Мир на двоих

Серые дни, серые люди, как серая пыль, Оседают на моих серых извилинах. Похуй на них, похуй что будет, похуй что было.

Глухой стук кия по шарам, разбегающимся по зеленому сукну, терпкий вкус коньяка на языке и дым от сигареты, клубящийся в воздухе. Мирон вытягивает ноги вперед, закидывая на стоящий рядом стул, закатывает рукава черной рубашки. Скучно. Так скучно, что хочется то ли беспрестанно зевать от скуки, то ли напиться, надеясь, что от выпитого настроение улучшиться. В помещение настолько душно, что от от этого плавится сознание; жара обволакивает каким-то клейко-липким коконом, и в лом не то что шевелиться, но и дышать. Алкоголь обжигает горло, молоденькая официантка поглядывает из-за барной стойки, опуская глаза, заигрывать пытается. Беги, глупенькая, беги подальше, а то останешься с разбитым сердцем и разорванным платьем. Федоров по-другому не умеет поступать с девушками. — Партию в бильярд? Блондинка опирается на кий, улыбается приторно-сладко. Мужчина ненароком облизвает губы, рассматривая фигуру девицы, на которой надета юбка, едва прикрывающая задницу. Неплохо. Мирон прихлебывает из бокала и устало вздыхает. Скучно. — На раздевание… — добавляет незнакомка и похабно подмигивает. Скучно, но можно попробывать. Три партии спустя она наклоняется над столом, и грудь почти вываливается из кружевного лифчика. Прозрачные трусики абсолютно не скрывают упругие ягодицы, по кромке черных чулков хочется провести пальцем, а затем медленно снять их, покрывая поцелуями каждый сантиметр бархатной кожи. — Ещё один проигрыш, детка, и разбиваешь шары, в чем мать родила, — Мирон ухмыляется, предкушая этот момент. — Тебе не терпится, я посмотрю, — её хрипловатый голос пускает мурашки по коже, и в штанах становится тесно… — Это были твои правила, — он пожимает плечами, а блеск в глазах становится ярче. — Мы можем отпустить пару этапов… — томный шепот в ухо усиливает напряжения, заставляя мужчину закусить губу от желания. Мирону не нужно повторять. Он с первого раза понимает намеки. Он резко хватает девушку за запястье и тащит за собой в туалет. Как только двери уборной за ними закрывается, мужчина подсаживает её на край раковины, щелкая застежкой лифчика. Скользит ладонями по стройным ногам, рывком разводит бедра, расстегивая ширинку на собственных джинсах. — Между прочим, меня зовут Аня, — на выдохе, сквозь глухой стон, рвущийся из груди. — Наплевать, — почти рычит, входя до упора… Шепну ей тихонько на ушко то, что не принято вслух говорить: «Сегодня я с тобой, потому что мне скучно жить.»