Вороньё

who's that hanging from the gallow tree? his eyes are hollow, but he looks like me (c)

— Вижу этого демона, закрывая каждый раз глаза. — Под «демоном» вы подразумеваете «убийцу»?       Ох, под проклятым «демоном» (их не существует, Джон; это навязчивая идея вашего впечатлительного сознания, Джон; душа девочки не полыхает где-то там в Преисподней, Джон) Константин всецело подразумевал засранца себя. Неотразимый, беспощадный, весь такой в плаще и с горящими глазами. Мертвый, правда, переступивший черту пару лишних раз экзорцист, плевавший на правила и ангелам в грязные лица; горящие глаза сгорели действительно, заполнены поэтому страшной тьмой. В мешках под глазами — несколько миллионов трупов, будто взял джекпот в казино Люцифера. Под демоном Джон имел в виду только себя. Его старое лицо облезает. Его демон брезгливо щурится из отражений пустыми глазницами.       Холодные пальцы мнут стерильную пижаму лечебницы, бирку на голом запястье дергают. Константин, Джон — гласит надпись мелкими буквами: чтобы знали врачи, чтобы пациент вспомнил себя после бодрящего душа шоковой терапии, чтобы хлопала крыльями константа, чтобы не возникало вопросов. У Джона никогда и не возникает: он молча режет запястья, глубоко, обрезая сухожилия, и кисти повисают безвольно. Он хотел курить, или хотел провести обряд, или хотел заложить душу за имя невинной девочки, которую у него на глазах расплавило пластиковой куклой — он понятия не имеет. Бездушная оболочка размякает кровавым папье-маше, в ладони Джона стучится адское пламя. Красное течет на пол. Ему нечего закладывать.       Марлевые коконы опутали руки паутиновыми сетями. Вопросы и забитые взгляды Джона впитывают беспристрастные коридорные переплетения. Ах, они так громко сочувствуют. Его демон выкручивает ему кисти рук. Джону с каждым разом приятнее, когда сухожилия расползаются.       Джон уже достаточный промежуток времени забывает чертово вчера. Вчера — это пронзительный девичий визг? Вчера — это печать на крыше высотки? Вчера — это наброски Зед? Вчера — это умирающий на руках Чез? Вчера — это белеющее пятно на черно-белом снимке головного мозга? Вчера наступало раздвоенным копытом на горло оглушительно давно. Вчера затуманено и отгорожено зеркалами, таблетками четырежды на дню, сеансами унылой групповой терапии и цепкими разрядами электричества — амперы делают извилины Джона прямыми, заученные тексты молитв тают сладким забытьем выздоровления. Его демон бросает голову на плечо, дергает за футболку, выдыхает гарью серы в лицо: соединись, пока помнишь. Джон улыбается этому ублюдку с тоской и, кажется, ударяет.       Шрамы на запястьях сходят на нет, ему разрешают скитаться по больнице без повязок. На поводке, с браслетом на лодыжке, но — без повязок. Джон ощущает себя сбитым с толку тележкой свободы, Джон ощущает себя изуродованным психопатом. Этот старомодный особняк почти копия изящного Аркхэма: высокая ограда и сдержанное убранство английского стиля. Джон замирает под широким окном — голубоватое сияние пронизывает насквозь, на лицо падает тень распростертой птицы. Вороны за стеклом хрипят, поднимаются угольной тучей. Его демон снова царапает ему руки, просясь внутрь, вскрывает струпья ногтями, а в комнату с мягкими стенами попадает он. Сквозь войлок тревожные крики птиц не долетают.       Его константа без спасительных обрядов — фильтровать шепот личного дьявола, затапливать сознание действием таблеток и помнить, всегда помнить: нужно собираться утром воедино. Константин, Джон — лжец, амбидекстр, курильщик, убийца собственной матери, проклятый экзорцист, замаравшийся об адское пламя. Константа — смоляные легкие, царапины на руках и шрамы, изъевшие душу. Дьявол тихо смеется, сливаясь с ним по ночам. Джон спит плохо, мешки под глазами тяжелеют; константа от лекарств не меняется — это ворон с вывернутыми крыльями. Демон целует его, печать поцелуя остается на языке никотиновым ожогом.       Джон сидит на уличной скамье, развалившись, шея резиновая, а таблеток в теле столько, хоть аптеку открывай. Транквилизаторы клюют мысли, терзают останки личности когтистыми лапками. Его демон — сидит ближе допустимого, его демон скалится пугающе, и ногти Джона на какой-то момент оказываются в опасной близости от белков глаз. Джон размяк, покинул здание, вычертил себя бесстрашным героем на страницах комикса. Джон — городской миф и убийца детей. Он ведет на ладони пальцем букву «а», шепча, как же, как же тебя звали, забывая вспомнить имя. Листья, гонимые пронизывающим ветром, напоминают по желтизне его старый-добрый плащ. Дом скрипит, Джона передергивает. Его демон цепляет его плечи пальцами, припадки участились. Его демон выскребает ногтями между ребер прокуренные легкие, язык западает в горло, Джон ломает тело неестественной судорогой, пена густо валит изо рта. Шоковая терапия сожгла все барьеры к дьяволу. Эта проклятая осень решительно хочет стать последней в его потускневшей жизни.       Его демон взмахивает плащом, его демон пускает сигаретный дым в лицо, его демон с его старым облезающим лицом — скалится, смеется, сощуривается, сворачивает ему плечи, а куратору групповой терапии — шею. Ему никогда не нравилось лечение здесь. Джон чувствует себя впервые за долгое — хорошее вчера дотлевает бесполезным окурком — время свободным. Тело бросают в объятия войлока, Джон жмется лбом к полу, задыхаясь беззвучным смехом. Его глаза заполнены страшной тьмой. Испуганные вороны уносятся с крыши лечебницы прочь. Монета с домом скорби выпала исцарапанной стороной. Шоу обязано продолжаться.