Вороньё

I fought so fierce, I fought with pride, Now I am just another who died ©

      — Эй, Хоуп, одно «Воронье гнездо». И Шэй любопытно тянется через стойку: вермут, кровавое месиво клюквы, сок из половинок апельсина брызгает в стороны. Взбитый сахар, лед — коктейль в тяжелом стекле оказывается у МакКормака под носом. Шэй протягивает серебристую монетку на пальцах. — Браво. Хоуп опускает чаевые в жестяную банку, вытирает руки о фартук и выплывает из-за стойки обслуживать дальше. Бодрящий кровавый коктейль склизко обволакивает стенки глотки. Такого же цвета выклеванные воронами глаза, консистенция — точь-в-точь. Шэя мутит, как вспомнит все эти ошметки невинных — совсем недавно — тел. Кубики льда присыпаны сахаром, всплывают и причудливо напоминают застекленелые белки глаз.       Осень, отгремели по всей границе с Северной Ирландией протесты и грохот пулеметов; листва дерева Иггдрасиль ненужно осыпалась.       Где-то с периферии бьется сердечным ритмом глухой бойран, Шэй выпил достаточно, чтобы видеть призраков. МакКормак вновь окликает Хоуп, цепляет за локоть, спрашивает, а где О’Брайен? Она отскакивает от него, как от огня, бросив, что Лиам должен вот-вот вернуться с задания. Шэй опрокидывает в себя пойло и, не дождавшись напарника, выходит в душистый дублинский вечер. Северный ветер не сулит ничего хорошего. Он клянется — по дороге из паба видел пару седых баньши (они, сгущаясь воронеными клубками перьев, его за своего приняли, поприветствовали карканьем хрипучим).       Дублин неспокойными нитями судьбоносных событий затягивает ирландское Братство безвыходной петлей на шее. Мятежи трупами омывают хребты ирландских берегов. Мало их осталось — не орлов, а ворон, орлы не вьют гнезда в таком холодном краю. Иггдрасиль обтрепали перемены.       Лиам испил боли достаточно, чтобы видеть цикличных призраков сгинувшего прошлого. Он клянется, что быть такого не может. — Я снова его видела, — испуганным шепотом Хоуп льет в ухо. — Он опять приходил, Лиам, пожалуйста, сделай что-нибудь, мне страшно. Лиам втягивает дыхание паба, сжимая кружку стеклянную ладонями. Шэя быть не может — лишь затертые мифы детства.       Дублинские крыши, Тринити-колледж, полупустые артерии грязных дорог. Лиффи, мосты, сливаются огни и пульсация сирен, проблесковые маячки скорых, гарды, выстрелов в спину. Толпа протестующих мелькает, где-то там среди пушечного мяса душ Шэй—черт—его—подери—МакКормак. Сын, слыхали, ворона. Одним из первым опустился в дорожную пыль. Чтоб тебя, сквозь зубы цедит вечно невозмутимый Лиам, отгоняя его окровавленное лицо. Дублинское воронье гнездо разворошили, большая часть ассасинов безжалостно стерта. Тела на свежих полях, рыхлые пашни впитывают кровь вместо воды, мерзкие птицы с блестящими перьями успели поживиться. Гребанные падальщики — глаза Шэя выклеваны.       — Она зовет меня, — говорит с тяжелым лицом МакКормак, допивая любимый багряный коктейль. Хоуп дрожит плечами от холода, но строит приветливую улыбку непослушными губами. Она продолжает видеть мертвого Шэя, чувствует исходящий от него холод. А О’Брайен снова опоздает, снова его не застанет. Шэй растворяется призрачным серпом в задушенном дублинском рассвете. Морриган его зовет.       Хоуп погибает через неделю, ее волосы засыпала седина. Лиам знает, кто будет последним.