В поисках затерянной гробницы: путешествие в Египет

(Для полного погружения, в один определённый момент предлагаю прослушать: [01:51]Франц Шуберт - Ave Maria (скрипка). Только такую и не иначе. Без сопровождения фортепиано).

Осторожно!

Указанную мелодию следует включать не ранее, чем это действительно будет необходимо. Когда это будет необходимо? Уверяю вас, читатели, вы поймёте, обещаю, однако не торопитесь.

•●•●•

Для любого человека новый день – это отдельно прожитая жизнь. Каждое грядущее утро, каждый новый восход, каждое новое пробуждение – это начало какого-то нового, еще неизвестного никому, приключения длиною в сутки. Конечно, некоторые моменты и детали этого приключения уже могут быть более-менее запланированы заранее, однако даже если план дня уже расписан поминутно, нет гарантии на то, что график твоей сегодняшней жизни не будет разрушен чем-то или кем-то посторонним. Укладываясь спать в удобную постель каюты III класса, Джон Хэмиш Уотсон заранее знал, чем собирается заняться следующим днём. В его планах было чётко прописано время завтрака и ужина в компании Майка и Сары. Чётко и ясно обозначено время на чтение вчерашней утренней газеты, которую Уотсон прихватил с собой из Лондона, а также в его дневном расписании был трижды выделен и подчеркнут пункт, касающийся элементарного отдыха, представляющего из себя обыкновенную прогулку по судну и вдыхание приятного морского воздуха. Но, как и многие грандиозные планы великих людей, планы скромного доктора, не успевшего и года проработать по профессии, были обречены на провал. А если быть более точным, то на тотальное разрушение и уничтожение. С древнейших времён людям известно, что полноценный отдых и сон положительно сказываются на внешнем облике человека и его самочувствии. Доктор Уотсон, имея наилучшее медицинское образование, точно знал, что продолжительный крепкий сон продлевает жизнь, избавляет от усталости и мобилизует защитные силы организма. А поэтому, в идеале, пробуждение любого человека должно состояться не ранее десяти утра. Однако Джону пришлось проснуться намного раньше, а всё из-за неимоверно громких звуков ругани и всхлипываний, доносившихся из соседствующей с Уотсоном каюты. Не открывая глаз, Джон тихо застонал и перевернулся со спины на бок, предварительно накрыв голову тяжёлой подушкой. Барабанные перепонки Хэмиша были попросту не в силах выдержать развернувшегося за тонкой стеной скандала, а поэтому искали защиты у всего, что могло бы заменить затычки для ушей. Через пару минут, когда яростные восклицания соседей достигли нового уровня, а терпение сонного Джона дало трещину, Хэмиш с силой отбросил подушку на пол и попытался распахнуть слипшиеся веки. Яркая вспышка света и сотни маленьких молоточков, резко застучавших по его голове, заставили Уотсона прекратить напрасные попытки. Стиснув зубы, он вновь застонал и перевернулся обратно на спину. Мягкое, упругое ложе плавно заколыхалось под вспотевшим за ночь телом молодого человека. Джон ощупал пространство вокруг себя и нервно зажал в кулак край простыни, выбившийся из-под одеяла. Тяжко вздохнув, он снова попробовал открыть глаза и на сей раз сумел разлепить тяжелые веки. Превозмогая утреннюю головную боль, подаренную соседствующими скандалистами, Уотсон поднялся с постели. Ясное сознание медленно возвращалось к нему, слегка притупляя пульсацию в висках. Раздавшийся за стеной звон бьющегося стекла, заставил Джона вздрогнуть и даже немного испугаться. Не умываясь, обеспокоенный Хэмиш поспешно оделся, и слегка пригладив растрёпанные пшеничные волосы, выбрался из собственной каюты и направился в соседнюю. Настойчиво постучав в дверь, он стал ждать, пока кто-нибудь откроет. Как это ни странно, но крики и шумы, секунду назад эхом разносившиеся за стенкой, неожиданно прекратились. Джон заволновался. «А не убили ли они там друг друга?» – насторожившись, подумал Уотсон и прижался ухом к запертой двери. Тишина гробовая. Вдруг воздух содрогнулся от неожиданного и протяжного женского стона. Тишина вновь превратилась в какофонию звуков, состоящую из частых дамских вздохов, тихого мужского довольного урчания и противного скрипа койки. Смущённый Джон быстро отпрянул в сторону. Прижавшись спиной к холодной коридорной стене, Хэмиш стоял в полной растерянности, не зная, что ему делать дальше, куда идти, к кому обращаться. Он не хотел прерывать занятие явно «помирившихся» соседей, но и оставлять всё так тоже не имел желания. Доктору хотелось спать, а посторонние звуки ужасно мешали! Взглянув на часы, вывешенные на стене узенького корабельного коридорчика, Уотсон ужаснулся: – Шесть утра… шесть утра! – пробубнил Хэмиш, потерев переносицу. – Ну как так можно не думать о других?! Расслабившись, Джон позволил себе улыбнуться. Всё же сложившаяся ситуация была несколько комична для него. К тому же, Уотсон предположил, что окажись он на месте этого мужчины, в данный момент развлекающегося со спутницей, то тоже бы не подумал о спящих соседях. Тихо рассмеявшись, доктор Уотсон поспешил на верхнюю палубу, дабы выполнить один из пунктов своего дневного графика, в который только что были внесены коррективы. Оказавшись на воздухе, Уотсон ощутил слабый ветерок. Море оставалось почти спокойным, раннее солнце заливало своим тёплым светом палубы. Было довольно холодно. Вдохнув поглубже свежий морской воздух, Джон осознал, что вчерашний приступ морской болезни покинул его раз и навсегда, а соответственно больше не побеспокоит. Ноги молодого доктора больше не подкашивались, а тихая качка корабля больше не заставляла голову Уотсона кружиться. Оглядев лайнер, Хэмиш убедился в том, что является единственным бодрствующим человеком на корабле. В расчёт не брался вечно снующий, но такой незаметный экипаж судна и капитан. Скучная прогулка по кораблю, привела молодого человека на палубу «F» к вчерашнему пассажирскому ресторанчику, блюда которого Джону пока не посчастливилось отведать. Неизвестно как пробравшись на камбуз, расположившийся по правую сторону от обеденного салона, Уотсон с разрешения одного из стюардов наблюдал, как шеф-пекарь Уолтер Груви готовит сладкие булочки и печенья для трапезы пассажиров из I класса (оказалось, что таких пассажиров одаривают бесплатным вкусным завтраком). Пока готовилась выпечка, случайный визитёр Джон Хэмиш Уотсон успел практически подружиться с шефом Груви. За какие-то двадцать минут общения, Джон узнал так много о путешествиях Уолтера на лайнере, что хватило бы на маленькую книжку. – Здорово пахнет! – с улыбкой на устах пропел Джон, и его рука невольно потянулась к одной из горячих булочек только что выуженных из духовки. – Эй! – выдал пекарь и легонько хлопнул Уотсона по протянутой руке. – Не тронь. – Простите, – вымолвил Уотсон. – Совсем забыл для кого они пеклись. Аромат с ума свёл. Джону показалось, что лицо Груви исказила недовольная гримаса. Поначалу Уотсон не понял причины такой реакции, но когда пекарь заговорил всё стало на свои места. – Неужели вы, Джон, думаете, что я не позволил вам взять выпечку, потому что она предназначена для толстосумов с верхней палубы? Если да, то я обижусь. Я ведь просто беспокоюсь за ваши руки, вы ведь можете их обжечь! Вы же будущий хирург! Насколько я понял после нашей беседы. – Спасибо за проявленную вами заботу, – начал Хэмиш. – Не за что, Джон. Однако знайте, я не делю людей на первых и вторых, а поэтому мне абсолютно не важно, для кого я пеку. Поверьте, будь я тут главным, я бы кормил бесплатными завтраками и всех остальных пассажиров, а не только с "золотыми" билетами. – Ясно, – усмехнулся Джон. – А всё-таки пахнет божественно! – вновь заявил он. Уолтер взглянул на визитёра, и подхватив уже успевшую слегка остыть булку, протянул Джону. – Отведайте, голодающий, – пропел пекарь. – Благодарствую, – в ответ пропел Хэмиш. Уотсон успел лишь раз надкусить мягкую выпечку, как вдруг где-то на корабле таинственный музыкант достал из футляра свою скрипку, ласково погладил её и прикоснулся смычком к струнам. Нежная, ласкающая, но такая грустная мелодия, словно стрела Артемиды, пущенная в Актеона, имевшего неосторожность лицезреть обнажённую богиню, пронзила утреннее спокойствие. Казалось, что сам воздух проникся чарующей музыкой, льющейся из самого сердца скрипача. Чайки, прежде кружившие и тихо кричащие над лайнером, умолкли. Из-за этого звуки скрипки стали слышны ещё сильнее, ещё более явственно, как нечто живое и трепещущее. Зачарованный знакомой мелодией, Джон немедленно покинул камбуз, не удостоив своего нового знакомого элементарным «до встречи». Выбравшись из ресторанчика, Уотсон, следуя зову мелодии, неожиданно для себя очутился на палубе «D». В четырёх метрах от себя Джон заприметил высокую, статную и отчего-то такую знакомую фигуру, одетую в элегантный чёрный (наверняка неимоверно дорогой) пиджак. Музыкант играл самозабвенно. Его взгляд был устремлён на необъятные морские просторы. Солнечный свет и лёгкий ветерок осторожно играли со смоляными кудрями, обрамлявшими лик музыканта. Во время игры на инструменте, лицо его выглядело энергично и целеустремленно. Лёгкая улыбка, которую наблюдал Уотсон на мраморном лице скрипача, показалась самой прекрасной улыбкой из всех, что он когда-либо видел. Доктору казалось, что такая улыбка не имеет право принадлежать человеку, ему казалось, что такой улыбкой обязаны обладать лишь ангелы. Джон, двигаясь бесшумно, словно хищник в джунглях, плавно приближался к скрипачу. Остановившись в двух метрах от мужчины, Уотсон, не решаясь подойти ещё ближе, осторожно примкнул к поручням и опершись на них, продолжил слушать музыку. Мимолётный, явно оценивающий, взгляд скрипача пал на тело Хэмиша. Ухмыльнувшись тому, что слушатель оказался невысоким, но по виду достаточно сильным и, возможно, гибким, музыкант, хлопнув ресницами, также мимолетно окинул своим взором лицо Джона. У него было открытое, светлокожее, чуть загорелое лицо с ясными и добрыми голубыми глазами и невероятными, как показалось кучерявому брюнету, губами. Тряхнув головой и отогнав от себя странные мысли, скрипач прикрыл веки и окончил композицию. – Аве Мария, – тихо пропел Джон, и в неожиданно распахнувшихся серых очах музыканта промелькнула искра, а на устах появилась загадочная ухмылка.