the place that I've been dreaming of

Первой мыслью, посетившей Блейна, была мысль об отказе от участия в выборах. Он сомневался, что конкуренция как-то особенно сильно могла повлиять на их с Куртом дружбу – или чем вообще было то, что между ними происходило – но… Окей, в минуты честности с самим собой Андерсон признавал, что до той нелепой стычки с Карофски их с Хаммелом отношения были иными, и на тот момент уж точно ничего бы не… Брюнет перевернулся на другой бок, ударяя по подушке, и нахмурился. Сон не шел. Он уже битый час ломал голову над происходящим и путями выхода из щекотливой ситуации. Тот короткий разговор у доски с объявлениями зажег в душе парня чертов огонек надежды на то, что все еще может наладиться. Он как-то иначе стал смотреть на Курта, особенно ценить каждый его взгляд и улыбку, насыщаясь всем этим после двухнедельного бойкота. И теперь он просто не мог вновь поставить все под угрозу – не теперь, когда он знал, что это такое: не ловить взгляд лазурных глаз, не чувствовать, как сбивается дыхание от одного звука чарующего голоса… Но до той дурацкой размолвки все было проще и как-то невиннее, что ли. В том смысле, что Курт был самым близким знакомым Блейна из всей школы – сравнительно с остальными, разумеется; однако в период «молчания» он наладил контакт с Сэмом, который оказался забавным и необычным парнем, а еще надежным товарищем. А также Пак и Майк, тоже неплохие веселые ребята… Стал бы Андерсон отказываться от возможности стать президентом старших классов тогда, когда пойманный взгляд Курта не казался самой ценной добычей, а его глаза – самым дивным и завораживающим смешением цветов во всем белом свете?.. Андерсон откинулся на спину и громко застонал. То, что в эту ночь он не уснет, он уже понял. Однако куда важнее было понять, что изменилось в его жизни – что изменилось в нем самом и в их с Хаммелом отношениях, и откуда в его голове мысль сдаться, чтобы сохранить те несчастные крупицы того, что они имеют? Он знал: Курт горд, и ни за что не отступится от своей цели. Тем не менее, он не был бы сыном Рейчел Берри, если бы не унаследовал ее королевские амбиции; зароненные матерью зерна сомнения прорастали в его душе, и он невольно задумался: а что, если он действительно может начать что-то значить здесь, где его пока никто толком не знает? Что, если он сможет завоевать сердца абсолютно незнакомых ему людей – так, как собирается делать это со сцены в будущем – и что, если он сможет облегчить жизнь таким же сломанным, как он? Брюнет приподнял голову с подушки и потряс ею, избавляясь от последней мысли. Но если бы все было так просто, если бы для того, чтобы ни о чем не думать, было бы нужно просто взмахнуть рукой или пару раз моргнуть… Если бы для того, чтобы просто снова почувствовать себя нормальным, достаточно было вспомнить цвет чужих глаз… Перед Блейном снова замелькали смазанные картинки того вечера, о котором он не мог, не должен был думать, и парень быстро поднялся с кровати, включая ночник и доставая из тумбочки блистер со снотворным. Перспектива проспать первый урок пугала его куда меньше, чем то, что вновь всплыло в его подсознании.

***

Курт сидел за столом, качая ногой, и грыз ноготь на большом пальце левой руки – а это значит, что все было очень плохо. Геометрия не желала решаться, а все из-за дурацких дебатов, дурацкой Китти с ее дурацким напоминанием, дурацкого Андерсона с его огромными… в смысле, дурацкими глазами и дурацким «эм, ну, я пойду, пожалуй». Как разгребать все это дерьмо, Курт не имел понятия. Хаммел знал, что значили для него эти выборы. Он знал, что они значили для его портфолио, для его будущей профессии… для таких же, как он. Он знал, что должен делать то, что делает. Но он совершенно не знал, как выкинуть из головы те дурацкие глаза и дурацкий голос, от которого мурашки по телу. Не знал, как поступить: есть ли возможность убить двух зайцев сразу, или нужно выбирать? И что выбрать – дурацкие глаза (чтоб их…) или дурацкую должность? Еще три недели назад, уже зная Блейна, но еще не поругавшись с ним, Курт, не раздумывая, выбрал бы второе. Теперь, ощутив, что такое четырнадцать с половиной дней без «дурацких глаз», он не знал.

***

– …Мне плевать, жарко вам в этой форме или холодно под дождем. Мне плевать, сбивает вас шум толпы или рожи противников. Мне плевать, болит у вас нога, рука, спина или задница, или вы по жизни ленивые пацифисты – покажите мне войну! Покажите мне игру!!! А теперь – марш на поле! Тренер Бист трижды хлопнула в ладони, присвистнув, и футболисты, возбужденно загалдев, ринулись из раздевалки на улицу. Блейн бежал, подбадриваемый радостным бормотанием Сэма и улыбками Пака и Майка, и чувствовал, как немеют ноги и сворачивается узел в желудке. Это была его первая игра в качестве квотербека. Первая игра в этой школе, в этой команде «Титанов МакКинли». Первая игра перед столькими людьми на трибунах. И у него не было права на ошибку. Парни шагнули на короткостриженую мокрую траву, и в лица им тут же ударил яркий свет фонарей над полем, шквальный ветер и капли октябрьского дождя. Небо было темным и тяжелым, а в ушах стоял гвалт от криков толпы. Андерсон взглянул на трибуны и сглотнул. Несколько сотен человек – явно слишком большая публика для дебюта. Взяв себя в руки, он начал разминаться вместе с остальными игроками, пробегая взглядом по лицам и натыкаясь на машущего кулаками отца. Рядом с ним, скрыв лицо за огромными темными очками и накинув на голову капюшон, сидела Рейчел, выкрикивающая какие-то неразборчивые фразы и размахивающая флажком с изображением герба МакКинли. Блейн закатил глаза, но улыбнулся, кивая Финну и матери, и потянулся за шлемом. Соскользнув взглядом с трибун, Андерсон заметил группу черлидиров, видимо, минуту назад закончивших свое выступление. Девушки вскидывали руки, пытаясь прикрыться от дождя помпонами, парни спешили набросить им на плечи спортивные куртки, но все это Блейн замечал лишь краем глаза, уставившись в лазурные озера одиноко стоящего чуть поодаль ото всех Хаммела. Их зрительный контакт тянулся всего несколько секунд, но обоим парням он казался куда более долгим. Прошло четыре дня с того короткого разговора-недопримирения. Четыре наполненных напряжением и недосказанностью дня. И сейчас, глядя друг другу в глаза, они словно пытались спросить, все ли в порядке, и что им делать. Но тишину, поглотившую их, разрезал предупреждающий свисток судьи, и Курт, дернувшись, вдруг слабо улыбнулся, вызывая ответную улыбку Блейна, который поспешил надеть шлем. Хаммел едва заметно кивнул, и Андерсон вдруг понял, что дышать стало как-то легче. Встряхнув руками и ногами, он подошел к своей команде, слушая указания Пака. Несмотря на должность квотербека, он сам настоял на составлении стратегии более опытным игроком, и теперь впитывал каждое слово, как губка. – Значит так, действуем по схеме: Азимио, Карофски – защита по левому флангу, Ченг, Эванс – по правому; Блейн, ждешь тремя ярдами левее, я пасую; остальные – страхуют и в защите. Играем без сбоев, у них слабое нападение, мы эту команду в прошлом году почти уделали… – И уделали бы, если бы кое-кто не повредил свою драгоценную ножку,– бросил Дэйв. – Заткнись,– Пакерман, как-то слишком внезапно озверев, рванул в сторону Карофски, но Сэм и Майк удержали его за руки, кидая пренебрежительные взгляды на защитника. Тренер Бист крикнула что-то со своего места, и Ноа встряхнулся, разминая шею и буквально четвертуя Дэвида взглядом. – Ладно, парни. Надерем им зад,– выдохнул он, и все загалдели. Спустя секунду каждый поспешил к центру поля, чтоб занять свое место. Подходя к нужной точке, Блейн быстро спросил у Эванса: – Почему Пак так отреагировал? На слова Карофски, я имею в виду. Сэм заозирался, словно решая, имеет ли он право рассказать, но, увидев злобный взгляд громилы, направленный на друга, резко обернулся. – Он сам виноват. В смысле, Дэйв. Там была какая-то спорная ситуация – я тогда еще не был в команде, но мне рассказывали – и Карофски то ли толкнул Пака, то ли подставил ему подножку… я так и не понял, но чувак шатался с гипсом дольше месяца. Так что,– он бросил еще один взгляд на защитника, который неслышно переговаривался о чем-то с Азимио,– Будь осторожен, молю. У меня плохое предчувствие… – Все будет в порядке,– Блейн улыбнулся, похлопав друга по плечу,– и тебе удачи.

***

Свисток – и время замедляет свой бег. Кажется, что даже пот со лба капает медленнее. От разгоряченных тел поднимается пар, неразличимый под каплями теплого дождя. Выкрики толпы сливаются в монотонный гул, который отходит на второй план, оставляя на первом лишь стук сердца в ушах. Зрение на миг мутнеет, но вот ты моргаешь – и, кажется, с кристальной ясностью можешь посчитать все семена кунжута, застрявшие между зубов защитника команды-соперника. Блейн делает медленный вдох и выдох. Скашивает взгляд вбок лишь для того, чтобы убедиться: лазурные глаза по-прежнему там. И больше ничего не важно. И только тогда наступает тишина после раздавшегося свистка. И время вновь начинает свой бег. Пакерман делает резкую передачу Блейну – крученый мяч, который они долго, но успешно отрабатывали на тренировках – и бежит к воротам соперников по правой стороне поля. Блейн, пробежав пару ярдов, отдает обратно такой же крученый мяч, который Ноа тут же ловит и прижимает к груди. Он пробегает почти половину расстояния, когда словно из-под земли перед ним вырастает громила, который выше его едва ли не на голову. Андерсон невольно сглатывает, представляя себя на месте куда более высокого Пака. Тот, сориентировавшись, выбрасывает руку и запускает мяч, не успев его закрутить, и Карофски, внезапно выпрыгивая, хватает его и несется к воротам. Блейн бежит сзади, видя атакующих игроков противоположной команды, что несутся сейчас прямо на парня с мячом. – Дэйв,– кричит он, но не видит никакой реакции. Ветер почти стих, а дождь недостаточно сильный, и значит, Карофски слышит и не разворачивается из принципа. – Дэйв, я открыт! Защитник на миг оборачивается, но лишь для того, чтобы бросить злобный взгляд на квотербека, после чего продолжает свое движение – но оказывается сбитым с ног менее чем через десять ярдов. Раздается свисток судьи, и Андерсон, ослепнув от гнева, несется к встающему футболисту. – Какого черта, Карофски?!– орет он, сжимая кулаки,– середина игры, счет по нулям, а ты выделываешь какие-то непонятные трюки, которые даже не тренировал раньш-… – Заткнись, Андерсон,– Дэйв сплевывает на землю, дергано поправляя шлем,– заткнись, и не шатайся у меня под ногами, хоббит. Он проходит мимо наизготовку, нарочно толкая Блейна плечом. Чуть пошатнувшись, тот оборачивается, бросая в его спину угрюмый взгляд, а затем следует на свое место. Свисток – и время замедляет свой бег. Вдох – выдох. Теплый лазурный свет по правому боку. Блейн улыбается.

***

– Блейн,– брюнет поворачивает голову и видит Пака, которого снова зажал тот верзила,– Принимай! Неловко взмахнув левой рукой, он отправляет мяч в полет. Андерсон, делая прыжок, перехватывает его прямо перед носом Адамса и несется к воротам. Десять ярдов. Позади слышится чье-то шумное дыхание, и, мысленно досчитав до пяти, Блейн резко берет немного влево, отчего противник, запнувшись о собственные ноги, валится на землю. Двадцать ярдов. – Андерсон!– брюнет слышит голос Карофски, чувствует, как тот приближается,– Давай пас! Тридцать ярдов. Блейн обходит еще двух противников, надеясь задержать тем самым Дэйва, но тот уже буквально наступает на пятки. Тридцать пять ярдов. – Андерсон, мать твою дери, быстро отдал сюда этот гребаный мяч!– рычит Дэйв. – В чем смысл? Я открыт,– бросает Блейн, глядя прямо перед собой. Тридцать восемь ярдов. – Я сказал. Отдай. Блять. Чертов. Мяч. Сорок один ярд – последняя мысль, мелькающая в голове Андерсона. А после – резкая вспышка боли в правой ноге, словно кто-то прицельно пнул его в голень, вылетающий из рук мяч, тут же летящий в аут, и свисток судьи. Блейн не понимает, что он стонет, причем довольно громко, зато чувствует, как горит его стопа. К нему быстро подбегают остальные члены команды, и он краем уха слышит, как Бист с криком сажает Карофски на скамью запасных… – Эй, бро,– брюнет приоткрывает глаза, видя перед собой Сэма,– ты как? Андерсон открывает рот, но раздается лишь хрип. – Тайм-аут!– орет Пак, и судья вновь свистит. Майк лепечет что-то о носилках, но Блейн, не без помощи Сэма, встает сам. На пробу он делает шаг, чуть морщится, но понимает, что может удержать свой вес на ногах. – Ты уверен, что это хорошая идея?– обеспокоенно спрашивает Эванс. Андерсон поднимает взгляд на трибуны. Он сразу видит рвущуюся на поле мать и сдерживающего ее Финна. Они о чем-то спорят, и мать размахивает руками, в то время как отец успокаивающе поглаживает ее по спине. Наверняка, думает Блейн, он рассказывает ей о своих более тяжелых спортивных травмах, и ситуациях, когда все обошлось. Мальчик боится, что Рейчел взбунтуется, но женщина, кажется, успокаивается, видя, что сын стоит на ногах и даже пытается улыбнуться. Парень скользит взглядом ниже – туда, где черлидеры, выстроившись в две шеренги, синхронно вскидывают помпоны, выкрикивая лозунги команды «Титанов». Он вновь видит эти глаза – но на этот раз они потемневшие, почти серые, смотрящие с беспокойством и страхом. Хаммел смотрит на него, тихонько качая головой, забывая кричать вместе со всеми, мысленно умоляя остаться на скамье и изо всех сил пытаясь забыть накрывшую его волну ужаса, когда он увидел падение брюнета. «Не выходи, не играй больше, прошу. Уступи мне»,– думает он, глядя в ореховые глаза. «Покажи ему, что ты способен уступить, лишь бы не стало хуже»,– говорит себе Блейн. Несколько долгих секунд они просто смотрят друг на друга, забывая дышать. А потом Блейн улыбается. И Курт улыбается в ответ. И они оба все понимают. Он не уступит. Ни сейчас, ни потом. И это… прекрасно.

***

Свисток – и время даже не успевает замедлить свой бег, потому что Блейн готов. Он срывается с места, едва мяч касается его рук, инстинктивно прижимая его к груди. Морщась от боли, скрипя зубами, он несется вперед на пределе скорости, не рискуя отдать пас. Его толкают, задевая больную ногу, но он чудом остается стоять, вынужденный перебросить мяч ожидающему Паку. Ноа несется по другой стороне поля, но его начинают зажимать, и он коротко смотрит на Блейна, кивая. Андерсон кивает в ответ, и Пакерман резко начинает бежать обратно, спиной вперед не сдерживаемый никем из растерявшихся противников. Незамеченный никем Блейн несется к воротам противников, начиная обратный отсчет. Тридцать ярдов… двадцать… десять… Он резко разворачивается и оглушительно свистит. Кажется, этот свист перекрывает даже гул толпы, он разносится над всем стадионом, заставляя зрителей повернуться в его сторону. Но Блейну плевать. Он кивает Ноа, и тот кивает в ответ. И время замедляется только теперь. Андерсон видит, как небывало медленно летит через половину поля мяч. Он видит, как справа и слева к нему несутся Майк и Сэм, сбивающие слишком близко подобравшихся противников. Он видит дрожащую от страха и волнения лазурь около трибун. Вдох – выдох. Он поднимает руки, чуть приседая, и… … ловит мяч. И время возобновляет свой бег. Блейн пробегает ярд за ярдом так быстро, как не бегал еще никогда. Его нога горит, он забывает считать, все, что он слышит – дыхание Ченга и Эванса за спиной, все, что видит – белую линию перед собой… В двух ярдах возникает тот самый верзила, и Блейн, не успевая задуматься, резко падает на колени, шипя от вспышки боли, и проскальзывает у него между ног. Продолжая скользить по мокрой траве, он лишь один раз опирается на здоровую стопу, чтобы оттолкнуться ею, выбросить свое тело вперед, и… – Тачдаун!– орет судья, после чего длинно свистит, оповещая окончание игры. Трибуны взрываются радостными воплями. Блейн, на секунду счастливо прикрыв глаза, перекатывается на спину, собираясь встать, но его тут же подхватывает Сэм и, подушив в объятиях пару секунд, отпускает. Он направляется к рядам, на одном из которых его ждет ухмыляющаяся, но, тем не менее, радостная Мерседес. Все приходит в движение. Краем глаза Андерсон замечает, как его отец, давно вскочивший с места, порывисто обнимает хохочущую Рейчел, и кричит так громко, что даже Блейн слышит: «Это мой сын! Мой мальчик!». Брюнет не может сдержать улыбки, делая шаг к трибунам. На поле тоже творится непонятная, но однозначно радостная суматоха. Где-то в углу, раздосадовано теребя свои шлемы, стоит команда противников, но на них никто не обращает внимания. Группка черлидеров исполняет победный танец с помпонами, периодически подкидывая их в небо и выкрикивая лозунги «Титанов». Пак, только что радостно вопивший и обнимавшийся с Майком, сорвавшись с места, несется к ним, и Блейн чисто по инерции тоже переходит на бег, пока не замечает, как из толпы подростков в красно-белой форме навстречу Ноа выбегает красавица Куинн, тут же бросаясь ему на шею и даря поцелуй с улыбкой. На мгновение Андерсон замирает, а потом его глаза цепляются в калейдоскопе красок за светящуюся лазурь, и он ничего не может с собой поделать. Чуть прихрамывая, он бежит к Курту, который встречает его на полпути, смеясь, обхватывает его за талию и кружит на месте – долго-долго кружит, пока вспышки света перед глазами не сливаются в одно пятно, так сильно контрастирующее с поразительно глубокими голубыми глазами напротив. Курт смеется, и его улыбка заставляет сердце Блейна замирать и вновь срываться на бег снова и снова. Талия под его руками такая тонкая и хрупкая, а ладони, цепляющиеся за его плечи, прохладные и влажные от дождя… Лазурь встречается с янтарем, и парни замирают. Блейн медленно опускает Курта на землю, не спеша, однако, выпустить из объятий. Они смотрят друг другу в глаза, боясь дышать, и гул сотен людей перестает существовать, оставляя лишь громкое биение сердец – своего и того, что напротив – и редкие порывистые вздохи. Хаммелу кажется, что Блейн его сейчас поцелует. И это не то, как он представлял свой первый – настоящий – поцелуй, но сейчас это не важно. Андерсону до безумия сильно хочется коснуться этих розоватых губ напротив, мокрых от дождя и частого облизывания, но… это не тот поцелуй, которого заслуживает Курт. Не при стольких свидетелях, не со вспотевшим и хромающим школьником, не под дождем и вновь поднявшимся ветром. Все должно быть… – …не так,– едва слышно шепчет он, и Курт, изо всех сил скрывая собственное разочарование, коротко кивает, не отводя взгляда. Через пару секунд их словно бьет током, и они поспешно отстраняются друг от друга, нервно поправляя волосы и форму. Хаммел, робко улыбаясь, делает шаг назад, когда Блейн вдруг вскидывает голову: – Курт… Шатен поднимает взгляд и впервые видит в глазах Андерсона какую-то неприкрытую ранимость и незащищенность. – Между нами…– Блейн откашливается, с ужасом понимая, что это их первый диалог за минувшие четыре дня… но отступать поздно,– между нами все нормально? Хаммел улыбается чуть шире, неловко передергивая плечами. – Все хорошо. Брюнет кивает, расслабляясь. Курт кивает в ответ, отворачиваясь и присоединяясь к черлидерам. Только слившись с другими подростками в красно-белой форме, он вдруг понимает, что Блейн касался его… и ему не было противно.

***

Сантана притянула Бриттани в объятия, целуя ее в висок. – Наш сын великолепен. Но ему не помешала бы помощь,– улыбнулась она. Бритт чуть повернула голову, вопросительно прикусывая губу. – Ты о его идеальной работе в качестве черлидера или о том неловком девственном недопоцелуе? Латиноамериканка покачала головой, ухмыляясь. – Ты самая умная девушка из всех, что я встречала,– шепнула она, касаясь губ блондинки легким поцелуем. Бриттани улыбнулась так широко, что Сантане показалось, будто взошло солнце. – Я тоже тебя люблю.

***

– Привет, мам… – Блейн! Рейчел обернулась, отходя от Финна. Брюнет закрыл дверь в кабинет отца и шагнул навстречу матери, мгновенно попадая в ее объятия. – Как ты?– спросила женщина, отстраняясь,– помнишь, о чем мы с тобой говорили? Андерсон-младший решительно кивнул головой, отстраняясь и поправляя бордовую бабочку на шее. – Да, я… у меня получится. Я должен это сделать. Я докажу сам себе, докажу всем в этой школе, что я чего-то стою. Я покажу все сейчас, чтобы потом не стало слишком… – Блейн,– как-то болезненно воскликнул Финн, прерывая сына и не давая ему закончить фразу. Однако все трое знали, о чем говорил парень, и от этого на душе становилось тяжело и горько.– Просто знай, что мы тебя поддерживаем. Мы верим в тебя, ведь ты… Он беспомощно взглянул на жену, и та, с улыбкой сняв с Блейна бабочку и взяв сына за руку, подвела его к Финну, тут же обняв обоих: – Ты лучший. Ты самый честный и добрый, и ты достоин этого больше, чем сам думаешь. Брюнет улыбнулся, на мгновение прижимаясь к родителям. Он сможет.

***

– Раз-два-три. Фиггинс постучал пальцем по микрофону, отчего по залу разнесся страдальческий стон усилителей. Сантана закатила глаза. Некоторые вещи никогда не меняются. – Внимание, школа МакКинли,– продолжил директор, откашлявшись.– Сегодня мы – учителя, ученики и родители – собрались в этом замечательном недавно отремонтированном спортивном зале для того, чтобы провести дебаты среди кандидатов в президенты выпускного класса. В этом году их двое: Курт Хаммел и Блейн Андерсон-Бе-… Андерсон, да,– Фиггинс почесал затылок, складывая листочек с заготовленной речью и пряча его в карман.– Да начнется битва!.. В смысле, дебаты. Просим кандидатов занять свои места у трибун. Блейн и Курт, поднявшись с мест в первом ряду, подошли к двум постаментам в центре зала. Заняв свои позиции, парни робко переглянулись, тут же отводя взгляд. – И первым право выступить получает Блейн Андерсон,– произнес директор, отходя от микрофона к стоящему неподалеку стулу. Брюнет почувствовал, как в горле образовывается скребущий комок. На ватных ногах он подошел к микрофону, дыша так глубоко, как только возможно, и выискивая глазами родителей. Он увидел сидящего на заднем ряду Финна и пристроившуюся рядом с ним Рейчел в ее бессменных огромных солнцезащитных очках. Блейн слегка улыбнулся, чувствуя, как тело постепенно расслабляется, а связки вновь становятся способными к воспроизведению звуков. – Приветствую всех собравшихся в этом зале,– улыбаясь, бодрым голосом начал он, постепенно выравнивая дыхание. Финн кривовато улыбнулся, а Рейчел тряхнула кулачками, одними губами проговаривая «надери им задницы». Блейн в последний раз прикрыл глаза, почти сразу открывая их и продолжая свою речь. – Сегодня – ровно пять недель с того дня, как я впервые вошел в двери этой школы. Кто-то скажет, что это очень маленький срок, но вот что скажу вам я: пять недель вполне достаточно для того, чтобы увидеть общую картину. Пять недель вполне достаточно для того, чтобы услышать сотни и сотни сплетен и узнать о главных знаменитостях этого места. Пять недель – более чем достаточно, чтобы понять, что не стоит слушать всех и каждого… Андерсон бросил быстрый взгляд на сидящего в центре зала Смайта, который мгновенно закатил глаза. – Однако, это правда: пять недель – слишком мало, чтобы узнать каждого из вас. Пять недель – слишком мало, чтобы научиться отличать правду ото лжи в стенах этой школы. Пять недель – слишком мало для того, что понять, кому требуется помощь, и как я – лично я – могу помочь. Блейн сглотнул, пробегая взглядом по толпе и удовлетворенно отмечая большинство заинтересованных лиц. Осталась самая сложная часть. – Я не знаю вас, вы не знаете меня. Но те, с кем я успел познакомиться, дали мне понять: здесь возможно все, если приложить достаточные усилия. И я обещаю делать все возможное, трудиться, не покладая рук, чтобы сделать это место не просто пригодным для обитания каждого. Я хочу, чтоб эта школа стала местом, где ты можешь одеваться как хочешь, и не ловить на себе косые взгляды,– он посмотрел на Тину и поймал ее робкую благодарную улыбку,– местом, где ты чувствовал бы себя наравне с теми, кто больше и выше тебя,– Блейн взглянул на Арти, и тот показал ему большой палец,– местом, где тебя бы принимали таким, какой ты есть – и где каждый уважал бы твой выбор. Он украдкой взглянул на стоящего позади Курта. Хаммел смотрел на него широко распахнутыми глазами и не улыбался. Андерсон встряхнул головой, поправляя едва уложенные гелем волосы. Он взглянул на зал, устанавливая зрительный контакт со всеми одновременно. – Я хочу, чтоб эта школа стала местом, в которое вам хотелось бы возвращаться снова и снова. И если вы хотите того же самого – голосуйте за Блейна Андерсона. Брюнет отошел от микрофона и направился к своей стойке, оглушаемый аплодисментами. Он чувствовал, как дрожат его колени, но ничего не мог поделать с собственной широкой улыбкой. Финн победно тряс кулаками, а Рейчел обнимала его, не отрывая взгляда от сына. Он смог. Он справился. – Ну что ж,– вернувшийся к микрофону Фиггинс жестами успокоил толпу и, откашлявшись, продолжил,– это была хорошая речь, мистер Андерсон-Бе-…,– Блейн закатил глаза. Неужели у индусов такая плохая память?– Так, ладно. Посмотрим, чем вам ответит мистер Курт Хаммел. Шатен, проигнорировав ободряющий взгляд Блейна, двинулся к микрофону, крепко сжимая кулаки. Он чувствовал, как решимость покидает его с каждой секундой, но он не мог, просто не мог отказаться от своей цели. Он знал, что даст ему звание президента, и был не в силах потерять эту возможность. – Добрый день, дамы и господа, студенты, учителя и родители,– начал Курт преувеличенно бодрым голосом. Он ощущал, как желудок сворачивается в узел, но отступать было поздно – да и не в характере Хаммела. Подняв взгляд на трибуны, он увидел сидящих на втором ряду матерей. Они улыбались и показывали ему большие пальцы. Курт вздохнул, хрустнув пальцами. – Сегодня вы все собрались здесь для того, чтобы определить будущее этой школы на ближайший год. От вашего выбора зависит буквально все: то, что будет касаться непосредственно вас каждый день, и, возможно, даже то, что коснется тех, кто будет учиться здесь годы спустя. Хаммел окинул взглядом зрителей, после чего, сосредоточившись на словах, а не на собственных эмоциях, продолжил: – Итак, вот вам сценарий: лузер, вечный изгой и ходячая груша для битья вдруг становится президентом школы. Как, для чего, зачем? – спросите вы. Я отвечу вам: подумайте, сколько еще таких же лузеров по всей стране, окончив школу, становились великими деятелями? Думайте, всех президентов Америки всю жизнь любили и уважали? Задумайтесь: сколько еще в этой школе изгоев вроде меня? А может, вы как раз один из них? Хотели ли бы вы изменить все так, чтобы, проходя по коридору, не бояться быть брошенными на шкафчики? Хотели ли бы вы надевать любимые дорогие вещи, не боясь, что к концу дня они будут испорчены мусором из баков или противным слашем? Хотели ли бы вы спокойно идти по школе, не шарахаясь от каждого спортсмена или «плохого парня»? Курт сглотнул. Его тошнило от слов, что застряли на языке, но… это война. Он сжал кулаки. – И если вы действительно хотите все изменить – кого вы выберете в качестве путеводителя? Человека, прошедшего девять кругов ада в этих стенах, изучившего собственной спиной каждую выемку на дне мусорного бака во дворе и каждую дверцу в коридоре, ставшего мишенью каждого мало-мальски не ленивого футболиста – или человека, который едва вошел в эти двери и даже не удосужился узнать толком своих одноклассников и порядки этой школы? По залу прошел шепот, Бриттани вскинула кулак и потрясла им, а Сантана, сложив руки рупором, выкрикнула: «так его, зализанного!». Курт чувствовал, как шумит кровь в ушах. Бросив короткий взгляд за спину, он тут же зажмурился, отгоняя видение распахнувшего глаза бледного брюнета. Он должен закончить. Ведь он говорит правду, он всего лишь констатирует факты… Но почему так жжет в груди? – Итак, перед вами выбор: действия человека, изучившего эту школу от и до – и слепые шаги парня, который потратит как минимум полсрока лишь на то, чтобы разобраться, что к чему. И если вам нужны действия, а не планирование, голосуйте за Курта Хаммела. Выдохнув и подавив желание зажать уши, чтобы не слышать тошнотворные аплодисменты, Курт прошел к своей трибуне, мельком оглядываясь и видя уставившегося в невидимую точку перед собой Блейна. Его челюсти были стиснуты, на скулах ходили желваки, и Курт подавил всхлип, чувствуя, нет, точно зная, что он не просто перегнул палку – он разрушил все. К микрофону приблизился Фиггинс и, вновь успокоив толпу, сказал: – Итак, спасибо нашим кандидатам. Думаю, на этом все, и вы можете не спеша… Хаммел не дослушал конца предложения. Он просто почувствовал, как его грубо хватают за запястье, а в следующую секунду разъяренный Блейн уже выволок его из зала и тащил куда-то по коридору. – Хм…– Китти задумчиво проводила взглядом удалившуюся парочку и обернулась к соседу,– а скажи мне, Смайт… ты ведь хочешь быть президентом школы Себастиан кивнул, ухмыляясь: – Хочу. – Но тогда… почему ты не баллотировался?– черлидерша непонимающе нахмурилась, закусывая губу. Смайт фыркнул, закатывая глаза. Сколько еще раз нужно сказать этой девчонке, что он гей, чтобы она прекратила жалкие попытки соблазнить его?.. – Потому что дебаты – это сплошной геморрой,– пояснил он, после чего усмехнулся, глядя на Фиггинса,– это должность станет моей по-другому, без всей этой суматохи… вот увидишь.

***

Перед глазами Курта вертелся калейдоскоп из шкафчиков, коридорной плитки, бледно-желтых стен и дверей кабинета, проносящихся мимо. Его запястье горело от мертвой хватки ледяных пальцев, а в груди разливался непонятный жар, и Хаммел весьма неуместно вспомнил фразу «сердце кровью обливается». В голове стоял туман, и единственное, в чем он был уверен – это не закончится хорошо. Единственное, чего он хотел – объясниться. Дверь туалета распахнулась, ударяясь о стену, а мгновение спустя была закрыта на замок, отсекая парней от остального мира. Курт неуверенно обернулся, глядя на разъяренного Блейна, но не успел он моргнуть, как оказался прижат к кафельной плитке. – Какого хрена?!– прорычал Андерсон, уперев руки по обе стороны от лица остолбеневшего шатена.– Что, мать твою, ты только что сказал? – А что такого?– Курт сам удивился, как холодно и звонко прозвучал его голос, но отступать было поздно,– я сказал то, что думаю. И это чистая правда. – Правда?!– воскликнул Блейн, ударяя кулаком в стену и заставляя шатена вздрогнуть.– Вот, значит, твоя правда? Я, значит, незваный пришелец, никому не нужный и ни на что не годный? Хаммел вздохнул, собираясь с мыслями, и хотел, было, сбавить тон, как вдруг Андерсон продолжил: – Ты, счастливый человек, у которого есть все… да понимаешь ли ты, что… И Курт не выдержал. Отбросив руки Андерсона, он толкнул его в левое плечо, поворачиваясь – и вот уже Блейн прижат к стене, а Хаммел упирается ладонями в холодную туалетную плитку на уровне его глаз. – Слушай меня сюда,– прошипел он, глядя в подрагивающие янтарные радужки и старясь абстрагироваться от того, как они темнеют и будто бы засасывают в глубину,– ты серьезно думаешь, что у меня есть все? Серьезно считаешь, что тот, кого каждый день подвергают унижению, может быть счастлив? Серьезно считаешь, что слаш и вечная вонь из мусорных баков – то, о чем я мечтал? Парень постепенно переходил на крик, но ему было плевать. Ярость клокотала в нем, заглушая горькое чувство в груди, и это именно то, что было ему нужно. – Ты не понимаешь, что возможность стать президентом школы значит для меня. Для десятков таких же, как я. Ты не понимаешь, что только такой лузер, как я, может положить этому конец. Не понимаешь, что все, чего я хочу – чего мы хотим – это спокойствие и защита. Не понимаешь, что каждый, попадающий под идиотское определение «фрика» в этой школе нуждается в том, чтобы кто-то вроде них сделал то, на что у них не хватает смелости! Курт выдохнул, собираясь с мыслями. Блейн чувствовал, как его захлестывает новая волна воспоминаний, и попытался сконцентрироваться на том, что происходит сейчас, а не тогда, когда… – Я так долго к этому шел,– продолжал Хаммел,– я так долго ждал, когда появится возможность встать и заявить этой гребаной школе: хватит! Хватит унижений, хватит дискриминации, хватит относиться к тем, кто вокруг тебя, как к дерьму!.. А потом появляешься ты – весь такой пушистый и радужный – и все мои планы рушатся к чертовой матери! Что может предложить им парень из благополучной семьи, не знающий, что такое фальшивая улыбка за семейным ужином? Не знающий, что такое – оберегать своих матерей от лишних переживаний, ведь они так любят, и хотят только самого лучшего, когда я… Шатен всхлипнул, замолкая и жмурясь, пытаясь собраться с мыслями. Блейн подавил вспыхнувшее в груди желание обнять и утешить, и вместо этого оттолкнул парня, перекатываясь и вновь нависая над ним. Теперь Курт упирался спиной в сушилку для рук, и из-за этого он был так близко, что Андерсон чувствовал его сбившееся дыхание на своей коже. Он моргнул, концентрируясь на последних словах парня, и стиснул зубы. – Вот значит, как ты видишь мою жизнь в своей голове?– усмехнулся он, буравя тяжелым взглядом потемневшую лазурь,– что я – маменькин-папенькин сыночек, не знавший горестей и бед? Он горько хмыкнул, опуская голову. А когда поднял ее, Курт задохнулся от плескавшихся на дне ореховых глаз боли и тоски. – А знаешь ли ты, что такое – бояться представиться своей полной фамилией, потому что все мгновенно хотят стать твоими «друзьями», которым грош цена? Знаешь ли ты, что такое – разочаровываться в этой самой «дружбе» и не знать, что же тогда такое настоящая верность, а не бесконечные односторонние просьбы от тех, кто думает, что ты безмерно богат, раз твоя мать… Блейн прикусил губу, качая головой. Мгновение спустя он вновь посмотрел на Курта. – Да, ты прав. Меня не обливали слашем и не бросали в мусорные баки, потому что в средней школе я был слишком труслив для того, чтобы смело заявить миру о том, кто я есть. Можешь гордиться собой, герой, стоически переживший все унижения,– но не смей говорить, что я не знаю, что такое боль…– в памяти брюнета вновь замелькали багровые пятна и картинки давнего, но не забытого прошлого. И на этот раз он даже не пытался их отогнать, даже не представляя, что теперь в его глазах можно было разглядеть безграничное и бесконечное отчаяние и безысходность, заставляющие Курта захлебнуться воздухом и непонятно откуда взявшимися рыданиями.– Можешь ли ты «похвастаться» тем, что знаешь, что такое удар увесистым ботинком в желудок? Можешь ли ты сказать, что знаешь звук, с которым ломаются собственные ребра? Можешь ли ты поделиться, каков для тебя вкус твоей же крови на зубах? Блейн испустил дрожащий вздох, не в силах успокоить шумящее где-то в горле сердце. – И вот, когда тебе кажется, что твои страдания окончились, когда ты оказываешься в месте, где не боишься заявить о своей сущности, когда у тебя появляются друзья – настоящие друзья, которым плевать на то, кто твои родители и что с тобой сделали в старой школе,– когда ты наконец-то можешь вздохнуть свободно – наступает момент, когда родители говорят: «милый, нам нужно переехать»…– голос брюнета дрогнул, и он закончил почти шепотом,– И вот ты здесь: в месте, где у тебя нет никого, где твой единственный друг – немного придурковатый парень с большими губами, высветленными волосами и дурацкими пародиями… В месте, где ты надеешься начать новую жизнь, но где тебе прямо перед всей школой говорят о том, что ты – никто, и не имеешь никакого права даже пытаться стать здесь «своим»… Андерсон замер, вскинув голову и уставившись в кристально голубые глаза, замечая стоящие в них слезы. Взгляд парня опустился к подрагивающим влажным губам, и он просто не мог отвернуться – не мог даже моргнуть. А в голове лишь одна мысль: наклониться, поймать выдох, поделить один воздух на двоих… И черт знает, как сильно ему хотелось поцеловать Курта – такого беззащитного, растерянного и ошарашенного – но в груди тлела ярость, а перед глазами пеленой стояла непроглядная злость и обида. И, возможно, он должен был сделать это – но сейчас это казалось настолько неправильным; казалось, что это неуместно, что это должно произойти… – …не так,– рвано выдохнул Блейн, после чего развернулся и, стремительно щелкнув замком, вылетел из туалета. Курт почувствовал, как слабеют колени. Неловко скользнув по стене, он ударился головой о сушилку, и эта боль словно помогла ему вдруг осознать, что он только что наделал. И в тот же момент он понял, что буквально при всей школе унизил человека, о котором не знал совершенно ничего. Человека с еще большими тараканами в голове и еще более мрачным прошлым, чем у него самого. Все должно было быть не так. Он испортил все – окончательно и… Бесповоротно ли? Хаммел, загнав слезы обратно, решительно шагнул в школьный коридор. Он попробует все исправить.

***

– То есть как это – снимаете свою кандидатуру? Фиггинс, выгнув бровь, воззрился на стоящего перед ним с решительным видом Хаммела. – Вот так,– выдохнул Курт, вдруг ощущая, что делает все правильно.– Я отказываюсь от возможности занять пост президента в пользу кандидата Блейна Андерсона. – Но это невозможно,– директор заторможено почесал затылок. Хаммел нахмурился. – Как невозможно? По-моему, все кристально ясно: у Вас остается всего один кандидат в президенты, и Вам остается лишь… – Мистер Хаммел, это невозможно,– вновь посмотрел на него Фиггинс с выражением полной растерянности и какого-то сочувствия на лице,– потому что мистер Андерсон буквально пять минут назад пришел, чтобы снять свою кандидатуру. Курт почувствовал, как сердце пропускает удар. Это невозможно. Этого не может… О, черт. – Тем не менее,– шатен сжал кулаки и стиснул зубы,– я отказываюсь претендовать на эту должность. Директор устало выдохнул, вставая с кресла. – Вы же понимаете, что в таком случае мне придется подобрать наиболее подходящего на эту должность человека, и скорее всего это будет… – Мне плевать, кто это, мистер Фиггинс,– Хаммел прикрыл глаза.– Думаю, я сказал все, что хотел. Директор вяло взмахнул рукой. – Что ж, тогда… – Спасибо,– не дослушал Курт, выходя за дверь. Фиггинс потер переносицу. Ох уж эти школьные драмы.

***

– Так значит, вот они какие – родители благоверного нашего Фарфорового… Бриттани, цокнув языком, толкнула Сантану локтем в бок, тут же оборачиваясь к ничего не понимающим Андерсонам-Берри с восхищенным выражением лица: – Рейчел, вы великолепны! Женщина смущенно улыбнулась, отводя взгляд. Бритт продолжила: – Я видела некоторые ваши постановки. В смысле, не вживую. На самом деле, я смотрела записи. Не думаю, что это легально, но… Рейчел беспомощно переглянулась с пожимающим плечами Финном. – Так, ладно,– Сантана хлопнула в ладоши, облокачиваясь на стол. Чета Хаммел-Лопез и чета Андерсон-Берри занимали самый дальний от входа столик в Лайма Бин, и последние абсолютно не понимали намерений затащивших их сюда женщин. – Думаю, вы заметили, как ваш сын смотрит на нашего… – Минуточку,– встрепенулась Берри,– мне показалось, что все было как раз-таки наоборот… – Это неважно,– заткнула ее Сантана, скрестив руки на груди,– о чем я пытаюсь сказать – это то, что химией между нашими детьми можно фактически подавиться… – Я буквально вижу радужные извержения скачущих вокруг них пони,– зачаровано шепнула Бриттани. Финн потряс головой: – Я ничего не понимаю. Чего вы хотите от нас? В смысле, Вы и Ваша жена… Сантана ухмыльнулась. – Давайте на ты, Эверест и Королева Гномов… Рейчел возмущенно задохнулась, но Бритт, укоризненно взглянувшая на жену, спасла положение: – Мы хотим сказать, что дельфины должны держаться парами. Они исчезающий вид, понимаете? Финн в отчаянии уронил голову на руки, а более догадливая Рейчел вздохнула: – Окей, то есть… вы предлагаете свести наших сыновей? Латиноамериканка одобрительно кивнула: – Бинго, бродвейская звездочка. Думаю, после того, что наш драгоценный учудил на сегодняшнем мероприятии, сами они до этого дойдут только к нашей с вами пенсии… Рейчел задумчиво кивнула: – Да, не очень хорошо со стороны Курта было говорить так о Блейне, не зная его историю… Она тяжело вздохнула, и Финн приобнял ее за плечи. Бриттани непонимающе взглянула на жену, и та тряхнула волосами: – Ладно, что там и у кого в прошлом, думаю, они разберутся и сами. Наша задача – привести их в одно и то же замкнутое пространство… На секунду над столом повисла тишина, пока Андерсон неуверенно не пробормотал: – Есть идеи?.. Сантана переглянулась с Бриттани, и та, каким-то неведомым образом поняв ее, улыбнулась. – Кажется, да. ______________________________________________________________ В главе используется смена времени. Она приведена специально, для усиления эффекта динамики.