Химия

— Сегодня мы ознакомимся с понятием „барокко“ в литературе. Это удивительнейшая пора, захватывающая восемнадцатое столетие в Европе. Про его особенности можно сказать, что… — Марья Ивановна воодушевлённо переходила от эпохи Ренессанса к эпохе Барокко, сравнивала цели, подчёркивала идеи. Но Поперечному было не особо интересно. Он размышлял, что факт того, что ни Ильи, ни Руслана не было в школе второй день, являлся немного странным. Мысли об этом привели его к заключению — жизнь без интернета очень сложна. Стоило выпасть из сетевой паутины на один день, и ты уже считаешься вовсе потерянным. — Даня, расскажи нам, о каком писателе я сейчас говорила. — О Кальдероне… — И что ты запомнил о его жизни? — Служил, писал пьесы, получил признание при дворе короля, — Поперечный, возможно, первый раз в жизни был рад, что иногда смотрит телевизор. На главном канале позавчера шла документалка о великих писателях. — Я удивлена, честно признаться, — учительница и вправду знатно удивилась. Кажется, этот день войдёт в историю, как день, когда Поперечный впервые что-то запомнил. — Если ты ещё назовёшь хотя бы одну из тех пьес, которые я называла, получишь пятёрку. — „Врач своей чести“. — Я этой не называла, но то, что ты знаешь чуть больше даваемого мной материала, более, чем похвально. А назови именно из тех, что я перечисляла. — Ну… — Даня замялся, но внезапно вспомнил вчерашний разговор с учителем. «Та литература, которую вам преподают, зачастую безумно скучная. Вот, например, „Жизнь есть сон“ Кальдерона. Я когда в школе читал, умирал от скуки. Так меня родители заставляли ещё и в театр ходить!» — „Жизнь есть сон“. — Сегодня пойдёт снег, не иначе, — учительница, немного обомлев, потянулась за журналом. Честно заслуженную оценку стоило немедленно поставить, да ещё и почерк постараться сделать красивее. — Садись. Опускаясь на стул, Даня услышал сзади от себя, как кто-то прошептал, что он молодец. Сначала всё было нормально, пока до него не дошло, что Руслана сегодня нет, а хвалить его, в принципе, больше некому. Повернув голову, ему захотелось удариться ею об свою же парту. — Михаил Александрович, представляете, первая пятёрка за всё время. До этого только за стихи на память, да и то не всегда. — Даже не знаю, кого из вас с этим поздравить, — химик, с лицом, переполненным некой отцовской гордости, явлению которой Данила только дивился, подошел к учительнице и начал максимально тихо вести переговоры. Но так как Поперечный сидел на самой первой парте (и всегда удивлялся, зачем ему это) он всё слышал. Преподаватель попросту пытался отпросить тех, кто причастен к предстоящему выступлению, на репетицию. Поняв, что ничего интересного нет, Даня перестал слушать. — Так, те, кого я сейчас назову, сдадут тетради по литературе и пойдут с Михаилом Александровичем. Среди названных фамилий прозвучала фамилия Поперечного. Он очень удивился, но, скосив глаза на химика, подумал, что поводов злиться на него стало меньше на пару пунктов. — Я ведь говорил, что из меня актёр так себе? — идя по школьному коридору с преподавателем, спросил Данила. Он ещё не сильно определился, что лучше: отлежать сорок пять минут урока или отсидеться в актовом зале с этим… с этим. — Неважно. В тех сериалах, которые сейчас показывают по ТВ, ты получал бы Оскар за каждую сцену, я уверен. — Думаю, кому-то следовало бы меньше смотреть телек и плохие сериалы. — Думаю, кому-то следовало бы меньше указывать учителям и забываться. — Думаю, нам стоит подумать о том, что время поджимает, а Руслан и Илья всё ещё не в школе. — Думаю, ты просто сообщишь им их роли и передашь текст. — Думаю, что… а чё это я? — Думаю, что спорить тебе нет смысла. Даня закатил глаза. С учётом того, что перепечатывать текст — или надиктовывать по телефону — ему явно не хотелось, Поперечный осознал, что придётся переться к кому-нибудь из них домой. При этом ближе будет дом Вихлянцева, но преступное ощущение, что не всё будет так просто, разрушало всю идиллию планов. — Что ж, господа, приступим. Я напечатал текст пьесы, который смею именовать сценарием, и распределил роли между всеми, у кого есть реплики. Сейчас я дам вам ножницы и листы с текстом, и вы, не устраивая паники и митингов, просто вырежете свои речи. Всё будет происходить по очереди. Кшиштовский разложился со своими листами с репликами, ножницами, коих было всего две пары, ручками на пианино, что стояло возле сцены в актовом зале. Что-то в нём переменилось, но это уловил, кажется, только Данила. Школьник заметил, что мужчина стал более расторопным, сосредоточенным. Нет, когда он рассказывал о, к примеру, электролитической диссоциации, нельзя было сказать, что он рассеян, но сейчас наблюдалось почти полное погружение в дело. Даня даже не захотел отвлекать Михаила. Кажется, если это произойдёт, всё вернётся к обыденности, серости и невзрачности, а так можно наблюдать полное контролируемое безумие. Разъясняя распределение ролей, то, как и кто должен себя вести, мимоходом шутя о профессиональности собравшихся актёров, Кшиштовский старался ничего не упустить. Когда он объяснял о том, как должен вести себя куст в одной из сцен, он почувствовал на себе настойчивый взгляд. Собственно, сомнений на счёт кандидатуры наблюдателя не было, но мельком взглянув на обладателя рыжей макушки, мужчина понял, что что-то не так. А именно, значение этого взгляда. Внезапно, он был не насмешливым. Ещё более внезапным оказалось осознание того, что парень слушает. Слушает внимательно, не упуская ни сути, ни слов. Кшиштовский не стал спорить, что это сыграло на его самолюбии и придало толику настроения.

***

Когда, вернувшись обратно в гостиную, Илья обнаружил пропажу Вихлянцева, его в первую очередь одолела мысль о возможности галлюцинаций. Школьник минут десять просто сидел на диване и наблюдал как поднимается пар с обеих кружек. Дико хотелось спать, но болевшая спина доказывала, что ближайшее время придётся относительно бодрствовать. А ещё хотелось вернуть конкретно тот миг, когда Давыдов чувствовал, что проваливается в пучину сна, убаюкиваемый мерным хриплым дыханием совсем рядом с собой, теплотой — фактически жаром — тела, что так же находилось совсем рядом. Бывают ведь такие моменты, когда особенно хорошо. И обычно возвышенное чувство, сопровождающее их, подчёркивается путём невозможности повторения этих самых моментов. Почему в жизни всё так грустно? ... — Знаешь, я уже был уверен, что от температуры у меня всё-таки началась стадия бреда, — произнёс Илья, глядя на усевшегося близ него Руслана. Примечательно, что тот был одет в не свою толстовку. Ну, если быть немного вернее, не только в свою. — Я попросил бабу Валю сходить за таблетками, — пробормотал школьник, шмыгая носом. — Какой из них мой? — Любой, в обоих пока нет сахара, потому что я не знал, сколько ты кладёшь. Что за баба Валя? — Ну, соседка твоя, та, что напротив живёт. Милая старушенция. Руслан обхватил обжигающую чашку обеими руками, желая согреть пальцы, и почувствовал, как чрезмерный жар обжигает подушечки. — А, это та, которая на меня ледяную воду прошлым летом вылила, — после недолгого, полного попыток понять, о ком говорит парень, времени усмехнулся Давыдов. — Милая, говоришь, старушка? Как ты вообще уговорил её что-то сделать для себя? — Очень просто. Сказал, что я твой друг, что мы умираем и дал ей список того, что нужно купить. Да, я знаю, что нужно, — опережая вопрос добавил Руслан. — Я часто болел. — Да тебе памятник стоит поставить. Её как-то раз пытались заставить вызвать скорую, когда её деда током ударило, так она так ничего и не сделала, просто смотрела своё сраное „Жди меня“. — И что, дед умер? — Ага, до сих пор вижу его дух, тайком от баб Вали бегающий за водярой. — Весело у вас тут. Илья про себя отметил, что сахар в чай Вихлянцев так и не положил. Значит, в этом их вкусы совпадают. Раздалась громкая мелодия, а вместе с ней донельзя противное громкое вибрирование. — Это мой, — с этими словами Руслан принялся искать свой телефон. Найдя его в недрах дивана, он ответил на звонок. Разговор его, в целом, ничем не отличался от стандартных разговором всех людей по телефону: „да“, „нет“, „хорошо“. Он длился пару минут, в течение которых эти три варианта менялись местами или сопровождались усмешкой. — В общем, Даня придёт сюда через пару часов, — закончив разговор, обратился Вихлянцев к Илье, всё так же сидящему и следящему за паром в кружке. — Зачем? — Он только сказал, что у него для нас есть что-то важное, — задумчиво проговорил парень, падая обратно на диван. — Что? — Он сказал, что это что-то важное от школы. Тут даже Илья удивился. Поперечный причислил к важным делам что-то, касающееся школы? Да легче поверить во все эти передачи, доказывающие происхождение Путина от иллюминатов-рептилоидов, которые идут по Рен ТВ. Пришедшая в скором времени баба Валя принесла целый пакет разных таблеток, капель, растворимых порошков, и даже сдачу (вот здесь Илья подумал о том, что Руслан умеет гипнотизировать людей, не иначе). Потом её довольно долго не могли выпроводить, так она беспокоилась о них. Конечно, перспектива получить халявный, во всех смыслах горячий бульон была соблазнительна, и Руслан даже поддался ей, но Давыдов быстро отказался, мотивируя свои слова тем, что и сам может сварить. Вихлянцев не стал возражать, просто запомнил эти слова. — Да прогнать фашистов и то было легче! — вздохнул Илья, закрывая дверь за, наконец, ретировавшейся старушкой. — Ты лишил нас бульона, — совсем тихо, но с уловимым укором проговорил Руслан, идя за Давыдовым вслед на кухню. — Сам сварю, — буркнул парень. В душе начала зарождаться паника, он же, кроме яичницы, ничего не умел готовить, да и та зачастую подгорала или была со скорлупой. — Можно, я на это посмотрю? — Нет. Но Руслан уже уселся за стол, выжидающе глядя на Илью, который пытался нашарить книгу с рецептами, оставленную ему матерью с надеждой, что тот не устроит подобие блокады Ленинграда.