Вороньё

      В Париже нет ворон. Ни одной: ни живой, противно каркающей с гильотины, ни мертвой тушки в подворотне — странно это, когда трупов на прекрасных улицах больше, чем живых. Не найдешь у отрубленной головы выклеванных глаз, кости обгладывают крысы. Арно сгибается из-за голодных спазмов в животе пополам, его ведут на эшафот. Толкают к гильотине, лезвие приветствующе скользит отсветом по глазам. Он морщится и выворачивается из захвата, отнятая сабля у неповоротливого стражника покорно влетает в руку. Беллек потом долго смеется над историей о неудачной казни: хлопает по плечу, молодец, говорит, сын собачий. Арно щурится — закат насаживается на зубчатые стены Тампля. Орлиное гнездо на крыше рядом с ними покинуто, верно, к беде, отмечает он.       Единственное, что Арно помнит о своей матери — ее пожар на голове. Держит в памяти, как отец касался волос и ему удавалось не сгореть. Арно мнет прядь Элиз пальцами, молясь пеплу. Сам он безнадежно опален, обожжен, обезображен ожогами пылкой страсти. Истлевает насквозь, ладони будто из мягкого олова, когда касается. Де ла Серр свила прочное терновое гнездышко в душе. Его должно смущать, что она — тамплиер, но Арно только сбрасывает крест с изящной ключицы. Он наклоняется, оплавив губы о цепочку, он дрожит, он — фитиль свечи, захлебывающийся огнем. Элиз не смотрит ему в глаза — единственное, почему огарок сознания не капает сквозь пальцы. Революция — не время для любви, а Дориан ждет, истаивая в огне одностороннего чувства.       Во снах вороны есть. Седыми пулями пройдя сквозь тело, замирают над землей взмахами крыльев. Расползаются по рубашке кляксами ранений, это больно и лишено смысла. Арно просыпается от испуга, хмурится тяжело. В Версале он ждет Элиз, которой рано или поздно потребуется помощь.       Целовать ее, что целоваться с углем. Медленно пламя заползает в рот, за считанные секунды достигая сердечной мышцы. Она плавится, расползаясь вдоль ребер. Во сне его снова преследуют серые черточки птиц, усыпающие здания. Ассасин мечется, прячется, но они достигают черными всполохами, рвут лапами плечи. Арно спрашивает однажды у Элиз между столиками в кафе: как думаешь, к чему снятся вороны? — она дергает плечами, улыбаясь своим круглым ртом. Арно поздно замечает, что ее маска добродушия трещит по швам.       В Париже отсутствуют беспорядки. Арно слишком опустошен, как если бы из него вытряхнули все внутренности и набили колючей сажей. Он смотрит на потемневшие волосы консула, ловит себя на странной мысли, что светлый оттенок волос делал Бонапарта менее мрачным. По-птичьи склонив голову к плечу, Арно вспоминает: еще ранним утром находил свое утешение, носом зарываясь в черную макушку. Наполеон не обращает на него внимания, но когда внезапно царапается поцелуем о щетину, Дориан ловит себя уже на ощущении того, как сердце, выходя за ребра, вновь течет горячим воском. Он знает, что гореть больше нечему, ему больно смотреть Наполеону в глаза после пережитых спиной к спине сражений, но мученически морщится и сдается. Подхватив консула — и самого влиятельного человека во Франции — под бедра, Арно опрокидывает его на стол, сметая бумаги с едва подсохнувшими чернилами. Чернильница плюет кляксой, и в брызгах, замеченных краем глаза, он не различает птичьих очертаний. Арно смачивает пальцы слюной, тушит огонек свечи, заново переживая возрастающий жар возбуждения.