой.       Октябрь выдыхает гарью в небо, ноябрь вспыхивает деревьями в парках, Темза пачкается шлейфом темных листьев. Война группировок тухнет в костях города, сильнее «Висельников» — нет никого, магистр доволен его работой. Перл вьется рядом, распускаясь недвусмысленными намеками. Максвелл вешает Лондон, повесив на гвоздь и печальные маски тоже. Его спектакль стал слишком голым и личным, окончательно прогорев. Перл мурлыкает Кроуфорду на ухо о неком «мистере Фрае». «Обведем его вокруг пальца, кузен?»       Джейкоб заносит искры в сухое сено Ордена, и Лондон вспоминает пожар, съевший его дотла. Тени от свечей кусаются опять и будят небывалый интерес к жизни. Мистер Фрай такой горячий. О мистера Фрая Максвелл ошпаривает сначала язык, когда произносит украдкой теням его имя, потом — душу, птица из груди рвется наружу к темноте глубоких лондонских ночей. Кроуфорд меняется за долгое время в лице и держит любимый кинжал к себе поближе (Рот уверен — он спит с ним).       Война банд полыхает: «Грачи» слетаются, копаются в пожухлой листве городских беспорядков. Свобода расправляет крылья, пикируя в бездну безумия.       После смерти Перл Кроуфорд меж томных свечей делится сокровенным. Он видел сон, и во сне за ним гнались клинки скрытые, уродливые и смертоносные, текли железной рекой, шли по его следу, раздели убеждения догола. Максвелл — единственный, кто достаточно безумен, чтобы принять сон всерьез. Он хмыкает, представление ему по душе. Больше Кроуфорда он лично не видит. Кроуфорд не боится, нет, — сталь не боится ничего, помимо ржавчины, которую Старрик успешно затирает. Жаль Рот не увидит померкнувшего огня в его глазах.       В детстве у Максвелла был мертвый певчий скворец, он держал его в клетке — вдруг еще раз подлетит к огню. В детстве Оберон завел себе ожог и мрачную страсть к театральности, заперев мертвое чучело птицы за ребрами. Неизгладимые шрамы расцвели в душе тягой к прекрасному.       Ноябрь опаляет рубец, лицо высушивается, как старое яблоко. Последняя маска на Максвелле отлита золотом доверия и скрытых желаний. Фрай взмахивает клинком совсем рядом. В опасной близости от горла. «Висельники» не слышат, что пляшут под шутовскую дудку. Рот велит ловить самым ловким из банды на погосте воронов. Одного, крохотного и неуклюжего, приносят. Вороненок в клетке — не грудной, а алюминиевой — невинен, не виноват; чучело вместо сердца давно перестало трепыхаться. Максвелл спит среди перьев, Максвелл собственноручно вырезает птиц из фанеры, чтобы закрепить их над сценой. Жгучие алые сумерки повисают на подмостках Альгамбры — томная декорация фантасмагорична и пугающа.       Джейкоб оказывается таким горячим, горящим, все укромные уголки души — в угольки, Максвелл плавится от вседозволенности. Близок его вечер — вечер освобождения. Птица вырывается к огню из клетки, сорвав горло хрипом. Фрай обжигает взглядом, о Джейкоба обжигается взгляд. И Рот просто тает, собрав воск поцелуя горящими губами. Только его вороненок морщится, брезгливо и с отвращением, стряхивая это клеймо. Тени беспрекословно рвутся и расходятся кривыми ветвями — Джейкоб оказывается горячее дозволенного. Занавес.       Перелетные скворцы сгорают под испанским солнцем.