the place that I've been dreaming of

Блейн вернулся домой, чувствуя себя злым и слабым. В его голове всплывали ассоциации о поцелуе дементора, но у него не было сил даже для того, чтобы выкинуть их из головы. Ему еле удалось отвертеться от Сэма с его тупыми и несвоевременными расспросами, и все, чего он хотел – оказаться где-нибудь в полнейшем одиночестве. Обычно, когда парень входил в дом и, не здороваясь, направлялся мимо родителей прямиком в свою комнату, те ничего не предпринимали. В последние пару лет такие кризисы стали довольно частыми гостями Блейна, и со временем Андерсон-Берри поняли, что в подобных ситуациях они бессильны. Все, что им оставалось – покорно ожидать штиля в обнимку на диване в гостиной и размышлять, что же происходит с их сыном… Но сейчас дом был пуст. А Блейн и сам не знал, что с ним происходит. И, тем не менее, это случалось. Первое время довольно часто, практически беспрерывно, но позже, когда наступили так называемые «хорошие времена», они приходили к нему не чаще раза в месяц. В Далтоне, месте, где Блейн обрел первых в своей жизни и самых что ни на есть настоящих друзей, за два года они явились всего с дюжину раз, если не меньше, но после… Переезд, смена обстановки, практически полное прекращение взаимодействия со старыми знакомыми, новая школа, новые лица… Ему говорили, что это нормально, что так и должно быть, что теперь они будут приходить немного чаще… Вот только легче от этого не становилось. Блейн едва слышно закрыл за спиной дверь своей комнаты, щелкая замком, и этот звук словно прострелил его барабанные перепонки. Парень зажмурился, роняя школьную сумку на пол и чувствуя, что они уже поднимаются по лестнице. В панике брюнет нагнулся, прижимаясь лицом к замочной скважине, и не увидел за дверью никого – но от этого стало лишь страшнее. За последние годы он переживал это десятки раз, и все равно каждый их визит заставлял сердце сжиматься до размера горошины, застрявшей где-то в трахее и не дающей сделать полноценный вдох. Хватая ртом воздух, Блейн упал на пол и, перебирая руками, пополз в направлении кровати спиной вперед, не отрывая взгляда от двери. Он слышал их дыхание в коридоре, он чувствовал, что его и их разделяет лишь одна деревянная перегородка, казавшаяся в этот момент несуществующей преградой. Он чувствовал, как горошина в трахее пульсирует и рвется наружу, окончательно блокируя доступ легких к кислороду. Он чувствовал, что начинает задыхаться. Блейн забился в угол между тумбочкой и кроватью, зажмурившись. Он схватился руками за горло, мечтая доскрести короткими ногтями до гортани, до дыхательных путей, мечтая вырвать легкие наружу, чтобы насытить их кислородом хотя бы так. В комнате стало холоднее, и, открыв глаза, Блейн увидел их. Ему говорили, что то, что с ним происходит, носит название рекуррентной скоротечной депрессии. Ему говорили, что то, что с ним происходит в эти дни, носит название депрессивных эпизодов. Ему говорили, что то, что с ним происходит, является следствием посттравматического аффекта. Ему говорили, что то, что с ним происходит, в силу его возраста, может оказаться не навсегда. Но он забывал все слова каждый раз, когда они, как сейчас, окружали его со всех сторон. – Не надо,– прошептал Блейн, глядя на протянутую руку первого из них, но из его горла не раздалось ни звука. А потом он коснулся его. И имя ему было Стыд. Блейн стоит перед десятками учеников. Перед десятками наслаждающихся вечером гетеросексуальных парочек. Перед десятками наслаждавшихся вечером, пока два парня не вошли в зал, гетеросексуальных парочек. Перед десятками тычущих в них пальцами и смеющихся гетеросексуальных парочек. Блейн чувствует, как начинают алеть его щеки. Он чувствует, как жар ползет по его шее, перебираясь на скулы и цепляясь за уши. Он чувствует, что все его тело охвачено огнем – не приятным, от смущения, но выжигающим весь кислород в легких от стыда. Блейн не глядя находит руку стоящего рядом Джефри и цепляется за нее, как за спасательный круг. Блейну кажется, что эта ладонь – единственная его связь с действительностью. С действительностью ужасной, отвратительной и постыдной, в которой он, однако, все еще может хоть что-то контролировать. Джефри вырывает руку из его закостеневших пальцев, и Блейн, поворачивая голову, натыкается на презрительный взгляд. – Эй,– рыжий смотрит на него едва ли не с отвращением,– да, я тоже гей, и да, мы пришли вместе – но мы не встречаемся, ты ведь понимаешь? Блейн чувствует, как жар смыкается на его лбу, опускаясь на тяжелеющие веки. Хохот толпы в ушах становится невыносимо громким, и словно сквозь вату он слышит: – Не хочу, чтобы кто-то думал, что я встречаюсь с… тобой. Он убрал руку, уступая место следующему, но Блейн уже чувствовал, как он невыносимо, смертельно устал. Едва разлепляя свинцовые веки, он и сам не услышал надтреснутого «пожалуйста», сорвавшегося с его пересохших губ. Янтарные глаза с ужасом смотрели на приближающиеся аморфные пальцы, и парень в отчаянии вцепился в собственные колени. И тогда пришло Унижение. – Блять, ведь знал же, что это плохая идея,– Джефри выходит из здания школы, распахивая дверь так сильно, что она ударяется о стену. Блейн безвольно семенит следом, боясь вставить слово. – И какой черт меня дернул согласиться,– рыжий парень внезапно разворачивается, останавливаясь, и брюнет налетает на него, но тот отталкивает его от себя, морщась,– ебаный в рот, Андерсон, да что с тобой не так?! Губы Блейна дрожат, и он сжимает их в узкую линию, не позволяя себе моргнуть, зная, что стоит векам сомкнуться, и унизительная влага покинет его глаза. – Я… я позвонил папе, он…– парня тошнит от собственного голоса. Он звучит как ничтожество, на него смотрят как на ничтожество, он чувствует себя ничтожеством,– он скоро приедет… – Ну уж нет,– Джефри фыркает, запрокидывая голову. Он такой красивый, на самом деле, но Блейн всегда боялся думать об этом,– я с тобой в одну тачку не сяду. Андерсон беззвучно всхлипывает, проходя мимо парня к парковке. Тот следует за ним – возможно, дожидаться своих родителей,– но сердце Блейна стучит так быстро, и это так глупо и так бессмысленно… – Эй, педики,– слышит Блейн, и его по рукам и ногам сковывает оцепенение,– далеко направились? Праздник только начался. Брюнет стоит, не оборачиваясь, но это и не нужно. Его одноклассники сами встают перед ним, не переставая гоготать и хлопать друг друга по плечам в предвкушении. – Вы, это,– басит один из них,– скажите сразу, в каком туалете перепихнулись, чтоб мы туда больше не заходили. Блейн вскидывает голову, отчаянно, неприятно краснея. – Что? Н-н-нет, мы не… – Кто? Я и Андерсон?!– визжит Джефри, и парень морщится от истерических ноток в его голосе. В его казавшемся раньше таким красивым и мелодичным голосе… – Ничего не было,– выдыхает он тише шепота, но его никто не слушает. Блейн только чувствует, как кто-то бьет его под коленки и, когда асфальт принимает его в свои грубые объятия, плюет сверху. Брюнет открыл глаза, стоило его руке исчезнуть. Он знал, что будет дальше, но сил бороться не осталось. Он был выпотрошен, выжжен изнутри, он не чувствовал ничего, кроме затопляющего, всеобъемлющего желания покончить с этим – не важно, каким образом. Он смотрит на тонкие гуттаперчевые пальцы третьего из них, и улыбается. Улыбается той дикой улыбкой сумасшедшего, в глазах которого необъятная бездна, черная дыра, ничто в отрицательной степени. Блейн чувствует себя числом, стремящимся к нулю, когда встречается с Болью. – Эй, Джефри,– у их главаря такой вкрадчивый голос… наверняка он многого добьется, если пойдет в политику,– слушай, ты вроде неплохой парень… Андерсон-из-прошлого судорожно пытается подняться, в то время как сидящий в его теле Андерсон-из-настоящего кричит ему остановиться, остаться лежать на холодной мокрой земле, пока они не… Пинок в живот, и Блейн снова валится на асфальт. – Ты ведь хороший парень, Джефри?– голос одноклассника действительно завораживает, гипнотизирует. Блейн думает о том, что дело не в хорошем Джефри, а в хорошем кошельке его отца. Джефри, кажется, тоже это понимает, поэтому кивает. – Ты действительно связался с этим… педиком? Рыжий, не раздумывая, мотает головой, и Блейну-из-прошлого становится больно от того, что вот он какой на самом деле – Джефри, который пару дней назад с робкой улыбкой согласился поддержать его бунт против гомофобов, Джефри, который зачарованно кивал в ответ на его рассуждения о несправедливости и ущемлении их прав, Джефри, который… – Тогда, может, ты захочешь начать? Андерсон-из-настоящего пытается внушить Андерсону-из-прошлого, что это не так больно, как кажется. Он пытается подготовить свое тело, пытается как-то перегруппироваться, но где-то глубоко внутри он уже знает, что сейчас он – лишь наблюдатель, запертый в оболочке, которую с минуты на минуту подвергнут пыткам. – Хорошо,– «боже, ну почему его голос звучит, как ни в чем не бывало?!»,– мысленно воет младший Блейн, а старший… он даже не пытается ничего предпринять. Бесполезно спорить с самим собой, верно? Каблук дорогих и так нелепо смотрящихся на подростке туфлей от Лабутена попадает куда-то под солнечное сплетение, и тело начинает рефлекторно корчиться, силясь впустить в легкие так необходимый сейчас кислород. Кто-то сверху продолжает хохотать и плеваться, Блейн коротко вскрикивает… и это словно служит спусковым крючком. Удары сыплются один за другим. Парней много, человек пять, и они бьют равномерно в разные части тела. Кто-то наступает на кисть левой руки – и Блейн вскрикивает снова, чувствуя, как ломаются тонкие кости. Затем что-то происходит с ногой – его сознание слишком расфокусировано, чтобы фиксировать каждый удар,– и внутренний огонь разгорается в еще одной точке. А потом… потом, кажется, вся боль, которую он когда-либо чувствовал, все его оплывающие по краям, словно свечи, нервные окончания, все пламя Тартара – все сосредотачивается в районе его грудной клетки, куда приходятся десятки ударов, где трещат его ребра, где что-то громко хрустит, отдавая резкой, острейшей болью в легких… И Блейн действительно больше не может вздохнуть. И Андерсон-младший паникует, мысленно умоляя прекратить эту пытку. И Андерсон-старший блаженно улыбается, позволяя сознанию выскользнуть из истерзанного тела. Блейн не стал открывать глаза. Он проигнорировал ощущение тепла, стоило его руке отстраниться, потому что почти сразу почувствовал холод от четвертого из них. Парень знал, что это может продолжаться до бесконечности. Он словно застрял в своем личном кошмаре, из которого не было выхода. В кошмаре, ужас которого был настолько силен, что ему нельзя было не сопротивляться… Настолько силен, что отнимал всю энергию, оставляя разбитым, слабым, пустым для того, чтобы наполнить снова. Начать все заново. Он знал. И он был готов. Не глядя, он нашарил ручку выдвижного ящика стоящей рядом тумбочки. Он боялся не успеть, потому что осталось самое сложное, самое невыносимое, то, после чего он обычно не мог вспомнить, где находится, как его зовут, сон это или реальность… Он не успел. Вина оказалась быстрее. Белый свет слепит даже сквозь закрытые веки. Блейн чувствует, как кто-то крепко держит его за руку, но продолжает притворяться спящим. У него просто нет сил открыть глаза, посмотреть на кого-либо, отвечать на какие-то вопросы… Он слишком устал. Раздается тихий скрип двери, и мальчик чувствует, как его руку отпускают. – Ну, как он? Блейн узнает мать по голосу. Следом раздается протяжный вздох отца: – За те пару часов, что тебя не было, ничего не изменилось. Как обычно. Рейчел тихо хмыкает, и брюнет уверен, что она в этот момент хмурится, гневно стреляя глазами. – Прости,– выдыхает Финн,– кто звонил? Рейчел молчит. Спустя минуту тишины Финн пробует снова: – Это опять они, да? С прослушивания? На этот раз женщина вздыхает, и у Блейна внутри что-то сжимается от того, сколько тоски в этом вздохе. – Ты должна поехать,– продолжает отец, но она не дает ему договорить: – Нет, я должна остаться. Я нужна здесь, вам. Я нужна Блейну. В груди покалывает, когда Финн произносит: – Но мы ведь оба знаем: Бродвей – твоя мечта… И то, как рано ты ушла, никогда не даст тебе вздохнуть спокойно… Блейн ощущает, как внутри него замирает и тут же разбивается единственный до этого целый и жизнеспособный орган. Его грудь, кажется, обливается остывающей, сворачивающейся со скоростью света кровью, и кончики пальцев покалывает от желания расчесать все тело, соскрести с него чувство вины, когда Рейчел тихо говорит: – Это не так…– мальчик чувствует тяжесть в районе коленей и понимает, что мать протянула руку отцу,– может, в старшей школе я только и грезила, что о сцене и о славе, но потом… попробовав, я поняла, насколько это все недолговечно. Рейчел вздыхает. – Я поняла, что хочу, чтобы кто-то ждал меня дома, когда я прихожу с выступлений, чтобы кто-то заставлял меня хотеть улыбаться, когда собственных сил на это не остается… чтобы кто-то любил меня так же, как и я любила бы его. И тогда появился ты. В палате становится тихо, и Блейн чувствует, как пульсирует кровь в висках. – Но ведь… теперь ты не возвращаешься домой с выступлений,– едва слышно произносит Финн,– ты… ты сама ждешь меня дома, и… все ведь совсем не так, как ты мечтала, да? В голосе Финна грустная улыбка. – Зато у меня есть Блейн. А это бесконечно лучше того, чего я могла бы когда-либо желать. В голосе Рейчел искренность и… тоска. Сердце парня бьется где-то в глотке, и он мечтает поперхнуться им, чтобы освободить своей любящей, но такой невероятно талантливой матери дорогу к успеху. – Эй, кажется, он просыпается,– вздрагивает Финн, наклоняясь ближе, и Блейн против воли начинает разлеплять глаза,– вызывай врача, Рейч, жми на кнопку... Родители смотрят на него с испугом и облегчением одновременно. Мальчик смотрит на маму, и в ее глазах столько любви, что ему становится тошно, больно. В его мыслях давно не осталось ничего, кроме отголосков собственного истерического хриплого хохота и желания покончить с этим, просто покончить со всем разом… – Блейн, как ты?... Блейн, собрав все силы, отщелкнул крышку с оранжевого пузырька и не глядя проглотил две таблетки. Кровь по-прежнему стучала где-то в ушах, но он чувствовал, как отступает холод, чувствовал, как они уходят, чувствовал, что он наконец-то остается один. Блейн расслабил челюсть, судорожно вдохнув спасительный и такой долгожданный кислород, не обращая внимания на стянувшую от соли кожу, утыкаясь давно уже мокрым лицом в длинный ворс ковра. Завтра станет лучше, подумал он. Завтра станет лучше.

***

Хантер, по-прежнему отвратительно ориентировавшийся в новой школе, уже опаздывал на историю, силясь найти нужный поворот в бесконечной сети запутанных коридоров МакКинли. Если верить робкой русоволосой девушке – кажется, ее звали Марли? – ему остался один поворот, и там… Коркоран замер, услышав непонятный шорох в темном углу около подсобки уборщика. Стараясь не выдать себя, он подобрался поближе, останавливаясь у стены, за углом которой слышалось чье-то яростное пыхтение и тяжелое дыхание. – Меня бесит,– услышал он злобный шепот,– меня бесит, что ты, и до этого ходивший, как высокомерный ублюдок, теперь окончательное задрал нос. Таким, как вы, несчастным пидорам, не место зде-… – Таким, как мы?– раздалось в ответ сдавленное кряхтение, и Хантер понял, что говорящего явно прижимают к стене. А еще он понял, что это не кто иной, как новоявленный президент школы. И отчего-то его кулаки сжались,– странно, что ты не отнес себя к категории «нас». Что, Хаммел больше не дает – решил поймать новую рыбку? Коркоран нахмурился и хрустнул пальцами. И он сам не знал, отчего – из-за грубых и лживых слов Смайта, или из-за его глухого стона после приглушенного звука удара. – Заткнись… Что ты… Как ты… Ты ничего не знаешь… – О, поверь, я знаю намного больше, чем ты думаешь,– Хантер услышал в голосе Себастиана ухмылку, пробившуюся из-за стона боли,– тебе меня не запугать. Раздалось мычание, словно парня резко и грубо заткнули, после чего второй голос произнес: – А теперь послушай меня сюда. Спустись с небес на землю. То, что ты теперь президент, ничего не меняет. Ты как был жалким педиком, так им и остался… Приглушенный саркастичный смешок, а после – еще один удар и стон. Хантер почувствовал, как начинает чесаться кожа на костяшках пальцев, как глаза застилает туман… Но он не мог позволить себе повторить собственную ошибку. Не снова. – Заткнись, я сказал! Просто не попадайся мне на глаза. Плевать, что тебе для этого придется сделать: прогуливать уроки, перевестись в другую школу – мне похуй. Я не хочу дышать с тобой одним воздухом, Смайт. Я не хочу видеть тебя, знать, что ты существуешь где-то в радиусе километра от меня. Меня… от тебя тошнит. И лучше тебе послушаться. Я предупредил. Хантер успел спрятаться за приоткрытую дверь подсобки за секунду до того, как из-за поворота в противоположную сторону двинулся громила – тот самый футболист, толкнувший Смайта на шкафчики днем ранее. Коркоран шумно выдохнул и хотел, было, выйти из своего укрытия, как в коридоре показался Себастиан. И парень, уже занесший ногу для шага, замер. Президент выпускного класса выглядел паршиво. Сейчас, когда уже начался урок, и у шкафчиков не было ни одного студента, казалось, будто он скинул какую-то ему самому противную маску. Он привалился спиной к стене, чуть сползая вниз, и судорожно выдохнул, жмуря глаза и вцепляясь длинными дрожащими пальцами в колени. Хантеру стало жутко неловко. А еще появилось какое-то подсознательное желание подойти и поговорить. Но Коркоран знал, что не сделает этого ни за что на свете. Он все не мог оторвать взгляда от разбитого, будто бы сдувшегося шатена, и даже начал всерьез рассматривать возможность отсидеться в подсобке до перемены, когда Смайт внезапно зашевелился. Он резко выпрямился и глубоко вздохнул, тут же морщась – видимо, от боли,– после чего, развернувшись на каблуках, направился в сторону кабинета истории. Хантер запоздало вспомнил о том, что теперь они, вроде как, одноклассники, но на самом деле все, о чем он мог думать – подрагивающие плечи и хрупкая, натянутая, как струна, спина удаляющегося парня. Коркоран помотал головой. Он не должен вмешиваться, если не хочет нажить еще больших проблем. Но… кто сказал, что не могут вмешаться другие?

***

– Ты правильно сделал, что не полез в драку… Блейн зажмурился, потирая виски. Хантер мысленно отметил, что тот выглядел каким-то посеревшим и пришибленным. – Но правильно ли я тебя понял: ты хочешь, чтобы мы поговорили с Карофски, дабы он больше не нарывался на Смайта? Андерсон скептически поднял бровь, и Коркоран выдохнул, раздувая ноздри: – Надеюсь, ты пошутил. Надеюсь, на самом деле ты понимаешь, что дело не в Себастиане, просто… Хантер замолчал, окунаясь в воспоминания собственных многократных стычек с гомофобами, одна из которых стоила ему собственного достоинства. Он взглянул на Блейна, и тот, будто бы почувствовав направление вектора мыслей парня, кивнул. О, он понимал. – И ты хочешь сказать, что тот факт, что это был именно Себастиан,– Курта передернуло,– здесь не при чем? Коркоран сжал челюсти. Хаммел хороший парень, но порой лезет не в свое дело. А Хантер слишком вспыльчив. Поэтому, молча взглянув на Андерсона, парень поспешил покинуть пустующий кабинет хора. Брюнет, пару секунд собиравшийся с мыслями, обернулся к растерянному и ничего не понимающему Курту. Янтарь столкнулся с лазурью, и парни внезапно поняли, что прямо сейчас по вине одного из неугомонных двойняшек они оказались вдвоем в замкнутом пространстве с общей целью, ради которой необходимо было начать разговор. Хаммел почувствовал, как что-то в животе затрепетало в предвкушении. Андерсон почувствовал, как от страха немеют кончики пальцев. – Значит,– начал Курт, неловко прокашлявшись,– нам нужно составить план по усмирению Карофски? – Вроде того,– пробормотал Блейн, и шатен, скрывая ликование, мысленно вручил себе медаль за выполнение миссии «разговорить Андерсона». – Есть идеи?– произнес он, стараясь звучать максимально отстраненно и незаинтересованно. Брюнет пожал плечами: – А что, у нас много вариантов? Я думал, суть в том, чтобы просто подойти и поговорить с ним. Думаю, вместе мы могли бы на него надавить… Блейн остановился, заметив, как Курт едва уловимо покачал головой. – Что? Ты имеешь что-то против? Хаммел вздрогнул, поднимая глаза. – Не то, чтобы…– он шумно вздохнул, заламывая пальцы,– просто… мне кажется, толку от того, что мы подойдем к нему вдвоем, будет мало. Парень нахмурился: – На что ты намекаешь? Курт снова вздохнул, проклиная весь идиотизм ситуации: – Как тебе сказать… по моему опыту… общения с Дэйвом,– он вздрогнул, смаргивая, и Блейн неосознанно напрягся,– я могу сделать вывод, что, возможно, он питает некоторые… чувства ко мне. Хаммел мельком взглянул на брюнета, оценивая его реакцию, но не смог увидеть ничего за равнодушной маской. Он продолжил: – Думаю, мы добьемся того, чего хотим, в том случае, если я… подойду к нему один. – Нет. Исключено,– Блейн помотал головой, и едва уложенные кудряшки слегка запружинили. – Что? Поче-… – Ты еще спрашиваешь?– Андерсон возмущенно задохнулся, сжимая кулаки,– после того, как я видел, что он с тобой делает, после того, как ты мне рассказал, что он с тобой делал – после всего этого ты хочешь, чтобы я просто остался в стороне? Курт замер, глядя на напряженного отводящего взгляд парня, и робко улыбнулся. Он сделал пару шагов, подходя совсем близко к однокласснику, и едва слышно произнес: – Ты… ты не будешь в стороне, Блейн. Андерсон поднял на него свои глаза, и сердце Хаммела пропустило удар – «боже, как попсово» – стоило окунуться в это переливающееся янтарем и жидким золотом тепло. – Что? Что ты имеешь в ви-… – Я имею в виду, что я не пойду неподготовленным,– Курт улыбнулся, отводя взгляд,– мы продумаем все от слова до слова, и только потом я найду Карофски и… сделаю все, как нужно. Ты же знаешь, что тебе все равно меня не отговорить, а… Шатен вздрогнул, почувствовав теплую ладонь на своем запястье, и подавил желание отстраниться. Секунду спустя он ощутил микроскопические мурашки, поползшие вдоль позвоночника, и судорожно выдохнул. – Просто… пообещай мне,– прошептал Блейн, глядя в лазурные глаза,– пообещай, что все будет хорошо. Хаммел не мог предсказывать будущее. Хаммел не мог угадывать поведение других людей. Но глядя в эти теплые, сияющие глаза, он просто знал, что ничто не может закончиться плохо. – Обещаю.

***

– Дэйв? Карофски, вздрогнув, резко развернулся и уставился на замершего в дверях Курта. Он оскалился, стискивая кулаки, и Курт почувствовал себя так, словно эти толстые пальцы сжимаются вокруг его шеи. Тесное помещение пропахшей резиной и потом раздевалки уже давило на него, хотя он еще даже не вошел, и воспоминания о прошлом уединении здесь в компании защитника пульсировали вспышками неконтролируемой паники где-то на границе между сознанием и подсознанием. Но шатен стоял, вцепившись в дверной косяк пальцами до побеления, напоминая себе о том, что у него есть цель, что он должен сделать это ради говнюка-Смайта, ради Хантера, ради себя, ради Блейна… Блейн. – Не беспокойся,– он неуверенно прикусил щеку изнутри, следя взглядом за пугливо озирающимся футболистом,– остальные… все ушли. Тут никого больше нет. – А тебе что? Хотел застать меня одного, грязный педик?!– Карофски оскалился, отступая к шкафчикам. Курт глубоко вздохнул и, еле отлепив онемевшие пальцы от двери, вошел в раздевалку. – Зачем ты так?– Хаммел попытался приправить свой голос максимальным количеством нежности, на которую был способен в этот момент,– ведь мы тут вдвоем, и я… я знаю о тебе то, чего больше никто не знает. Шатен подошел совсем близко, останавливаясь буквально в метре от замершего парня. Его серо-зеленые глаза метались от двери к лицу Курта, и Хаммел, призывая все свои актерские способности и подавляя рвотные позывы, почти ласково добавил: – Зачем ты ведешь себя так, словно мы друг другу чужие? В голове внезапно зазвучал недовольный голос Блейна, напоминающий о том, что он отошел от первоначального сценария, но Курт лишь мысленно отмахнулся, улыбаясь Карофски. Дэйв, кажется, окончательно растерявшись, несколько мгновений молча открывал и закрывал рот, пока не вякнул: – Че? Хаммел подавил навязчивое желание закатить глаза и мягко продолжил: – Ты ведь… то, что ты сделал… тогда, помнишь?– Карофски передернуло, и Курт мысленно усмехнулся. Помнил, значит,– это ведь было не просто так, да? Я имею в виду, ты… ты правда что-то чувствовал ко мне… ну, тогда? Футболист, уже давно распахнувший рот, зачарованно кивнул. Шатен подавил очередной рвотный позыв и, отчаянно заломив пальцы за спиной, выдохнул: – Может быть ты… чувствуешь это и сейчас? Дэйв шумно выдохнул, раздувая ноздри. Курт зажмурился, ожидая удара, но услышал лишь невнятное: – Я не педик. – Дэвид,– наверное, нужно было протянуть руку, чтобы ободряюще коснуться футболиста, но парень не смог пересилить себя,– я не говорю, что ты… гей, и не настаиваю на том, чтобы ты признался в этом, но… если ты все еще что-то чувствуешь – тебе стоит задуматься. Просто поговорить… мысленно, с собой же, и решить все для себя. Фальшиво улыбнувшись, Хаммел развернулся, делая шаг в сторону выхода из раздевалки. Сердце колотилось как бешеное, но спектакль еще не окончен. Остался последний акт, и для этого нужно, чтобы Дэйв… – Стой,– выкрикнул Карофски, и Курт замер. Сейчас – пан или пропал. – Думаешь… ты…– футболист путался в словах, и шатен обернулся, глядя на него поддельно невинно,– хочешь сказать, у меня еще… есть шанс? Часть Хаммела возликовала. Это было именно то, чего он от него добивался. Но это не мешало другой части корчиться где-то внутри в страшных судорогах отвращения к самому себе. – Есть,– очередной рвотный позыв и приторная улыбка,– но для этого ты должен изменить свое отношение… ко мне и таким, как я. К таким, как ты. Просто… подумай об этом. Не желая больше вдыхать мерзкий смрад раздевалки, Курт выскочил в коридор, тут же переходя на бег, пытаясь заглушить шагами стук собственного сердца и разрастающееся чувство вины с привкусом укоризны и горчащего золотистого янтаря.

***

– Ну, как все прошло? Хаммел вскрикнул, стоило Блейну подхватить его на парковке и удержать руками за плечи. Сердце, отплясывающее паническую чечетку, творило с его телом и разумом что-то непонятное, и парень вырвался, отходя на пару шагов. – Нормально, все… нормально,– прошипел Курт, пытаясь отдышаться. – Эй…– Андерсон поднял руки в жесте капитуляции, пытаясь заглянуть в глаза отворачивающегося шатена,– все… все в порядке? Он что-то с тобой сделал? – Что? Нет!– Хаммел вздрогнул, энергично мотая головой,– все хорошо, мы просто… поговорили. Блейн опустил руки, хмурясь. – Люди не выглядят после «просто разговора» так, словно вышли из клетки с тигром. Курт вскинул голову, являя Андерсону дрожащие зрачки и подергивающиеся губы. – Почему же «словно»? Будто ты не знаешь, что я бы лучше сунул голову в пасть голодного льва, чем заговорил бы с ним снова?! – Эй,– воскликнул Блейн, тыкая указательным пальцем в сторону парня,– это ведь была твоя идея!.. – Я не отказываюсь от своих слов,– прорычал Хаммел,– просто… не надо ожидать от меня чего-то сверхъестественного. Ты что, ожидал, что я выйду оттуда вприпрыжку или за руку с Карофски? Брюнет вздрогнул, его глаза расширились, и он выдавил еле слышно: – Что? Курт прикусил язык, отворачиваясь. – Курт. Никакой реакции. Андерсон подошел ближе, становясь практически за спиной парня. – Курт, что… что ты ему сказал? Хаммел молчал, мотая головой и изо всех сил жмуря глаза. Он не мог сказать Блейну. Просто не мог. Это было совсем не то, о чем они договаривались, и это могло бы разрушить… буквально все. – Ты что-то пообещал ему, Курт? – Нет,– голос шатена сорвался, и он тихонько всхлипнул, сдаваясь,– ну, не буквально. – Как это?– Андерсон был спокоен – по крайней мере, так казалось по его интонации. Хаммел робко обернулся, натыкаясь на прожигающий холодом взгляд карих глаз. – В каком смысле «не буквально»? Курт судорожно вздохнул, заламывая пальцы и подбирая слова с особой тщательностью: – Я… как бы сказать, дал ему… надежду? Сказал ему, что если он изменит свое настроение по отношению к таким, как мы, я, возможно, смогу ответить на его… чувства? Каждое предложение звучало вопросительно, и шатен сам понимал, какую глупость совершил и на что подписался. – Ты… что? Андерсон сморгнул, и Курт буквально задохнулся. Казалось, за то мгновение, когда поразительно длинные ресницы, скрестившись, заслонили глаза, те потеряли последние краски. Осуждение, отстраненность, холод – исчезло все. На Курта из глубины двух черных дыр смотрела пустота в чистейшем ее проявлении. И, кажется, это сорвало последние тормоза у Хаммела. – Блейн, послушай! Ты же понимаешь, что я сказал все это просто чтобы… Но Блейн не слышал. Он смотрел за спину Курта на четыре темные фигуры, которые, на миг слившись в одну, вновь разошлись в разные стороны, чтобы явить на свет пятую. Андерсон судорожно зашарил руками по карманам, но он уже знал, что заветный оранжевый пузырек с его спасением остался дома. – Я…– изо рта донесся невнятный хрип, но было в нем что-то, заставившее бесконечно оправдывавшегося Курта заткнуться,– мне нужно идти. Хаммел замер, глядя на остолбеневшего, напряженного, как струна, Андерсона. – Блейн… – Прости, это… мне действительно нужно идти. Курт пытался поймать его взгляд, и перед тем, как брюнет, развернувшись, направился прочь, ему это удалось. И это было словно пощечина. За мутнеющей смесью стыда, боли, унижения и вины, будто бы и не относившихся к нему, парень разглядел это. Разочарование.

***

Бриттани размахивает барабанными палочками, тряся головой, и длинные помпоны на веревочках ее забавной меховой шапки с ушками задорно подскакивают. Бриттани улыбается, обхватив руками колени и крутясь на компьютерном кресле. На ней светло-голубой джинсовый костюм с розовым цветочком на правом грудном кармашке. Бриттани смотрит на поднос с картошкой в школьной столовой, после чего задумчиво подносит розовую ручку с пушистым кончиком к губам. Бриттани подпрыгивает в воздух, расставляя ноги шпагатом, и взмахивает черлидерскими помпонами. Бриттани снова крутится в кресле, перебирая ногами, словно крутит в воздухе невидимые педали, и на экране появляется большая белая надпись: «Фондю для двоих». – Привет, меня зовут Бриттани Хаммел-Лопез,– блондинка очаровательно улыбнулась, глядя в вебкамеру, прикрепленную к монитору напротив,– и это мое шоу «Фондю для двоих», которое объединяет две мои любимые вещи: горячий плавленый сыр и очаровательных людей, которым есть, о чем поговорить. Она присаживается на стул посередине, игнорируя отчаянный вздох с одной стороны и чуть испуганный взгляд с другой. – Мои сегодняшние гости – настоящие единороги: талантливейший, умный и одаренный внешностью эльфийского принца Курт Хаммел-Лопез и не менее интересный, загадочный брат-близнец самого принца Эрика Блейн Андерсон-Берри. Не стесняйтесь, мальчики, угощайтесь! Бриттани повернулась к брюнету с самой невинной из своих улыбок, и тот, неловко кивнув, потянулся за шпажкой с насаженной на нее клубникой. Курт, кисло улыбнувшись сияющей матери, неуверенно схватился за виноградину. – Над сказочным царством сгустились тучи,– продолжила девушка погрустневшим голосом,– сияющий радужный мост распался, и два чудесных, одиноких и жаждущих плотских утех единорога не могут обрести дорогу друг к другу. – Что она несет?– одними губами произнес покрасневший от смущения Блейн, но не менее розовощекий Курт лишь отрицательно замахал головой в ответ. – И вот мы – и вы, дорогие зрители – собрались здесь для того, чтобы позволить двум магическим существам воссоединиться и никогда больше не расставаться… – Мам, это… это что, прямо сейчас транслируется в сеть?– внезапно охрипшим голосом пробормотал шатен. Блондинка лишь пожала плечами: – Конечно. Когда я училась в школе, а потом и в колледже, мое шоу обрело невероятный успех. Поэтому, стоило мне твиттнуть о том, что «Фондю для двоих» возвращается после пятнадцатилетнего перерыва, фанаты словно обезумели, так что… – Пятнадцатилетнего?! – Ну да, я разве не показывала тебе выпуски с трехлетним тобой и твоим воображаемым другом Адамом?.. – О боже…– Курт закрыл лицо руками, демонстрируя камере лишь кончики алеющих ушей. Женщина пожала плечами и повернулась к молчащему гостю, который с подозрением рассматривал шпажку с клубникой в сыре в своей руке. – Блейн, думаю, тебе стоит начать. Что могло произойти между вами такого, что серебристый единорог перестал какать радугой, а вороной – волшебной пылью? Андерсон резко закашлялся, сбитый с толку словами блондинки и резиновым вкусом плавленого сыра. Аккуратно положив шпажку обратно в тарелку, он вновь откашлялся, отчаянно краснея, и, оттянув полосатую бабочку от воротника белой рубашки-поло, выдавил: – Я… я бы не сказал, что что-то случилось… – Действительно,– немного отошедший от шока и стыда Курт поднял голову, яростно сверля Блейна взглядом,– ничего не случилось, а ты просто так сорвался с той чертовой парковки и пропал на весь день! – Я не пропадал… – А телефона для тебя, значит, не существует? Или ты только меня игнорировал?– Курт повысил голос, и Бриттани испуганно прикусила губу, глядя то на сына, то на не менее разозленного брюнета. – А что, если и так? Хочешь сказать, ты не дал мне повод?.. – Это была вынужденная мера,– вышло как-то неубедительно, и Хаммел опустил голову, сдаваясь,– я ведь уже миллион раз извинился, и я… я просто не знаю, что я еще могу сделать. Блейн прикусил щеку изнутри, проглатывая остатки гнева вместе с колкими словами. – Может, и нет ничего. Может, ничего уже и не сделать. Курт поднял широко распахнутые глаза на брюнета, и тот мысленно чертыхнулся. Боже, ему ведь ничего и не нужно было предпринимать – только смотреть на него вот так, как сейчас, как можно дольше. – Тебе что, так… так сложно простить мне один единственный промах? Андерсон опустил голову, кусая губы. «Я бы простил тебе что угодно». Пауза затянулась, и Бриттани решила вмешаться, неловко откашлявшись: – Блейн… тебе есть, что ответить Курту? Парень внезапно покраснел, начав теребить пуговицу на светло-сером кардигане. – Я не могу думать о чем-то серьезном, когда на меня пялятся. – Эй! Я не пялюсь!– возмущенно воскликнул Хаммел, но Блейн лишь качнул головой: – Не ты. Он. Брюнет ткнул пальцем куда-то в сторону, и, проследив за его движением, блондинка подошла к кровати. – Лорд Таббингтон, ну сколько можно просить тебя не смущать моих гостей,– она покачала головой, беря ленивого кота с отрешенным взглядом на руки и прижимая к груди,– расслабься, Блейн. Продолжай. Андерсон поднял голову, сталкиваясь глазами с робко хихикающим от всей комичности ситуации Куртом, и не смог сдержать ответной усмешки. – Я не знаю,– просто ответил он, после чего, прищурившись, добавил,– но я не говорю тебе «нет». Хаммел, вдруг широко улыбнувшись, кивнул, растворяясь в тепле позолоченного янтаря. Значит, завтра станет лучше.

***

– Рейч, я проверил все уже тысячу раз… – Проверь в тысяча первый! Паспорта, билеты – все должно быть на месте! Блейн,– неугомонная шатенка резко развернулась к сыну,– ты уверен, что все будет в порядке? Блейн прикрыл глаза, отгоняя мельтешащую на границе сознания мигрень, вызванную лекарствами. Уж лучше она, чем они. Парень, пытаясь отвлечь себя, мысленно перенесся в события прошлого вечера – Не думаю, что это хорошая идея,– услышал Блейн из-за приоткрытой двери в комнату родителей и замер. Не в его характере было подслушивать, но что-то подсказывало, что разговор идет о нем. И это «что-то» не подвело. – Почему?– раздался шепот отца,– они звонили тебе четыре раза на этой неделе – четыре, Рейч! Такими предложениями не разбрасываются, ты должна поехать. Это ведь займет всего пару дней! И я поеду с тобой… – Мне кажется, сейчас не самое удачное время… – Ты говоришь так уже восемнадцать лет, перестань!.. – Нет, ты не понимаешь! Блейн сегодня почти не притронулся к завтраку, и он уже два дня ходит, словно… призрака увидел. Понимаешь, о чем я? За дверью все смолкло, и брюнет задержал дыхание, опасаясь выдать себя. – Думаешь, у него снова… это? – Эпизод, Финн, это называется эпизод,– устало выдохнула Рейчел,– и да, я думаю, у него начался очередной приступ. Мы просто не можем сейчас… Мужчина вздохнул, и взрослые снова замолчали, думая о своем. Спустя минуту Андерсон-старший неуверенно произнес: – Может, поговорим с ним вечером? Не столько даже о поездке, сколько для того, чтобы убедиться, что с ним все… в порядке. – Да, наверное, так будет лучше,– тихо ответила женщина, и Блейн направился в свою комнату, принимая удвоенную дозу таблеток. Он не может позволить своей матери упустить собственную мечту еще раз. За ужином, во время которого брюнет тщательно изображал хорошее настроение и аппетит, борясь с рвотными позывами от по-настоящему вкусной пищи, состоялся тот самый разговор. Блейн утверждал, что с ним все прекрасно, он просто устал в школе, и вообще все отлично. Рейчел робко заикнулась о звонке из одного Нью-Йоркского театра, приглашающего ее на прослушивание, и парень воодушевленно начал уговаривать мать согласиться, а Финна – сопроводить ее, в ответ на все возражения апеллируя тем, что он уже давно взрослый. И родители не стали спорить. Быстро забронировав билеты на самолет через интернет, они принялись за сборы, клятвенно обещая вернуться к вечеру воскресенья. Блейн улыбался, надеясь, что действия лекарств хватит, чтобы продержать эту улыбку на его лице до самого их отъезда. – Блейн? Парень открыл глаза, глядя на мать с улыбкой. – Все будет хорошо. Еще раз проверив все вещи, крепко обняв сына и взяв с него клятву звонить «в случае чего», родители вышли из дома, направившись к уже подъехавшему такси. Проводив желтое авто взглядом, Блейн запер дверь, медленно разворачиваясь к ней спиной. Они стояли там. Все пятеро – темные, непоколебимые, равнодушные. Андерсон вздрогнул, заметив у одной из них – самой «юной» – мутные, словно подернутые пленкой, но все же слишком уникальные, чтобы их не узнать, лазурные глаза. Раньше у них не было глаз. Не было формы, пола, фигуры. Раньше они вообще мало напоминали людей. Но затем парень заметил, что самая опасная, самая ненавистная и жестокая из них стала будто бы меньше и прозрачнее. Едва уловимо, но брюнет уже мог разглядеть за ней дверной косяк, а это значило, что… Вина уходила. И тогда Блейн улыбнулся. Потому что теперь он точно знал. Завтра станет лучше.

***

Андерсон уже выходил из школы, когда почувствовал вибрацию телефона в кармане. Взглянув на имя Курта, высветившееся на экране, парень невольно улыбнулся. Что бы между ними ни происходило – он дико скучал и не мог дождаться момента, когда собственные демоны отпустят его, отступят в тень, позволив вернуть все на круги своя. Палец брюнета не успел дотянуться до зеленой клавиши ответа на звонок, когда чьи-то грубые руки схватили его, закрывая рот и сжимая плечи, и потащили в неизвестном направлении. Несколько мучительно долгих, но в то же время стремительно промелькнувших секунд спустя Блейн обнаружил себя в объятиях асфальта на пустынном пятаке за школой около смердящих мусорных баков. Резко обернувшись, он уставился на «похитителя», презрительно щурясь и не решаясь вставать из-за простреливающей болью спины. – Ты совсем охуел? – Ого, какие словечки,– Карофски гадко ухмыльнулся, облизывая губы,– а твой папаша-учитель знает, что его сынок так разговаривает со старшими? – Со старшими?– переспросил Блейн, кривя губы. – Мне, в отличие от остальных отстойников в этой школе, через пару недель официально можно будет делать все, что захочется,– Дэйв сплюнул, сверкая самодовольством, от которого на Андерсона накатывала тошнота. – Какая уверенность,– съязвил брюнет, поднимаясь на ноги и изо всех сил стараясь не морщиться,– ну и чем я обязан вниманию самого престарелого из местных лузеров? Карофски оскалился, без предупреждения лягая Блейна в коленную чашечку. Андерсон рухнул на асфальт, не сдержав стона боли. Что ж, надо признать, это было неожиданно. Больно и неожиданно. – Я хочу,– прошипел футболист, склонившись над парнем,– чтобы ты перестал таскаться с Хаммелом. Думаешь, ему есть до тебя дело? Никому не нужны неудачники, вроде тебя… – А иначе что?– усмехнулся Блейн, предпринимая очередную попытку встать и тут же чувствуя, как чужой ботинок ударяет куда-то в область печени. – А иначе этот мусорный бак станет твоей могилой,– сплюнул Дэйв, разгибаясь. Андерсон вдруг понял, что ему не страшно. Больно, неприятно, возможно, даже немного стыдно – но не страшно. Он ухмыльнулся, демонстрируя все тридцать два зуба. – Тебе-то что до того, с кем общается Курт? На каком таком основании ты возомнил себя ответственным за его окружение? В следующее мгновение Блейн почувствовал сразу несколько вещей. Острую волну боли в желудке от очередного пинка, ослепительно белые, сменяющиеся багровыми из прошлого, вспышки перед глазами, а еще – металлический привкус во рту. И в довершении – шепот Карофски где-то над ухом: – На том основании, что он мой. Брюнет подумал, что ему показалось. Что он ослышался. В самом деле, не может же Дэйв быть таким тупым?.. – Что… – …я имею в виду? Что, думаешь, я решил так только потому, что он сам мне об этом сказал?– Карофски расхохотался, и Блейн ощутил новый приступ тошноты. Которая, однако, немного отступила после очередного удара в бок,– о, нет, я не настолько туп… «А я думаю, что именно настолько». Видимо, Андерсон сказал это вслух, потому что примерно на минуту футболист отвлекся на череду пинков во все доступные места на теле одноклассника. – Завали свой ебаный рот, Андерсон. Мне насрать на все заверения этой феечки-Хаммела,– он сплюнул, вытерев рот тыльной стороной ладони,– он мой, потому что я заполучу его так, как хочу. И сделаю с ним все, что хочу. Он напрягся и пнул Блейна особенно сильно. Андерсон закашлялся, сплевывая на асфальт багровый, почти черный сгусток крови. – А знаешь, что я хочу с ним сделать, а, Андерсон? Брюнет посмотрел на футболиста с ненавистью, не ответив. Но тому и не нужно было разрешение для того, чтобы закончить: – Я сломаю его. Сломаю так же, как сейчас сломаю тебя. Карофски сел на землю, опираясь коленями по обе стороны от бедер Блейна, и того резко затошнило – то ли от близости потного и пышущего яростью одноклассника, то ли от бесчисленных ударов в живот… Дэйв схватился левой рукой за рубашку Андерсона, выдирая пару пуговиц и приподнимая парня над землей, и занес правый кулак для удара, как вдруг над площадкой раздалось злобное: – Ты что, блять, делаешь?! Блейн разлепил тяжелые веки, за мутнеющими фигурами материализующихся их разглядывая братьев Коркоран. Карофски, подняв взгляд и быстро оценив расстановку сил, резво вскочил на ноги. – Мы не закончили,– бросил он, после чего удрал в противоположную сторону. Секунду Андерсон наслаждался звенящей в ушах тишиной, после чего ее заглушил вопль подбегающего Джесси: – Ебать его в пюпитр, что здесь только что произошло? – Как,– начал Блейн, но с его губ сорвался едва различимый хрип, приправленный пузырями крови, смешанной со слюной. Аккуратно сев, опираясь на локти, он продолжил,– как вы меня нашли? Хантер, опустившийся на колени рядом с братом, помог брюнету опереться на мусорный бак. – Мне позвонил Курт,– ответил Джесси, приподнимая свинцовые веки Блейна и проверяя его реакцию на щелчки,– сказал, что Карофски идет тебя бить, а сам он заперт Азимио в женском толчке, и вот мы… – Нужно достать его… оттуда… – Нужно отвезти тебя в больницу, придурок!– воскликнул шатен, всплеснув руками,– выглядишь не смертельно, но кто его знает, что этот урод успел задеть… – Нет!– Блейн дернулся, тут же шипя от боли,– нельзя в больницу, они… они позвонят родителям… нельзя, понимаете? Двойняшки переглянулись, будто бы ведя невербальный диалог. – Ох, блять, серьезно? Вы ведь даже не близнецы,– пробормотал брюнет, с помощью Хантера поднимаясь на ноги. – Ладно,– Джесси вздохнул,– мы отвезем тебя к тебе же домой, и пробудем с тобой до вечера. Если вдруг станет хуже… – Нужно найти Курта,– опомнился Блейн,– Карофски, он… может натворить делов. – Будто уже не натворил,– сплюнул шатен, запуская руку в волосы. – Он прав,– вмешался Хантер, обращаясь к брату,– найди Курта, а я отвезу Блейна домой. Там уже… разберемся. На секунду задержав зрительный контакт на лице Хантера, Джесси кивнул, разворачиваясь и направляясь к входу в школу. – Давай, приятель. Сможешь идти?– серые глаза изучающе воззрились на Андерсона, и тот неловко кивнул. – Я… Да, спасибо. Просто… не отходи далеко. Хантер утвердительно хмыкнул, выводя Блейна к парковке и придерживая его за локоть. Андерсон же, сглатывая остатки крови во рту, чувствовал, как рушатся где-то внутри возводимые месяцами стены, балки, опоры – все, что держало его, не давая скукожиться и забиться в истерике в глубине собственного сознания. Обступаемый со всех сторон пятью выросшими до роста его отца фигурами, Блейн был уверен лишь в одной вещи. Лучше не станет. ____________________________________________ глава какашка. писалась долго и тяжело, ну да ладно, всем насрать. по поводу рекуррентной скоротечной депрессии - автор знает, о чем пишет. для тех, кому стало интересно - вот здесь подробнее: https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%94%D0%B5%D0%BF%D1%80%D0%B5%D1%81%D1%81%D0%B8%D1%8F