Вороньё

what this grim, ungainly, ghastly, gaunt, and ominous bird of yore meant in croaking «nevermore»

      В одно из окон птица с размазанными перьями стучалась.       Здесь отсутствует напрочь ощущение времени, а по ноздрям бьет запах утопленников. Стены покрыты зловещей тиной, вместо воздуха легкие обдает водой. Слепая тишина, как после страшной бури, заползает внутрь осязаемым саваном. Она рвется о клавиши пишущей машинки, как выдуманный океан об острые скалы реальности. Той, настоящей, что осталась наверху.       Хижина Птичьей Лапки застывала кляксой.       Алан пишет неделю, неотрывно изливая душу на бумагу немного острую. Немигающим взглядом упирается перед собой, занося костлявые пальцы над машинкой. Иногда, правда, какая-то часть от него отклеивается, и из-под прогнившего остова сознания лезет темнота. Его темнота — скреблась, просилась наружу сквозь стоячую воду озера. Уэйк поднимает руку, разрешая ногтям впиваться в лицо. Бесцветный шепот расходится кругами по болоту тишины: проснись же, проснись. Алан выпрямляется, в руке брякает вдруг старый на вид будильник, ржой покрыт механизм. Пока Алан поворачивается к противоположной стене, успевает заметить краем глаза шебуршание.       Темнота шуршала бумажными крыльями. Писатель видит, как облачком чернил тает наваждение — силуэт в черном, копия в исцарапанной оболочке. Ему кажется, что он, кажется, начинает цепляться за реальность усталыми пальцами, но стук клавиш очищает сознание. Которое начинает теряться.       В одно из окон что-то насмешливо стучалось, Уэйку мерещилось. Он переходил на новую строку, машинка звякала, готовая к работе.       В хижину после отливных волн густой темноты выбрасывает обрывки фраз. Алан моргает, и веки едва не рвутся о сухую поверхность глаз. Будто он не моргал несколько дней, а стопка рукописи на столе все росла. Алан вглядывается в текст — он в ответ. Алан хочет проснуться, но краем глаза опять улавливает движение. Поворачивается на стуле, встречаясь глазами с... собой. Двойник зеркалит улыбку, поворачивает голову на бок, говорит мягко: «Больше — никогда». Уэйк за секунду до этого думает об Элис, о Барри, о его настоящем. О той прошлой жизни, где был писателем. Он туда — больше никогда не вернется. Алан хмурится, шея и спина так затекли, ведь он неотрывно отдается работе, развязывая руки Темному. «Элис, — он боится об этом думать, но думает, — мертва?» Двойник сияющей улыбкой полоумного срезает с терпения скальп: «Навсегда». Ее тело, должно быть, за неделю разбухло, Барри сможет опознать, когда его на берег вынесет? Алан падает от усталости на колени, пустой желудок не метафорически липнет к позвоночнику. Он рассматривает посиневшие ладони, пол, доппельгангера. «Я выберусь?» — ему хотелось бы верить, что этот кошмар кончится, хотелось бы соединиться, но щепка его личности сидит зудящей занозой в разуме. Алан царапает лицо в попытке зуд этот унять. Двойник хохочет громко и глухо, напоминая гортанное карканье: «Больше — никогда».       Двойник — это неудавшаяся попытка к бегству, его последнее осознанное творение. Зэйн испепелился на пороге дома, когда угольные вороны крючковатыми клювами рвали водолазный костюм. А клон отстал от Уэйка, как дно прохудившейся лодки, и впитывать начал в себя безумие.       Лицо — до крови — ногтями.       Алан закрывает глаза, а, открыв, видит расползающуюся темноту клавиш под пальцами. Под тенью двойника, в забвении безумного сна так уютно — не нужно больше пробуждаться. Ладони поддерживающе сминают плечи.