Химия

Когда Илья через пару часов разлепил болевшие глаза и упёрся не сразу сфокусировавшимся взглядом в тёмную макушку, что лежала в пяти сантиметрах от него, он понял, что что-то, несомненно, пошло не так. Память, хоть и меркнувшими кусочками, но восстановила завязку того, что привело к такому положению. Сначала Давыдов глубоко вздохнул, поморщившись при этом от боли в горле, через которое прошел холодный воздух, потом уже начал думать, что, собственно, делать дальше. Промелькнула мысль о том, что, возможно, не стоило оставлять Вихлянцева у себя дома, но её тут же придавило другой, имевшей более весомости, мыслью, что выгонять того же больного Вихлянцева в дождь домой совсем не вариант. — Не пихайся, — справа от повернувшегося Ильи раздался очень хриплый приглушенный шепот. Илья застыл, вздохнул и повернул голову к источнику звука. — Ты там как? — Ну, — после располагающего к полному ответу «ну» больше ничего не последовало, но Давыдов всё понял. — Я так же. На какое-то время в комнате воцарилось молчание, сопровождаемое сопением на грани храпа. — Давай, хоть чаю сделаю, — Илья, владея благоразумием, ясно понимал, что заставлять сейчас Вихлянцева вставать и — более — плестись куда-либо, даже если ближайший пункт назначения являл собой ванную, нельзя. Когда Давыдов заливал кипятком уже вторую кружку с пакетиком, почти не имеющим запаха, кроме неопределённой горечи чая, он внезапно понял, что за столько лет так и не узнал, сколько сахара кладёт — а кладёт ли? — Руслан. Это так странно, оказывается, знать человека и не знать каких-либо мелочей, характеризующих его отличие от всех других, кем заполнен — переполнен — мир. Неважно, числится ли этот человек в ряду друзей, состоит ли в негласном отряде врагов или же просто тот, кого не причисляют ни к тем, ни к иным. Эти подробности не важны, они пусты сами по себе. Хотя, возможно, между врагом и другом есть всё же различие, помимо самых очевидных. Враг каким-то образом всегда ближе и, что комичнее всего, надёжней. «С каких это пор я, вдаваясь в такую поебень, начал относить Руслана к врагам?» Вихлянцев, каким-то чудным образом, всегда обходил даже Хованского. Если на чашах весов в противовес друг другу были возможности потрещать с Юрой о высоком или просрать лишних пару минут на то, чтобы подстроить ситуацию, из которой можно будет подколоть Руслана, приманив его внимание, Илья подумает, что Юра, впрочем, никуда не денется, как не делся до сих пор. Фыркнув, парень, остановившись после одного шага, повернулся и прихватил с собой вместе с кружками сахарницу.

***

— Мы всё просрали! А от чего просыпаетесь вы? От аромата кофе, что, пройдя свой путь от кухни до спальни, тонко и ненавязчиво выдёргивает вас из бездны сна? Или от омерзительнейшей мелодии, самолично поставленной вами, будильника? Или, как вариант, от детского плача? Михаил Кшиштовский уже очень долгие годы просыпался только от песни «Show must go on», которую уже ненавидел всей своей душой. Несмотря на ненависть каждого утра, он не сменил её ни разу с того момента, как присвоил ей роль утреннего петуха в эпоху цивилизаций. Мысль о том, что новая может раздражать ещё больше, останавливала каждый раз. Но конкретно сейчас мужчина проснулся отнюдь не от заезженной мелодии. Юношеский выкрик, с характерной ему неопределённостью, раздался на всю квартиру, заставив Кшиштовского, вздрогнув, вскочить с кресла, в котором имел беспечность заснуть. — Что случилось? — он, видя сидящего на диване подростка, схватившегося за голову, пришел в ещё большее беспокойство, чем то, что овладело им спросонья. — Ну, во-первых, мы чуток проспали. А во-вторых, как я мог заснуть и не закончить хотя бы голову? Господи, такой тупой… — последнее предложение Даня жалобно простонал. — Так, спокойно. Сейчас только без пяти восемь, мы успеваем добраться в школу без происшествий и даже позавтракать. А рисунок не настолько важен, чтобы сомневаться в своих умственных способностях, — Михаил переместился на кухню, мысленно уже просчитав что и сколько нужно греть, чтобы всё заняло как можно меньше времени. — Да что вы понимаете… — Даня фыркнул, но голод победил гордость и он последовал за учителем. — Почему вы меня не разбудили? Я и домой не попал, и не поел, и не порисовал. Одни убытки. — Я хотел разбудить, но как-то не получилось. — «Как-то не получилось», — передразнил Поперечный. — Прекрасно. Даня злился. Непонятно от чего, но он злился. И, ища аргументы во всех действиях, он даже приписал возможное опоздание в школу к проблемам. Вообще, если на секунду остановить неконтролируемый поток невнятных мыслей и включить мозг, то можно понять, что абсолютно ничего не произошло. Бабуля, как человек высоких ценностей, ещё днём упорхала к двоюродной сестре мужа её покойной подруги, или что-то вроде этого; перспектива пропустить школу ещё ни разу не отталкивала собой Поперечного; ну, а рисунок он мог закончить и за пару тройку часов, если поднапряжётся (впрочем, Данила всегда так делал, ибо рассчитать время так, чтобы всё успеть без вырывания своих рыжих волос, ему, по его словам, мешал его собственный аутизм). Конечно, мысль о том, что в целом, поездка была не особо продуктивной — Поперечный не только не поел обещанной домашней пищи, но даже и доширака не вкусил — весьма уместно подогревала гнев школьника, но всё компенсировалось встречной о том, что Даня впервые за последние лет пять позавтракает. И это будут не богомерзкие булочки из столовой или, что ещё хуже, из псевдо пекарни напротив его дома. Вот он, подростковый гнев — бессмысленный, беспощадный и притупляющий здравомыслие. — Так, у нас есть только пятнадцать минут на еду. Ты быстро ешь? — Кшиштовский умело расставлял все атрибуты приёма пищи. Правда, сначала он сделал это только на одну персону, но его осенило, когда он услышал очередное фырканье сбоку от себя. В какой-то момент Даня чуть было не похвалил стряпню учителя несколько раз. Он понимал, что нечестно оставлять настолько вкусную еду без комментариев, но злоба, хоть и притупилась, но никуда ещё не уходила. Сидя в машине он уже размышлял, каким образом будет получать от учителей сегодня, как вдруг ему стукнуло в голову, что сумка его собрана на предыдущий день. Нет, не то чтобы он сильно заботился о наличии нужных предметов или — даже смешно — выполненного домашнего задания, но этот факт занял своё место среди пунктов списка «Насколько сильно он кретин». — Я надеюсь, что ты делаешь домашние задания по тем урокам, которые были в определённый учебный день. К примеру, если вчера была химия, то ты её сделал вчера, а не за день, когда она есть в расписании. — Ошибаетесь. Кшиштовский вздохнул. Собственно, он и не сомневался, что Данила вовсе не выполняет заданного в школе. — Тогда будешь писать на всех уроках на листочках. — Угу. — Это означает, что ты будешь записывать классную работу, а не сидеть без дела. — Меня пытались заставить работать на уроках с первого класса. Думаете, вам удастся с большим успехом, чем всем тем, кто был когда-то или есть в школе сейчас? — Я уверен в этом. — Ну удачи, чё. «Интересно, как долго Руслан будет меня подкалывать, когда увидит с кем я приехал? — Поперечный задался весьма хорошим вопросом. — Хотя, это случится только если он наконец отвлечется от Ильи, что маловероятно.»