Дневники садиста

«193г 4э. Восьмое число, месяца Огня и Очага. Турдас.

Я впервые вижу девчонку, тем более, такую красивую. Кажется, она нордка… У неё такой смешной нос, весь в веснушках, как у Цицерона. И сама она такая забавная и пугливая, словно котёнок. А ещё она необычайно похожа на маму» Глаза девочки приоткрылись всего на секунду и вновь закрылись, наконец, дыхание её стало более спокойным и ровным. Ложась рядом, Церо не мог заснуть, любуясь её красотой и пусть лицо её было совершенно обычным, эта девочка с самого первого взгляда заставила его сердце биться чаще. «Она так похожа на маму, такая же добрая и прекрасная» — улыбнувшись своим мыслям, подросток закрыл глаза и, уже через какое-то время, задремал.       Сирена проснулась с улыбкой на устах и, открыв глаза, увидела рядом её вчерашнего спасителя. — Церо… проснись, — тихо прошептала она, коснувшись его плеча. Мальчик открыл глаза, прищурившись и осматриваясь по сторонам. — Где мы? — хрипло спросил он, зевнув и потянувшись. Девочка лишь робко пожала плечами, рассматривая нового знакомого: взъерошенный, худой, он походил на волчонка. В шатер заглянул молодой каджит с ярко-рыжей расцветкой. — Вставайте, недалеко есть ручей, — кот повернулся к Церону, принюхиваясь. — умойся, вонючка. Кот пропал, не успев услышать колкое замечание от обиженного подростка.       Горный воздух был намного холоднее, чем в его родном Чейденхолле и простая меховая накидка уже не спасала от пронизывающего ветра. — Вода, наверное, ещё холоднее, — буркнул Церо, опускаясь рядом с речкой и ложа рядом Бубенчика. Грязные, чёрные волосы, всегда собранные в хвост, распущенными выглядели ещё ужаснее. На щеках уже проступали первые прыщи. Сглотнув, мальчик провёл пальцами по впалым щекам, страшась собственного отражения: «О, боги… я и на половину не похож на отца!». Вздохнув, он опустил руки в воду, зачерпнул её ладонями и омыл лицо. По телу от холода сразу побежали мурашки. — Ну и чудище… — пробормотал он себе пол нос, вставая и поднимая Бубенчика. — Сирена? Ты готова? Девочка улыбнулась, встав. Улыбнувшись в ответ, Лашанс двинулся неспешно к каравану. Утреннее солнце ещё не пекло, и подростки могли не торопиться, вдыхая свежий горный воздух и любуясь растущими цветами. — Церо, а… — начала робко девочка, краснея. — этот шут, наверное, очень дорог тебе? — Бубенчик? Да-а… Мне его в детстве один охотник подарил, с тех пор, никогда с ним не расстаюсь. — Церо улыбнулся, обнимая куклу и щурясь от солнца. — Где твои родители? — Я… — Сирена запнулась, и голос её дрогнул. — Росла с отчимом. Родителей почти не помню, они умерли, когда я была ребёнком. А твои? — Папа куда-то уехал, ещё давно. Мама тоже. — сухо ответил мальчик, сильнее сжав куклу: «Папа говорил, что бывал в Скайриме… может, он туда уехал и ждёт меня?»        Чем дальше караван шёл, тем становилось холоднее, опаснее. Лошади все больше истощались и двоих, пришлось зарезать. Седьмой день пути оказался самым мирным за это время. Остановившись в одной небольшой пещере, каджиты разбили лагерь, чтобы отдохнуть и выспаться перед новой долгой дорогой. Дождавшись, когда все уснут, Церо осторожно встал и выбрался наружу. — Где-то я видел… — пробормотал он себе под нос, осматриваясь по сторонам, в поиске Горноцвета. Поиски увенчались успехом и, сорвав бережно всего три цветка, подросток направился назад. «Сирена, этот букетик тебе, к твоим глазам! Нет, нет, как-то глупо звучит!» — опустившись на колени, Церо с улыбкой положил цветы рядом с девочкой. «— Церо… но зачем? — спросит она меня утром. А я отвечу: — Я подумал, что тебе будет приятно. Ведь эти цветы так подходят к твоим глазам! Она возьмёт его и улыбнется мне смущенно. А потом поцелует так, как мама целует папу, и я скажу ей: — Стань моей женой»       Всегда приятно получать цветы по утрам. Глаза ещё не открылись, но нос почувствовал чудесный запах Горноцвета. Сонно открыв глаза, Сирена присела, дотянувших до трёх цветков. — Нравится? — тихо раздалось рядом, и она вздрогнула, повернувшись к источнику звука. Церо приветливо улыбнулся. — Доброе утро. Едва улыбнувшись одними уголками губ, девочка вздохнула чудесный запах. — Спасибо… мне очень приятно, — смущенно прошептала она, краснея. — Нам, наверное, уже пора, да? «Как-то все не по моему плану пошло…» — проскользнула мысль разочарования в мальчишеской голове. Неловко кивнув, Церо помог встать своей новой подруге, выводя её наружу.       Всего два часа и вот уже, перед глазами снежные просторы, плавно переходящие в равнины и резко в скалистые горы. Караван приближался к поселению именуемым в этим краях: «Хелген». По краям от дорог, несмотря на холод, боролись за свою жизнь горные цветы: Лаванда, Драконий язык, кусты снежных ягод, кустики разных сортов Горноцвета… Церон, словно бы ему всего пять лет, бежал впереди, не веря своим глазам.       Караван встал прямо у ворот, разбивая шатры. Ваша — молодой кот, взял фляги и детей, чтобы пополнить запасы воды. Подростки резвились, прыгая, крича, и бегая друг от друга. Кот недовольно хмурился. «Как же вы надоели» — думал он, раздраженно махая хвостом: «Ничего, скоро вы исчезните». Глаза быстро зацепились за корягу. Подняв её, кот бесшумно подкрался сзади, ударив точно в цель и вырубая детей. За эту работу он получит хорошие деньги, наконец оставит караван и откроет свое дело.

***

Кровь на затылке уже запеклась. С трудом разлепив глаза, Лашанс коснулся места удара. «О, боги…» — даже думать было больно. Все перед глазами кружилось. Едва сев, подросток облокотился на стену. Совсем рядом с ним чихнули. — С-сирен-на? — спросил он слабо, прищурившись и, ощутив рядом теплую руку, всего на секунду расслабился, но после закатил страх, — Бубенчик? — тихо позвал он и, не услышав ответа, заволновался, — Бубенчик… нет, нет, где мой Бубенчик? Как же я… без него? — слёзы боли и обиды душили. Дневник, подарок Цицерона, сумка, Бубенчик… все осталось в караване. Дверь чулана с грохотом и скрипом открылась. На пороге, уперев скрюченные руки в дряблые бока, стояла старуха, одна из тех, страшных и злых, о которых вечно говорил Винсент. — А-а, вы уже проснулись! — скрипучий и мерзкий голос, вызвал мурашки по коже. — Встали и пошли жрать. Ноги еле держали и тело так и норовило упасть. Опираясь о стенку и помогая идти Сирене, мальчик вышел, простонав от боли во всем теле. До стола путь дался тяжело и только удалось сесть, как мышцы заныли. «Мой Бубенчик… как теперь быть без него?» — на память от игрушки, ничего не осталось. Ни пуговички, ни лоскутка красного кафтанчика. Из старой жизни совсем ничего не было… лишь рубаха. Грязная, в пятнах крови, в заплатках, но любимая.