Птица Смерти

Истборн, Англия, 19**-й год. Ничто так не тешит изощрённый вкус, как сочетание роскоши и разложения. Ничто так не щекочет воображение, как сочетание невинности с жестокостью. Как, к примеру, кружевные бабочки-нимфалиды, что облепили облупленный отхожий угол пансионата, привлечённые запахом человеческих выделений. На самом деле, то были простые лимонницы, но во сне Мо они непременно превратились в нимфалид. За круглым окном мансарды пели звёзды над морем. В чёрной дали приморской деревни собаки брехливо оплакивали недавно почившего местного старожила. Мо уткнулась лицом в хлопчатую наволочку, худая щека, обгоревшая на майском солнце, зарозовелась ещё пуще. На дощатом полу, растопырив страницы, валялась соскользнувшая с кровати книга. Колин Маккалоу «Поющие в терновнике»* значилось на измявшейся обложке. Тётя Вирджиния на днях отобрала эту книгу у Мо, сказав, что ещё не пришло ей время читать подобное, однако девочка смогла незаметно выудить пухлый том из тётиной сумки. Сонный мозг девочки лениво вылизывал ночные грёзы, мутными картинками размазывались они в голове. Ей снились овечьи пастбища Австралии, красная пыль, жара и мухи, о которых она прочла. Овцы на тонких ногах-ходулях бродили по Острому Обрыву, с блеянием качались на железных цепях трёх виселиц. Роскошная кукла Агнесс с рыже-золотыми локонами, которой у Мо отродясь не было, виделась девочке, пока её не отобрал мальчишка с желваками и не затоптал в песок. Синие, словно зимние звёзды, глаза Тома, мальчика из пансионата, умиротворяли её во сне. Одет мальчик был почему-то в чёрную сутану и белую колоратку, словно тот красавец из книги, преподобный Ральф. Опорные балки мансарды загудели, вторя близкому громовому раскату. Звёзды померкли, но зарницы озаряли краткими всполохами спальню ещё ярче. Тени ластились к стенам и потолочным балкам. Помертвелый свет ещё сверкал какое-то время насухую, но скоро дождь начал выстукивать по крыше первые ноты быстрой колыбельной, а потом и вовсе захлебнулся в мелодии. Здоровый сверчок хлопнулся с потолка на подушку возле кончика носа Мо, захрустел сухими надкрыльями. Захрустел ключ в ржавой скважине музыкальной шкатулки в девичьей грёзе. Шкатулка, баюкая, удобно легла в руку Мо. Ржавчина во сне расползалась в пальцах в рыжую труху, а затем обратилась в пепел. Нет, не в пепел, поняла девочка, – в табак. И не шкатулка это вовсе, а табакерка. Как наяву учуяла Мо кольцо дыма и запах псины. С рычанием к ней выполз угольно-чёрный пёс с горящими зеленью глазами. Мо сразу определила, что он бешеный – по слюне из пасти и волохающемуся в пыли хвосту, – но ни капли не испугалась. Пес всё заливался сиплым лаем, пока она во сне трепала его по кудлатой голове. Снаружи небо взорвалось над самой крышей. Мо сморщила шелушащийся нос и прислушалась. Стук дождя то усиливался, то ослабевал, но слабый звук иной природы явно пытался пробиться через эту волну. Пальцы девочки ещё сонно перебирали простыню, словно собачью шерсть, но Мо уже не грезила. А когда грозовую канонаду отчаянно взрезал вой под окном, и вовсе тряхнула последние лепестки сна. Торопливо спустив ноги, Мо прошлёпала несколько метров, что отделяли кровать от круглого окна. Пальцы зябко поджимались, когда голые подошвы касались холодного шершавого пола. В складки розовой кожи тут же набились колкие соринки. Девочка подтащила к окну высокий табурет, взобралась и открыла круглую раму. Лицо мигом обдало мокрой россыпью из черноты, будто кто-то швырнул в него пригоршню из моря. Внизу было ничего не разглядеть. Электро-белая вспышка высветила фигуру Мо в пепельно-розовой сорочке, пошатывающуюся со сна среди опорных балок, но девочка не успела рассмотреть что-нибудь в краткий миг света. Тонкая ткань свободно колыхалась на худом теле, ветер солёным языком прошёлся от кромки белья по животу и по ложбинке на груди. Мо поёжилась, всматриваясь и вслушиваясь в какофонию за окном. Дождевая вода низвергалась по жестяному стоку в глинистую лужу. Струи хлюпали по крыше, деревьям, гравию и окученным клумбам, ветер рвал и трепал жидкие кроны. Вдали продолжали переругиваться собаки, одна, казалось, рычала под самым окном. Небо вздрогнуло, глухо заворчало и оглушительно треснуло, запоздало оповещая о молнии. Лай раздался снова, и Мо померещилось её имя в этом лае. Девочка, как умела, свистнула в темноту, приманивающе поцокала, рассеянно думая, уж не Ретберт ли приблудился за ней к пансионату. Но тут пёс внизу уже чётко выкрикнул «Хупер», присовокупив бранное слово: – Х...ли свистишь... дурёха! – надрывно выдал охрипший баритон. – Шерли?! Круг света полоснул по раскисшей чёрной клумбе и остановился под мальчишечьим подбородком. Бледное лицо Шерли в свете карманного фонаря чудилось костяным черепом со зло прищуренными чёрными глазницами. – Шерли, ты спятил что ли? Чего ты лаешь под окном, ты же всех перебудишь! – ...рёвку... брось мне верёвку! Господи, что за бес привёл этого мальчишку сюда посреди ночи? – ...мне надо к тебе... есть канат... или верёвка... или лестница... давай живее! Не будь Шерли уже вымокшим до самых носков, она бы окатила его из ведра. Тем не менее, Мо всё же обернулась и окинула взглядом комнату безо всякой надежды, чуть дольше задержавшись на расстеленной кровати. Ну не рвать же, в самом деле, простыни на самодельный канат? И тут девочку осенило. – По стене вьётся сухой плющ, справа... нет, слева от тебя! Вскарабкайся по нему. Круг света метнулся под окно и потух. Послышалась чавкающая возня, потом шуршание, скрип, глухой стук, всплеск и обозлённое шипение. – Ну как? – рискнула спросить Мо. Снова вспыхнул фонарь, жёлтый свет растёкся в мокрых чернильных разводах ночи. Бесцветное лицо Шерли покрылось теперь чёрными пятнами, будто прохудилось в нескольких местах, и ночь отсвечивала в прорехах. Мальчик молча посветил на землю рядом с собой, полоснул лучом по окну мансарды, будто тщетно хотел ослепить Мо, а затем вновь остановил его на рыхлой клумбе. – Тут есть садовник, а значит и сарай должен быть, – решил он, и Мо расслышала его уже чётче. Волна дождя в очередной раз немного отхлынула, по крыше продолжало стучать, но уже не с прежней одержимостью. – А в сарае может найтись лестница. Девочка задумалась, видела ли она где-нибудь возле пансионата пристройку, похожую на сарай. Ничего подобного на глаза ей не попадалось, однако в левом крыле здания был служебный ход, откуда как-то выносили инструменты. Мо крикнула об этом Шерли, и тот исчез, ворча что-то о плюще и недогадливых девчонках. Минуты три Мо рассеянно таращилась в рябящую каплями темноту, потом осторожно спрыгнула с табурета и двинулась к кровати. Лестница была неплохой идеей, но вряд ли она достанет до мансарды. Вздохнув, Мо стащила с кровати одеяло, свернула и взгромоздила его на стул, и принялась стаскивать простыни. Если не рвать их, а просто связать между собой, то всё равно выйдет недурной канат, хоть и короткий. На счастье, горничная, знающая щедрую руку Вирджинии Хупер, настелила ей целых три. Закончив, девочка поставила на табурет у окна второй поменьше, взобралась на шаткую конструкцию и стала прилаживать один конец простыни к поперечной балке. Круглое окно находилось на уровне ног и бедер девочки, рама была приоткрыта, оттуда то и дело доносились мокрые вздохи. Табуреты качались под ногами. Если бы Мо не была полупьяной ото сна и полуночного визита безумного мальчишки, то ни за что не полезла бы под потолок, как домовой паук. Либо одеревенела от страха и точно вылетела бы в окно. А так движения её были мягкими и ленивыми, хоть и слегка смазанными. Мо считала молнии, облокотившись щекой на оконную раму, когда снизу что-то прохлюпало вдоль стены, будто зверь с тяжеловесной поступью. Мигнул фонарик. – Нашёл лестницу? – встрепенулась девочка, поправляя в руках рулон со связанными простынями. Ответа она не получила. Жёлтый луч прошлёпал к стене сбоку от окон и потух. Всхлипнула лужа под мальчишечьими ногами, зашуршали сухие стебли под аккомпанемент дождевой дроби и шелеста крон. На этот раз никаких капризных замечаний. Мо только по пыхтению и поняла, что Шерли карабкается к ней по плющу. Выходит, он ошибся. Выходит, гроза только начинается. Мо завороженно наблюдала, как судорожно пляшет внизу свет, всё ближе и ближе к мансарде. Повезло, что у живущих на нижних этажах старух проблемы со слухом, не то бы обязательно всколыхнулись и заметили вымокшего сорванца с фонарём в зубах, мелькающего в окне. Когда до цели оставалась где-то треть пути, фонарь замер, на миг покрылся тёплым красным светом от обхватившей его ладони и исчез. Мо старательно вслушалась, но шелест стеблей больше не доносился. – Ей, ты не застрял? Шерли отозвался не сразу: – Нет. «Так в чём же дело?! Страшно?» – хотелось крикнуть Мо, но она сдержалась. Вместо этого девочка подобрала более сглаженную формулировку: – Я могу помочь? Мальчик отвечал урывками, в три броских фразы: – Нет. Да, – и, наконец, – Не знаю. Кажется, тут плющ кончается. – Хочешь спуститься? – Не хочу. – Погоди, я же приготовила канат из простыней! До земли не хватит, но до тебя – как раз. Сейчас я брошу тебе конец. Ну вот, лови! Поймал? – Поймал, – хмуро хмыкнул Шерли, – да только что с того? Мне не взобраться. Значит, всё-таки страшно. – Может, ты спустишься и впустишь меня через чёрный ход? Или, может... Остальные бессмысленные предложения потонули в громовом грохоте. – Шерли, хватай крепче канат, отпусти растение и просто ползи наверх, – крикнула Мо жестче, чем хотела. – Говорят, не могу, дурёха! – Тогда ночуй в кустах, – равнодушно бросила вдруг Мо. На миг внизу всё стихло. А потом Шерли одним угловатым движением оторвался от плюща и повис на простынях. У Мо и в мыслях не было быть жестокой с Шерли, но, когда она уже помогала ему протиснуться в окно, втаскивая за шкирку, поняла, что нарочитая небрежность оказалась действенней, чем долгие уговоры и улащивания. Мальчишка ввалился в мансарду, и Мо на миг успела-таки осознать, что они стоят на двух хлипких табуретах, прежде чем те с грохотом обвалились, а дети повисли на потолочной балке – Шерли, уцепившись за простыню, а Мо – за Шерли. Мо расцепила руки первой. Сползла по ногам мальчишки до самых заляпанных ботинок и приземлилась на пол, круто пошатнувшись, но всё же не упав. Мальчик соскользнул по канату вслед за ней и втянул намокший конец внутрь комнаты. Мо зябко переступила босыми подошвами: – Надо бы закрыть окно. Вон как хлестает. Встав на цыпочки, Шерли дотянулся до нижнего края рамы заледеневшими пальцами и притворил её, закрывая ход буре. Вой с улицы теперь доносился приглушенно, а единственным источником света по-прежнему были ослабевающие молнии. Оттянув заляпанный рукав свитера и найдя более-менее чистый участок, мальчишка утер лицо. Волосы его, когда-то кудрявые, свисали на детское лицо жалкими чёрными сосульками, облепили кольцами лоб, придавая ему пришибленный вид. Покрасневшие от воды глаза саднило, с носа непрерывно текло. Грязь противно липла к дрожащей губе, песком скрипела на зубах. Куртка и штаны были раздутыми и блестящими от воды, а в ботинках булькало при каждом движении. – Т-так ты, в-выходит, на чердаке живёшь? – уточнил Шерли, выстукивая зубами дробь, – З-забавно. Стены мансарды были обиты тонкой светло-серой тканью с бледно-розовым узором, в тон ночной рубашке Мо. (Пепел розы, прозвала про себя этот узор девочка, помня фразу из книги, что стащила у тёти). Материей были задрапированы и опорные сваи, в надежде скрасить их неуклюжесть. В погожие дни шелковистая ткань играла на солнце, а при сильном морском ветре, как сейчас, надувалась и колыхалась, подобно чердачному привидению. В одном углу помещались кровать, платяной шкаф и приземистая тумба из кедра, в другой – медный умывальник и крюк с вафельным полотенцем. Над тумбой в кадке виднелся силуэт какого-то засохшего деревца, бросающего причудливые тени на резное изголовье. Около окна притулился мольберт и круглый стол с молочником, кофейником и фаянсовым чайным сервизом. Чайник опрокинулся, и на кружевную салфетку тонкой струйкой сбегала заварка. – А горячего чаю у тебя не н-найдётся? – спросил Шерли, глядя на сиротливую коричневую струйку. Мо отрицательно мотнула головой. Вздохнув, мальчишка отодвинулся вглубь комнаты, подальше от сквозящего окна и слякоти. Почти сразу же под ним выросла новая лужа, и воды всё прибывало – Шерли был словно губка. Пялясь под ноги, Холмс на миг ощутил себя грязным сгустком ночи, ввалившимся в девичий мирок. Разумеется, Хупер он в этом не признался. – П-прохладно тут. – Ну так скинь мокрое, – рассеянно брякнула Мо. Шерли только того и ждал. Первой на дощатый пол полетела куртка, а затем и вымокший до нитки шарф. Мальчишка подхватил низ аспидного свитера и с облегчением стянул через голову, выворачивая наизнанку. Торопливо выпростал ноги из ботинок в комьях земли от подошвы до самых штанин. По правде говоря, ботинки больше походили на две клумбы неумелого садовника, с торчащими вкривь и вкось сухими стеблями и травинками. Похожая картина творилась у Шерли и на макушке. Не обращая внимания, мальчик нагнулся, чтобы расстегнуть ремень и стащить с себя брюки. – Стой! – завопила вдруг Мо так, что Холмс вздрогнул. – У меня же в шкафу только платья и кофты. Мальчукового нет совсем. Шерли, дурак дураком, так и застыл, в одной майке с полуспущенными подштанниками. Вскинул на Мо затравленный и одновременно злой взгляд. – Опомнилась, – буркнул он. Мо закусила губу. – Уж прости, но ко мне не каждую грозу лазают в окно мальчишки. Чего ты вообще именно ко мне пришёл? – Ты, что, с ума сошла? – искренне удивился Холмс. – Конечно, к тебе, а к кому же ещё? Если у Мо и была охота устроить мальчишке взбучку, то теперь любое желание мигом отпало. Шерли тем временем с тоской посмотрел в холодный пустой камин, вычищенный от золы и давно не топленный. На дне поленницы лежало одно полусгнившее бревно, и Холмс попинал носком груду мокрого тряпья, всерьёз обдумывая, не пустить ли его на растопку. Однако мысль о материнском ремне подхлестнула его память, и Шерли быстро вспомнил, что спичек у него с собой всё равно нет. Мальчишка обречённо засопел. В горле было кисло, носовые пазухи горели – он здорово навдыхался воды, пока полз по стене. Дождь тогда заливал буквально всё – больно стучал по лбу и макушке, струился по загривку за воротник, затекал в глаза и уши. Вначале Шерли щурил один глаз, потом оба, а под конец карабкался почти вслепую, глотая сопли и дождевую влагу. В какой-то момент окостеневшие от холода пальцы уже не хотелось разжимать, чтобы снова цепляться на треклятый плющ. Хотелось просто обнять стену, позволить векам слипнуться и отдаться забытью. Представить, что и не было ничего в саду гнилой старухи Мэйбл, и не в его трясущиеся липкие руки Ник потом сунул сигарету. Но слова этой девчонки Мо подействовали как ушат кипятка, ожгли остатки самолюбия, и, смутно помня как, Шерли-таки ступил на дощатый пол мансарды. Слезящимися красными глазами Шерли вгляделся вглубь комнаты. – В умывальнике вода хоть тёплая? – С утра была. Это, похоже, окончательно его доконало. Мо шагнула вперёд, ухватила пальцами бледное запястье и твёрдой рукой потянула мальчишку к умывальнику. Большой пузатый бак и овальная раковина тускло поблескивали медью из глубины мансарды. Пол под ними был облицован потёртым зелёным камнем, а внизу, загораживая слив, трепетала на полукруглой раме изумрудная занавесочка. Мо подтолкнула Шерли к раковине, намочила хрустящее полотенце и потянулась с ним к лицу грязнули. Шерли уворачивался, и пришлось поймать его за подбородок, на котором уже пробивалось несколько жёстких волосков. А Шерли-то старше, чем выглядит, подумалось вдруг Мо. Девочка пыхтела и румянилась, стоя на носочках, чтобы вытащить стебли и сухие листья из спутанных кудрей. Её собственные волосы, уложенные в пучок на ночь, давно растрепались, и на глаза спадала кремовая прядка. Мало того, что лицо обгорело, когда она каталась на лодке, так ещё и кончики волос высветлило майское солнце. В конце концов, Мо сунула Шерли сухую салфетку в руки, а сама пошла к куче мокрой одежды на полу. «Как бы всё это пристроить, чтоб тётя не заметила» – гадала девочка, вытягивая за воротник скомканный свитер. По мансарде поплыл запах мокрой шерсти, и Мо невольно вспомнился её сон за мгновения до пробуждения. Нехотя запустив руки в груду, девочка попыталась сгрести и оттащить куда-нибудь барахло Шерли. Одежда резко шлёпнулась на пол. Мо не то что попятилась – отшатнулась, едва не споткнувшись о доски. Тупо уставилась на липкие тёмные ладони. Гром донёсся глухо, издалека, будто где-то ссыпали камни из кузова грузовика. – Шерли, у тебя, что... кровь идёт? – сипло произнесла она то ли с ужасом, то ли с животным любопытством. Холмс моментально напрягся: – Ч-чего? – Я только что вмазалась в... пятна на твоих вещах. Шерли, скажи, Шерли! Мэйбл оказалась дома, да? Ты ранен? – Сказал же – нет! – мальчишка перешёл на крик. – Цел я, дурёха, это не м... – Шерли захлопнул рот на полуслове так, что зубы лязгнули. – Не – что? Не твоя? Рука девочки снова потянулась к тёмной куче, но неожиданно её грубо оттолкнули. Мо вздрогнула, когда Шерли неожиданно вырос рядом, всклоченный, с красными пятнами на скулах. – Это просто джем, ясно! – рыкнул он, сам роясь по карманам волглых брюк. – Только чёртов джем! Пальцы сгребли содержимое кармана и швырнули девчонке в лицо. Склизкие ягоды шлёпнулись о щёки, сползли к подбородку и на сорочку, как непрошеные слёзы. Со следующим ударом сердца Мо замахнулась и влепила Холмсу пощёчину. В мансарде повисла такая тишина – хоть ломай с хрустом. Даже гроза на миг притихла, боязливо скребясь о крышу. Шерли тяжело повернул кудлатую голову к Мо. Молния выхватила рваную картину – долговязую фигуру в белом белье, руку, взметнувшуюся вверх. На мгновение Мо уверилась, что друг ударит в ответ. – Спасибо, – хрипло и как-то по особенному низко произнёс Шерли, держась за левую половину лица. Громовой раскат расплылся по комнате, когда его уже перестали ждать, робко и вяло. Куртка, свитер и штаны к тому моменту были забыты. Позже Шерли сам уберёт их в угол, заодно подсохшими местами вытерев лужу под окном. Сейчас же мальчишка молча подался вслед за Мо, которая также молча поманила его к кровати. Толстый, простёганный ромбами матрас не прикрывало ничего, кроме сиротливо прислонённой к изголовью подушки в кружевной наволочке. Рядом, еле умещаясь на стуле, громоздилось снежное одеяло. – Можешь закутаться в одеяло, если тебе холодно, – предложила девочка (сама она наскоро закуталась в вязаную паутинкой шаль тётки). – Только бельё тоже сними, а то весь пододеяльник вымокнет. И так уже простыни испорчены, – Мо тоскливо проследила, как качнулся в темноте самодельный канат. Шерли выдал кривую усмешку: – А ты застели их обратно на кровать, а горничной назавтра скажешь, что у тебя ночные проблемы. – Дурак. Мо зло сдула с глаз золочёный завиток, поджала губы. Но обида в этот раз вышла лёгкая, смешная, отпустило почти сразу и даже потянуло улыбнуться. Ухмылка Шерли также быстро превратилась в настоящую улыбку. У Мо щёки, что две розовые кляксы, подумалось мальчишке, а губы будто перепачканы вареньем. Собственно, он сам её только что и перепачкал. Шерли захотелось протянуть руку и убедиться в своих догадках, коснуться девичьего лица и золочёной прядки. – Ладно, договорились. Давай своё одеяло. Но тогда и ты тоже разденься. Услыхав угрожающее дыхание, Шерли добавил торопливо: – На всякий случай, не то ещё простуду подхватишь. Всё равно тут ни зги не видно. Мо слишком вымоталась, чтобы вновь спорить. Отяжелевшая ткань и вправду противно липла к телу, путалась у щиколоток, мешая ходить. Подсохшие катышки уличной грязи на груди неприятно пахли, а тётина паутиновая шаль не слишком спасала от холода. Мо только сейчас поняла, что босые ступни её заледенели, и саму её била дрожь не хуже Шерлоковой. – Идёт. Шаль соскользнула с рук и аккуратным треугольником легла на край матраса. Мо, в одной сорочке, выжидательно глянула на мальчишку. Пожав плечами, Шерли подтянул к себе ногу и, прыгая то на левой, то на правой, стащил с себя носки и отбросил их за спину. Запустив пальцы в растрёпанный пучок, Мо достала из волос обшитую жатым атласом резинку и положила поверх шали. – Не считается! – возмутился Шерли. – Ещё как считается. Ты в моей мансарде. Шерли фыркнул, но возмущаться дальше не решился – свежа была память об оплеухе. Вместо этого он взялся пальцами за край майки и стянул через голову. Майка отправилась к носкам – Шерли хоть и бросал не глядя, промахнулся всего на пару дюймов. Взгляд Мо прикипел к этому белому пятну, никак не желая сдвигаться в сторону Холмса. Глупость какая – он-то разглядывает её, не стесняясь. Вспомнилось вдруг, как она тёрла Шерли над раковиной, и раскисшая стружка плыла в овальной мыльнице. Ну, подумаешь, мальчишечий торс, ничего особенного – бледный, нескладный, только кости торчат. Да и ночью всё равно почти ничего толком не углядеть. Резкие синие тени обрисовали талию, выступы рёбер и плоский живот и одновременно смягчили юношескую угловатость. Припомнилась вдруг колкая шерсть свитера и жёсткий подбородок; пара волосков над верхней губой, изломанной сердцем. Художнице стало любопытно, мягкая ли она на ощупь, если помять её большим пальцем. А что если скользнуть подушечкой в ямку между по-птичьи изломанных ключиц? Холмс нетерпеливо кашлянул, и Мо пришлось взяться за концы шёлкового шнурка на горле рубашки. Узел плавно разошёлся, оголились круглые плечи. Девочка пятернёй зачесала волосы вперёд так, что те почти закрыли румяное лицо, а уж потом неловко спустила ворот сорочки до самых щиколоток, оставшись в одних кружевных панталонах. Шерли замялся. Волосы девчонки, у корней шоколадные, солнечные на концах, спадали в две реки и закрывали самое интересное. За головой Мо маячили сухие ветки мёртвого бузинного дерева на тумбе у кровати. Цветы, белые, бумажно-ломкие, источали тёплый медвяный запах. От волос и пунцовых губ Мо иногда пахло также. Что-то пунцовое проступило и сквозь реки волос, прикрывающие грудь, когда Мо переступила через серо-розовую сорочку и наклонилась подобрать. Сверкнул изгиб худенькой спины, светлый пушок на руках и голенях – невидим, но угадываем. В голову полезла странная мысль, зачем девчонки подбирают платья под цвет стен? Даже в звёздном свете нежные бутоны обшивки переливались на пепельном фоне. Ткань над кроватью кое-где обветшала, и если просунуть в дырку палец, можно, наверное, нащупать холодное нутро штукатурки. Но в неприметных нарядах Мо никогда не было прорех. Подумать только, и зачем на панталонах шитьё в десять слоёв, бесполезное, как пенка на молоке! Когда кровь немного отхлынула от лица, Мо рискнула исподлобья покоситься на мальчишку. Взгляд Шерли перебегал с фигуры Мо на стены и горшок с сухой бузиной, лицо странно перекосилось. Мальчик не знал, куда деть руки, и девочке вдруг пришло на ум, что у него красивые предплечья, изящные и сильные. Как и тренированные ноги – наловчился бегать от матери. – Твоя очередь, – напомнила художница, и Шерли рассеянно боднул головой. Дотронулся до ткани шорт, отдёрнул руку, внезапно решив почесать затылок. Утёр запястьем лоб и нос. Поскрёб макушку, пригладил чёлку, снова взялся за бельё, но тут вспомнил, что надо срочно стряхнуть грязь с локтей. Мо смотрела на него с затаённой улыбкой, пока не поняла, что дальше наступит её черёд. Забыв о взметнувшихся волосах, девочка развернулась к стулу, дёрнула на себя рулон пухового одеяла и протянула, как ширму, мальчишке. - Держи, я обещала. Стянешь прямо под ним. Шерлоково «спасибо» прозвучало едва ли не с сердечной теплотой. За многие недели знакомства от него, бывало, не дождёшься и слова вежливости, и за сегодняшний вечер он уже дважды её благодарил. Чудеса. Не иначе, как волшебство оплеухи. Край одеяла тяжёлой снежной грудой лежал на полу. Шерли, прикрываясь другим концом, левой рукой стаскивал волглую ткань, а правой усердно прижимал к груди набитый пухом угол. Их негласный детский договор нарушился, и Мо с полным правом достала из платяного шкафа вязаный кардиган. Хупер ненавидела вещи из шерсти – кофты кусали её за шею, от колготок хотелось расчесывать ноги до кровавых полос. Но этот кардиган был мягким как бархат, складки цвета топлёного молока опутали Мо до пят. Руки утонули полностью, рукава свисали до пола, как убежавшее тесто. Пришлось подворачивать, чтобы освободить хоть пальцы. - Ага, и вправду приятный, не то, что мой свитер, – согласился Шерли, успешно закутавшись в одеяло. – Как… как пушок плесени среди мытых ягод, – определил он, поводя подушечками по ворсу кофты. – Вообще-то это тётин. Я подарила его себе на день рождения. В полумраке раздался тихий смешок. Вновь спрятав лицо в реке волос, Мо боком подтолкнула мальчишку к кофейному столу. У них было ещё одно нерушимое правило – за каждое оскорбление Шерли должен платить. Не перочинным ножом с множеством складных лезвий, не жуком в спичечном коробке, не перьями дохлой вороны. Хотя от последнего Мо бы и не отказалась, всё же мальчишечьим сокровищам она предпочитала идеи для своих картин. А Шерли был неисчерпаемым источником для её недетских задумок. Сколько в нём было любопытного и затейливого! В первый раз необычные морские глаза Шерли помогли Мо восстановить набросок мёртвого альбатроса, уже в цвете. Вышло даже лучше, чем стеклянный взгляд птицы на первой испорченной зарисовке. Мо с энтузиазмом выводила трещинки и линии глазного яблока на переднем плане, тёмно-изумрудный обод вокруг зрачка и уходящую к краям светлую зелень моря, вливавшегося в небо. У Шерли даже получилось изобразить последний миг сознания, когда Мо рассказывала ему что-то про Коперника и Аристотеля. – Поверни голову чуть-чуть ко мне, – попросила девочка, растушёвывая пальцем чёрный мел на бумаге. Дети умудрились пристроить мощный фонарь Шерли так, что тот освещал и мольберт и натурщика. – Если я ещё её поверну, у меня шея отломится. Холмс оседлал стул задом наперёд, сидя спиной к Мо и сложив руки на невысокой спинке. Сползшее одеяло терялось в полумраке у его ног. Нагая спина начинала понемногу мёрзнуть, и мальчишка вполоборота кидал на художницу нетерпеливые взгляды. – Потерпишь, – отрезала Мо. Сегодня она явно была в ударе. – Свесь левую руку вдоль тела. А правой коснись левой лопатки, будто хочешь муху согнать. Да не ёрзай так на сидении, не в капкане сидишь. Впервые у Мо появился настоящий живой натурщик, живой в полном смысле слова. До этого девочка довольствовалась только тем, что подбрасывала ей удача, но Шерли мог принять любую позу, какую художнице заблагорассудится, вместо однообразной искорёженной формы, вроде голубя на асфальте или сухой бузины. Шерли вытягивал руку, и Мо виделось тонкое запястье утопленницы и браслет в клюве чайки. Шерли ложился щекой на песок, и девочка изображала глаза альбатроса. Мальчишка после долгих препирательств соглашался растрепать себе волосы и порвать рукав, и перед художницей представал повешенный на узловатой ветке вор. – В саду старухи Мэйбл было три медвежьих капкана, – продолжил рассказ Шерли. – Ник их вовремя заметил, а то бы остались без ноги. А на полу в кухне было полно крысиной отравы... Болтовня мальчишки из нарочитой становилась всё более беззаботной, и внутри у детей будто что-то размякло и расслабилось. Шерли перестал ежиться, а Мо всё реже подтягивала на себе пушистую кофту. Мальчишка, заливаясь, повествовал о том, как они с Ником миновали сад, где на каждом шагу проволока, под яблонями капканы, а в гуще клумбы кольцом свернулась гадюка. Поделился, как, оказывается, тяжело открыть дверь на веранду с помощью стеклореза и не оцарапать при этом запястье. Хвалился набором отмычек, которыми отомкнул амбарный замок на люке в подпол, и ещё многим другим. – В прихожей у неё торчали оголённые провода. А в подвале мышь, а на кухне пауки. – У меня тоже есть паук. В сахарнице. Мо показала на пузатую стеклянную сахарницу со стальным носом и клеймом пансионата. Внутри просматривался крохотный чёрный шарик и несколько липких белых нитей. – Ещё в кладовой пансионата живёт котёнок – в глиняной банке для крупы, прямо под льняной оберткой на горловине. А между стекол пыльного окна – нетопырь. Мо и сама могла сочинять не хуже Шерли. Девочке было не слишком важно, насколько друг приукрасил своё приключение, главное – он о нём заговорил, беспечно и без дрожи. А значит, ничего опасного за эту безрассудную вылазку не случилось. Кухонные пауки, домовые мыши, чердачные привидения – дети прыгали с темы на тему со скоростью крутящейся скакалки. Сухая ароматная бузина, что скривилась над тумбой, – ведьмино лекарство, и нельзя вносить её в дом. А в сказке Андерсена бузинная матушка, явившаяся из заваренного чая, оказалась дриадой. От пролитой на салфетку заварки тоже чем-то пахнет – имбирём, который Мо обожает за его остроту. Корень имбиря с виду похож на ребёночка, как и другой колдовской корень. Имбирь клали в рождественское печенье, которое втихомолку умял старший брат Шерли. Но сладости, которыми детей угощали на поминках мистера Грэхема, деревенского старожила, самые вкусные лакомства из всех. Дети вместе ударились в воспоминания. О, да, орехово-ананасовый пирог, кексы с шоколадной крошкой, печёные яблоки с корицей и мёдом, миндальные трюфели – сытость была такая, что швы на поясе опасно затрещали. Также трещали и опасно скрипели качели, что недавно смастерил Шерли. Цепи из ангара на Обрыве древние и ржавые, но костыль виселицы держал их крепко. Бояться нечего. Мо тогда смеялась и взвизгивала, проносясь над осыпающимся склоном и пенящимся морем далеко-далеко внизу. Когда она взмывала, под подошвами туфель было только небо и чайки, плаксиво кричащие заупокойную мирному старику. Бродить по лесной дороге, ведущей в деревню, было не менее увлекательно. Стоячий пруд, подёрнутый ряской, в тени старых дубов – около него забавно слушать лягушек. Кованая ограда с крестами пряталась в дубраве по соседству. Там влажно, сумрачно и покойно, как в парках старинных особняков. Замкнутый мирок под зелёной крышей. Тут и там торчали из кустов чёрные мраморные плиты, кое-где пестрели увядшие цветы. Тихо – лишь изредка хрумкнет под каблуком прошлогодний жёлудь. Летом прохлада манит комаров, но весной можно гулять свободно. Шерли подобрал на стоптанной тропе у ограды пурпурные и голубые гортензии, нашёл даже чайную розу, почти свежую, для натюрмортов Мо. Девочка посетовала, что вдохновение её с появлением Ника подувяло, и Шерли простодушно спросил: «Могу я украсть его для тебя?». Сласти, качели, цветы – Мо вспоминается этот день, как лучший в её жизни. Единственной горькой нотой стало то, что Шерли начал курить. Мо не понимала мальчишку, когда он, морщась, с подростковым снобизмом затягивался сигаретой вдали от родительских глаз. Если девочке случалось столкнуться с Шерли нос к носу, от губ его неприятно тянуло. Запах дыма и пепла горчил на языке, а серое облако вызывало тошноту. Чушь, когда в романах девицы с трепетом думают о сигарах своего возлюбленного. Для Мо горький шлейф курева делал Холмса чужим, взрослеющим и тревожным. Жаль, что Мо пока не умеет рисовать запахи. Художница торопилась сделать общий набросок, пока ночь не кончилась. Ведь прелесть пастели в том, что к рисунку можно вернуться в любой момент. Вначале девочка хотела просто получить заготовку с обнажённой фигурой вполоборота, а затем в другие дни воплотить какой-нибудь образ – например, молодую девушку на фоне чёрного полотна. Но рука Хупер уже двигалась на своей волне, едва удалось зацепить самого Холмса. Мо больше не думала ни о чём другом, боясь растерять хлынувшее в вены вдохновение. Над картиной мелькал то карандаш, то мел, то измазанный палец. Только два основных тона выбрала Мо – ночь и бледная кожа, отчего исполнение было почти бихроматным. Попутно девочка размышляла, сможет ли она потом подмешать в чёрное синий, чтобы передать холодные тени вокруг Шерли. Она нарочно не включила ночник – его жёлтый свет убил бы всю атмосферу. Обтерев пальцы тряпкой, Мо взялась за светлые мелки. Она подобрала всего пару – белый и бледно-телесный, чтобы передать все ямки, выбоинки и прочие неровности человеческой кожи. У Шерли их было до странности мало – будто его ещё в младенчестве уронили в молоко. У Мо же, напротив, загорелое лицо было всё в мелких крапинках, наподобие веснушек, в особенности нос и щёки. Шерли многим отличался от Мо – это её и пленило. Нарисовать девушку она всегда успеет, в крайнем случае, сама сядет спиной к зеркалу и извернётся, как надо. Тут нет ничего увлекательного, а вот Шерли – другое дело. Тень придавала ещё больше возраста его грубеющим чертам. Спина казалась широкой, длинный стан, размах лопаток и стройная талия волновали тем больше, чем дольше она всматривалась в них с несвойственной ей алчностью. Камушки позвонков убегали вниз, и Мо густо зарумянилась, когда накидала хребет и то, что терялось в темноте. Сиди Шерли к ней лицом, изобразить те их отличия было бы намного труднее. Кончик языка то и дело мазал по тонким губам, пока Мо рисовала. На зубах скрипнули волосы – девочка и не заметила, как прикусила прядь. Может быть, в этот раз ей удастся – хоть единственный раз удастся передать на бумагу всё буйство образа в голове, а не только бледное подобие. От переносицы по щеке Мо шла широкая синяя полоса, несколько пёстрых пятен расцвели на линии челюсти. Шерли не бросил язвительный комментарий из-за её перемазанного лица – мальчишка подозрительно долго молчал, устроив подбородок на руке и прикрыв глаза. Тени вокруг слабели, становились прозрачными. Прохладный воздух мансарды просветлел, окно выделялось круглым голубым пятном. Магия полумрака таяла, предметы в спальне вновь стали обычными и пыльными, а спящий мальчик напротив – просто её товарищем Шерли. Возбуждение покидало девочку, ресницы двигались всё медленнее. Рука с мелом на минуту легла на подставку. Последней связанной мыслью Мо было то, что ей совершенно не хочется спать.

***

За то время, пока Мо Хупер жила в пансионате, поднялась по будильнику она в первый раз. Обычно ей не составляло труда встать – едва проснувшись, Мо вспархивала с кровати, как птица. А теперь спину сковало ломотой, копчик затёк, левая нога занемела и была, словно вата. Провести ночь, сидя на стуле, оказалось не слишком приятно. Тихая трель часов походила на назойливую муху, и девочка со сна отмахнулась, не веря, что уже девять. Но через минуту она подскочила, как ошпаренная, и бросилась к умывальнику. В занемевшую ногу вонзилась сотня иголок, и девочка охнула, едва не опрокинув мольберт. Плотный лист с почти законченным рисунком покачнулся, с подставки на пол посыпалась меловая крошка. Шерли дремал напротив, тихо посапывая, и даже не шелохнулся. В конце сеанса Мо сама натянула за засыпающего мальчишку одеяло. Мо поплескала ледяной воды на лицо, замочив пушистые рукава кардигана, отерла руки и шею вафельным полотенцем до красноты. Воровато оглянулась на сопящего Шерли и сбросила кофту, оставшись в одних панталонах. Не глядя в зеркало, наскоро расчесала волосы, вернее, попыталась – зубья расчёски застревали в спутанных узлах, торчащие кончики щекотали голые плечи. Волосы девочки были тонкими и лёгкими, и любой ветер мог превратить их в воронье гнездо. Махнув рукой, Мо зажала в зубах резинку, кое-как собрала их в хвост и туго стянула. Сойдёт. Потом выудила из шкафа летнее льняное платье, передумала и надела джинсы с серой блузой. Пора было спускаться к завтраку, иначе тётя сама поднимется сюда. Хупер придирчиво оглядела комнату: серой змеёй с балки свисал жгут из простыней, одежда Шерли была аккуратно свалена в углу, от неё к окну тянулся по полу слякотный след. Самого мальчишку снежным комом облепило одеяло, тяжёлые края стелились по полу. Из деревянного остова кровати торчал один матрас, под кофейным столом подсохшей лужей растеклась заварка. Треснувший чайник валялся на боку, забрызгав салфетку. Тут взгляд Мо остановился на покосившемся мольберте, и она вздрогнула. Шерли глядел на неё в чёрно-синем ореоле, сам бледно-розовый, выпуклый, словно живой. Глядел с тревогой и мрачной задумчивостью, голова застыла в порывистом движении. На душе Мо потеплело – не зря потратила вечер. Беспорядок показался теперь пустяковой проблемой. Идея, что сказать же взрослым, озарила её внезапно. Как же она сразу не додумалась?! Мо растолкала Шерли, торопливо растолковала ему всё и в ответ на сонное бормотание попросила прибраться. В обмен же обещала принести ему горячих булок с повидлом и молока. «И спичек» – бросил вдогонку мальчишка, не разлепляя век. День выдался погожий, и постояльцы пили чай на полукруглой веранде с высокими окнами в сад. Умытое утреннее солнце играло на отбелённых скатертях и китайских циновках, которыми были увешаны жёлтые стены. В углу под старой миссис О'Тул скрипело кресло-качалка, Вирджиния Хупер и две её соседки устроились у подоконника. Вирджиния издали кивнула племяннице, и та юркнула к столу в углу около оплетённой лозой кадки. Обе ценили уединение – уважали и своё, и чужое. Мо дула на горячий чай, сонно и сыто жмурилась с волнующей мыслью о том, что у неё наверху спрятан мальчишка под одеялом. Как бы отреагировали клуши из пансионата, если бы нашли в её спальне Шерли без подштанников? Мо уже достаточно взросла, чтобы сидеть сейчас и беспокоиться о таких вещах. Девочка так и делала – старательно волновалась, пока клевала носом над чайным парком с рассеянной улыбкой. Впрочем, особенно волноваться ей не стоит. Скоро тётя Хупер и чета Холмсом узнают от Мо, что мальчишка прошлой ночью попал в грозу и нашёл приют у подруги. Буря и вправду разыгралась отменная. Шерли виноват, что задержался, да – но это не повод для порки. Мо впустила вымокшего приятеля, обогрела, пожертвовала простыни, чтобы просушить его. Нет, нет, Шерли и думал ломать себе шею, взбираясь в окно. Мо бесшумно провела его через парадный, из стыдливости опасаясь выдать присутствие мальчика в своей спальне ночью. Художница заметила, что грозная Аманда всегда обращалась к ней ласково, с особой симпатией. Женщина поощряла детскую дружбу, считая, что Мо положительно влияет на её шального младшего сына. Девочка не желала испытывать доверие Аманды, но была уверена – та не станет сердиться, если узнаёт, что Шерли провёл время с ней, а не в медвежьем капкане чужого сада. Мо прихлёбывала напиток, подперев рукой щёку, пока мозг снова и снова вылизывал мысль о будущем диалоге. Перед ней на столе лежала свернутая конвертом салфетка, в которой три булки с яблочным повидлом ожидали, когда их съест один сорванец. В чайной пахло липовым отваром, выпечкой и заплесневелым дверным порогом, ведущем к клумбам. От траченного молью пледа миссис О'Тул тухло тянуло сердечными каплями. Стеклянная дверь была приотворена, и ко всем ароматам примешивался резкий и свежий запах мокрого гравия, земли и молодых листьев. Вчерашняя буря не просто прибила пыль – она оборвала провода в двух прибрежных деревнях и вывернула с корнем старый тополь по дороге в горы. Одна из собеседниц Вирджинии сказала, что у неё до сих пор морской песок на зубах скрипит. – Сыплется, вот и скрипит, – отрубила тётка Хупер. Поджарая, смуглая, в песочных брюках и африканской хлопковой рубашке – в свои пятьдесят два Вирджиния выглядела в худшем случае на сорок. Постоялица будто её и не слышала: – Почтальон, хоть развратник на всю округу, иногда снисходит до своей прямой работы. Он сказал, что навстречу ему неслась аварийка. Говорившая тряхнула распущенными седыми волосами, такими жидкими, что сквозь них проглядывал череп. Намеренно нестриженые, они доходили до пояса и напоминали неряшливую медузу. Зубы, неестественно белые и ровные, торчали вперёд. Розовая помада покрывала сморщенные губы, седые ресницы были густо подкрашены тушью. – Верно я говорю, Энн? – Верно, верно, дорогая, – поддакнула вторая, блёклая дама, затянутая в старомодный линялый передник. Соломенные волосы были до того стянуты в пучок, что углы глаз ползли к вискам. – Но, по-моему, Роджер милый молодой чело... – В такую погоду и свершаются злодейства, – перебила медуза. Зелёный глаз слегка косил и горел с ненормальной энергией. – Вот, к примеру, сегодня мне приснилось, что ко мне в окно крадётся вор. Скребётся по стене, как кот, царапает стекло, и шпингалет уже скрипит. – В грозу всегда неспокойно, – поддержала блёклая. Даже собаки волнуются. Всякое может примерещиться. Со мной однажды... - Мне никогда не мерещится, – седая громко брякнула чашкой о блюдце. На кромке остался жирный розовый след. – Энн, не путай сон с явью. Страшно подумать, если бы это оказался настоящий грабитель! Добрался бы до моих драгоценностей... – женщина одышливо вздохнула, потрепала ворот платья на полной груди. – А если б он задумал чего? – Пришлось бы ему доплатить. Старшая Хупер стиснула челюсть, отвернулась к окну без тени улыбки. Заметно было, что общество двух постоялиц скорее раздражает её, чем развлекает. Вирджиния предпочла бы лучше компанию ребёнка – племянница казалась намного более увлекательной натурой, чем обе её соседки, вместе взятые. Если бы заняться Молли как следует, можно было бы вылепить неординарную натуру. Жаль, что её недалёкий брат с женой не замечают истинной природы Мо. Дверь в сад хлопнула так резко, что стекло жалобно задрожало, пустив трещину у самой рамы. Порыв с улицы перебил все запахи, смел скомканную салфетку с колен блёклой дамы, ударил песчаной пылью в лицо седой. Голова Мо резко съехала по руке, на щеке остался красный отпечаток кулака – девочка встрепенулась, по-совиному моргая. – Аманда, наконец-то! – вскочила старшая Хупер. – Я тут с ума с тоски схожу... Что с тобой? Миссис Холмс, взмыленная, непривычно бледная, опёрлась о косяк. Огненная туча волос растрепалась, штанины велюрового костюма забрызганы глиной до самых колен. Необъятная грудь ходила ходуном. – Ох, Джинни... Гравий скрипнул под каблуком, Аманда едва не потеряла равновесие. Вирджиния поспешила подхватить подругу и усадить в своё кресло. – Молли, принеси воды. Сделав несколько быстрых и глубоких ледяных глотков, миссис Холмс произнесла: – Шерлок пропал. Со вчерашнего дня его не видели. Муж ещё ночью отправился на проклятый Обрыв, а я пошла в деревню. Пара наших знакомых вызвалась прочесать лес и те места, где любил пропадать сын. – Ты же знаешь мальчишек, – попыталась подбодрить старшая Хупер. – Он найдётся, даже не думай о другом. Он же и раньше пропадал. Мы с Молли сейчас же отправимся на поиски. – Тётя, я должна сказать... – Так и знала! – подала голос медуза. – Говорила, что в такую погоду творится дурное. Вот, пожалуйста. – Помолчи, Берта, – оборвала Вирджиния. – Значит, так. Вначале нужно позвонить в Истборн, может, мальчишка и до города добрался. Местная полиция долго раскачивается, но я общалась со здешним лесником и парой охотников. У них есть собаки, и парни хорошо знают окрестности. Почему ты сразу мне не позвонила? – Кабель оборвало. Связи нет на несколько миль. – А я что говорила? – встряла Берта. – Бедный мальчик, – промямлила Энн, – Надеюсь, всё обойдётся... Мо, пользуясь случаем, влезла в разговор: – Миссис Холмс, вы ведь не будете сердиться на Шерли, если всё и вправду обойдётся? Аманда и Вирджиния медленно обернулись и разом уставились на Мо. – Детка, что ты знаешь? – Бог мой, как ты выглядишь!? – воскликнула Вирджиния, оглядев племянницу в упор. Всклоченный хвост с остатками глины, размазанные по лицу и запястьям цветные меловые полосы, тени под глазами, помятая щека и осоловелый взгляд. Женщина помрачнела. – Где ты была ночью? - Нигде, – опешила Мо. – Дома. Клянусь, тётя. И... и Шерли был со мной всю ночь. Он сейчас наверху, спит на стуле. Вчера, когда началась непогода, Шерли постучал ко мне, и я впустила... и разрешила переночевать... – девочка умолкла, встретившись со свинцовым взглядом тётки. – Он цел? – выдохнула Аманда. – Жив-здоров. Только промок насквозь. Пришлось дать ему простыни вытереться. Могучие руки протянулись к Мо, женщина вскочила, опрокинув плетёное кресло. Художница и пискнуть не успела, как оказалась вжатой лицом в грудь Аманды, а руки обнимали так, что больно стало рёбрам. – Благослови тебя господь, детка. Мо слышала, как бухало сердце женщины. Из груди той шли рваные вздохи, сильно похожие на сухие всхлипы. Миссис Холмс ещё пробормотала что-то о том дне на пляже, когда Мо и Шерли познакомились, и немного успокоилась. Девочку на миг кольнула ужасная мысль, уж не сбежал ли Шерли из мансарды, опасаясь прихода матери? Ему же лучше, если нет. Велюр щекотал ноздри Мо, трудно было дышать. Девочке вспомнилось, что в этом же костюме Аманда бегала с обрывком ремня по берегу, когда Мо встретила Шерли. Художницу удивило, отчего женщина, привыкшая к проказам своенравного сына, сейчас так дрожит, словно сын её только что воскрес? Шерли, который, по его словам, однажды увязался за бродячей труппой и три дня вдали от дома разнюхивал о смерти акробата; Шерли, днями пропадающий с ней на лесном кладбище и на Обрыве; Шерли, потерявшийся во время службы в закоулках Н-ского собора в поисках святого масла для опытов; Шерли, в четыре года спустивший на Темзу корыто и уплывший добывать себе пропитание пиратством – Шерли всего лишь не вернулся домой с наступлением темноты. Пускай тогда и сверкали молнии, способные поджарить дерево. Что здесь особенного? Не выдержав, Мо сдавленно чихнула. Аманда слегка отстранила её за плечи, глядя в покрасневшее лицо девочки: – Прости, я тебя чуть не задушила. Две старухи рядом примолкли, обмахиваясь салфетками. Слышно стало, как стрекочет жук в кресле древней миссис О'Тул. Миссис Холмс вытерла глаза ладонью и слабо улыбнулась в ответ на недоумённый взгляд старшей Хупер. – Знаю, Джинни – перепугалась, как ребёнок, самой стыдно. Надо бы послать к мужу и остальным, пусть не волнуются. – Пошлём. Аманда, ты... – В деревне беда, – наконец призналась миссис Холмс. – Если бы вдруг Шерлок оказался тогда поблизости... не могу об этом думать. Он ведь ребёнок шальной, да любопытный к тому же. Сунулся бы в пекло, или наткнулся бы на кого дороге. Аманда продолжала одной рукой прижимать Мо к себе, и не заметила, как та напряглась. – Летиция Мэйбл. Видит бог, я не любила эту женщину, но такого бы не пожелала, – миссис Холмс странно изменилась в лице. – Её нашли в её собственном саду. Повешенной на яблоне. Всё тело изуродовано, волосы намотаны на скалку. Дом и погреб взломаны, внутри всё раскурочено, ценности пропали. Берта схватилась за ворот платья, рот перекосило, на морщинистых губах застыло несказанное «Я же говорила». Энн, белее снега, тихо осела в кресле. Миссис О'Тул зычно всхрапнула. Вирджиния не сказала ничего, лишь помрачнела ещё больше. – Слава богу, Шерли был подальше от этого кошмара. Ох, детка, я, должно быть, напугала тебя своими рассказами. Пойдём поскорее наверх, мне не терпится обнять этого балбеса, а после навешать ему оплеух. Аманда убрала со лба Мо прилипшие волосы, не заметив, как он вспотел. Не заметила она и лихорадочного огня в глазах девочки, и ледяного колотья в груди. Альпы, Австрия, 20**-й год. Бывает с вами такое, когда в голове всплывает звучная фраза из песни или кинофильма, но вы никак не можете вспомнить, откуда именно она? Вы мусолите её в голове, как в пальцах, до сальных отпечатков, изводите себя в попытках вспомнить, ловите все оттенки и голоса этой фразы, но источник её всё время ускользает. С Молли Хупер такое бывает. Только вместо красивой фразы ей достался лишь горький запах пепла и дыма. Призрак его тревожил нос, но на деле в библиотеке «Эдельвейса» ничем подобным не пахло. Ассоциации беспрестанно щёлкали в мозгу, перекатывались, но никак не желали соединяться, дать хоть какие-то логические корни. Чашка болезненно стукнула по зубам, отрывая Молли от бесполезных попыток. Бессонная ночь сказывалась – движения стали рассеянными и неловкими. Хупер смотрела в обледенелое мутное окно, трещина у самой рамы походила на узор, который бывает на стекле в морозы. Изредка снаружи стучал в окно сухой стебель, корни которого медленно разъедали стену. Скупое седое утро. Снегопада нет, тихо, но на горизонте, там, где белое граничит с бурым, от ветра стелется снежная позёмка. Ледяная муть медленно, но верно ползла к замку, скрадывая вид на котловину. Лишь кое-где теперь виднелись проплешины чёрной земли, где умирала зима. «Чудо весны в горах», – вспомнились Молли сказанные когда-то Альбертом слова. Зачехлённая мебель библиотеки производила жутковатое впечатление. Хорошо, пыльная ширма отделяла стол, за которым устроились патологоанатом и детектив, и давала призрак уюта. Кирпично-коричневая ткань, изображавшая крылья бабочки, прохудилась во многих местах, но павлиний глаз в чёрно-белых ободках глядел как живой. Из-за ширмы можно было увидеть только ряд стеллажей и стремянку у полок. Под утро Шерлок швырнул на столешницу потрёпанный медицинский справочник, взметнув серый столб, и Молли ничего не оставалось, как расчистить свою половину стола для подноса. Женщина не вынесла, если бы осталась наедине с пустым замком, но Холмс на другом конце зарылся в страницы о психотропных препаратах, изредка обращаясь вслух к Джону Ватсону, и Молли чувствовала, что душа её всё равно одна. Они обосновались в библиотеке, после того как всю ночь рыскали по «Эдельвейсу» и хозяйственным пристройкам, стараясь не пропустить ни одного проклятого угла. У Молли до сих пор стоял в ушах развязный смех постояльцев, записанный на грампластинку, и фальшивый вальс, издаваемый механическим пианино. Все пятеро отдыхающих, двое владельцев курорта и дворецкий пропали посреди бала в танцевальной зале, запертой и запечатанной изнутри нетронутой восковой печатью. Но даже если случившееся с огромной натяжкой можно было бы счесть злой шуткой, то единовременное исчезновение всех живых душ в «Эдельвейсе», включая персонал: экономку, повара, администратора и прочих, – нет. Детектив с патологоанатомом обошли большую часть комнат с фонарём и отмычками, но некоторые замки не поддались, да к тому же всё проверить невозможно. Было только два варианта объяснения: либо пропавшие – очередные жертвы, либо замешаны во всём этом кошмаре. Тогда за каким треклятым чёртом было звать сюда Холмса и Хупер? Возможно, сейчас Бет, Аристарх и прочие заперлись в одной из бесконечных пыльных комнат и хохочут над ними, мечущимися в клетке курорта, как кузнечики в аквариуме. Молли некстати вспомнила о мрачном отеле «Оверлук»*, и её губы сломала нехорошая усмешка. Ничего весёлого в этой улыбке не было. Может быть, их с Шерлоком решили свести здесь с ума? По крайней мере, уморить с голоду их не собирались. В кухне было полно припасов, только они пришлись не в радость. Задремав на полчаса в библиотеке, Молли очнулась с горечью во рту. Горло опухло, лоб и переносицу неприятно пекло, в груди будто колыхался протухший студень. Верный признак, что она заболевает. Прогулка по снежному склону в одной ночной рубашке и пальто и кувырок в сугроб не прошли для неё даром. Чай казался водой, а коржи по вкусу больше походили на бумагу. «Есть надо, пусть даже этот кусок картона встанет поперёк горла», твердила себе Хупер, заедая коржи овсянкой. На обед стоит отварить овощи и сделать салат, решила она. Шерлок к своей тарелке не притронулся, хотя его порцию Молли сдобрила сливочным кремом. Некоторый интерес сыщик проявил только к кофе. Хупер задержала долгий взгляд на детективе. Под глазами очертились тени, щеки ввалились, подчёркивая и без того высоко посажёные скулы. Стало чуть больше морщин, черты казались резкими и вместе с тем припухшими. Сколько он уже не ел? А сколько не спал? Дело о Свежевателе, (в ходе которого Хупер в первый раз в жизни упала в обморок) плавно перешло в дело «Алого Эдельвейса», и патологоанатом опасалась, как бы воздержания сыщика во время расследований плавно не перешли в кому. Холмс с досадой перевернул очередную страницу, глаза впились в новый раздел. Пальцы то и дело рефлекторно тянулись к смартфону, скребли по столу, ногтем подтягивая к себе плоский гаджет, но тут же бросали – соединения с сетью не было и в помине. Длинный подбородок дёргался недовольно, горло и грудь в распахнутом вороте покрылись гусиной кожей. Сама Хупер предусмотрительно оделась теплее – длинная светло-серая юбка, плиссированная блуза с рукавом и шерстяной жилет, облегающий торс. – Флунитразепам, он же рогипнол, он же руфилин... снотворные, седативные вещества…, – бормотал Холмс, – Фенобарбитал… – взгляд на миг полыхнул, но тут же потух. – Бутират… – Бутират – также мощный афродизиак, – произнесла Молли, – Если бы это был он, то последствия ты бы ощущал даже сейчас. – Тогда тебе не стоит сидеть так близко, – холодно ответил Шерлок, не отрываясь от справочника. Хупер расплескала кипяток себе на колени, поперхнувшись солидным куском коржа. Она не рассчитывала, что Холмс её услышит – в последние двадцать минут патологоанатом вслух заметила, что она случайно испортила все его австралийские материалы по делу Свежевателя, что незадолго до трагедии в роще у неё был горячий секс с постоялицей Николь Шарп, и что она, Молли, беременна от детектива. Ватсон после рождественского пунша как-то проболтался, что Шерлок в такие периоды становится сродни королевскому гвардейцу – можно надеть на него вязаную шапку миссис Хадсон с помпонами и отослать фото Лестрейду. Фотографироваться Хупер не стала, но когда сыщик с дюжину раз рассеянно протягивал руку к сахарнице, спрашивая Джона, готов ли кофе, женщина каждый раз вкладывала в ладонь белый кубик, который с плюханием отправлялся в кружку. Интересно, сейчас он обращался к ней или к доктору? – Шерлок? Нашёл что-нибудь? Вместо ответа Холмс подцепил ладонью обложку и захлопнул справочник так, что затрещал корешок. – В конце концов, даже узнай мы, чем нас одурманили, это ведь не сильно помогло бы делу, так? Детектив исподлобья одарил Хупер тёмным взглядом. – Ты принимала что-то из посторонних рук в «Эдельвейсе»? – Я ужинала и обедала здесь и пила чай в кабинете Персиваля, – Молли на секунду задумалась. На Свечном балу она отказалась от глинтвейна, предложенного Аристархом, но... – Я приняла у Мозеса стакан молока, от него ещё сильно тянуло корицей и мускатом. Это было как раз перед приходом мужчин в танцевальную залу. Услышав о добавленных пряностях, маскирующих вкусы и запахи, Холмс нахмурился. – А от тебя пахло джином, – заметила Молли в ответ на осуждающий взгляд. – Зачем ты пил с ними джин, ты ведь никогда не пьёшь! – Почти никогда... Я должен был войти в доверие и узнать как можно больше. «И как, удачно?» – хотела поддеть женщина, но сдержалась. Кажется, или вправду в последнее время она стала язвительнее? Когда детектив и патологоанатом танцевали вчера в сонной свечной дымке, часть времени выпала из их памяти. Будто они заснули, как лошади – стоя посреди залы. За это время гости успели испариться, причём ни в одном углу, ни в одной стене в каскаде трёх комнат не нашлось даже намёка на потайной ход. Конечно, оставались ещё окна, но следов под ними не было, либо их замели, а излюбленный индикатор сыщика – пыль – Альберт тщательно убрал накануне. Хупер сама помогала дворецкому – у женщины был свой умысел, но этот козырь она пока решила попридержать. А затем многие часы Шерлок, стоя на коленях и цедя проклятия, пытался открыть очередной замок, пока Молли с единственной оплавленной свечи капала воском на его руки. Оттолкнув бесполезную книгу, Шерлок пододвинул по столу к Молли жёлтый трухлявый лист со стихотворением: – Ты сказала, что подобрала его возле трупа той постоялицы, Николь Шарп, кажется? Больше ничего примечательного там не нашлось? – Ничего. «Кроме детектива с испачканной в глине или крови рукой». – Значит, придётся отталкиваться от того, что есть. Молли замялась, комкая в кулаке плиссированную ткань: – Мне всё больше кажется, что Эббот и Персиваль не нуждались ни в каком расследовании, что бы здесь на самом деле ни происходило. «Эдельвейсу» нужны были мы, вот только зачем? – Предположения убивают логику, – Шерлок вздёрнул одну бровь. Последняя фраза Мо пришлась ему по вкусу примерно так же, как боль в гнилом коренном зубе. Пальцы Хупер сильнее впились в подол: - Тогда я слушаю твои версии. Давай, как в «Улике». По-твоему, кто, чем и где совершил убийство?* Лоб сыщика мгновенно разгладился. Холмс вскочил с места так резко, что звонко вздрогнули тарелки. – Молли, ты поразительна! – Шерлок говорил серьёзно, в противовес последней пропитанной ядом реплике Хупер. – Эм. Спасибо. Продолжай. - Иногда случайные фразы, не озарённые смыслом, способны нести озарение другим. – Что? Но детектив уже бросился к одному из стеллажей, схватил с полки небольшую плоскую коробку и вытряхнул её содержимое на стол. Поблекшие разрисованные карточки посыпались пыльным дождём. Молли едва успела отодвинуть блюдо с коржами, овсянке повезло меньше – несколько карточек завязло в серо-жёлтой массе. Патологоанатом подцепила одну, счистив пальцем склизкие хлопья – на краях её виднелись неровные полукруглые следы мышиных зубов, на самой карточке изображалась молодая девушка в шляпе и подпись «мисс Скарлет». На двух других, веером торчащих из тарелки, виднелись нарисованные нож и гаечный ключ. – «Улика», серьёзно? – Молли вскинула бровь, совсем как сыщик. – Чем нам поможет настольная игра? – Примитивная система «убийца, орудие, место преступления» иногда бывает полезной при большом объёме информации – помогает систематизировать. Итак, больше у нас нет заказчиков – никаких заведомо доверенных лиц, – Шерлок жёстко взмахнул прямой ладонью, будто отодвинул в сторону мусор. – Никаких легенд, никаких сенсаций, никакой информации на веру. Только независимые факты. У нас новое дело – наше с тобой дело, дело двоих в пустом замке. Холмс поднёс сложенные ладони к лицу, но не в расслабленном жесте, слегка касаясь губ и носа, а жестко упираясь концами пальцев в подбородок. Ладони будто оледенели, смёрзлись – костяшки не гнутся. Впадины на щеках стали чётче, мутное стекло подкрашивало их в синий. Под тонкой кожей на открытом горле сильнее застучал голубоватый сосуд. – Начнём с Мест событий. Горнолыжный курорт «Алый Эдельвейс», располагается в здании замка австрийского дворянина, среди местного населения известен также как Костяной замок. Семнадцать лет назад был приобретён у разорившегося владельца англичанином Крейвеном Эбботом и переоборудован в горнолыжную базу. Данные о том, что Крейвен Эббот является родственником вышеупомянутого дворянина, НЕ ПОДТВЕРЖДЕНЫ. Сезон работы курорта С ОКТЯБРЯ ПО АПРЕЛЬ. Сам замок включает в себя центральное «тело», четыре башни и западную пристройку. Прилежащая к курорту территория вмещает парковку, гараж, начало спусков для лыжников и сноубордистов и рощу на восточной стороне. Окружение составляют склоны и древесные рощи и стоянка подъёмника. – Первая же встреча с Эбботом обернулась враньём, – горько заметила Молли. – Шерлок, а когда ты успел узнать о покупке замка? – Звонил вчера Лестрейду. Пока сигнал связи ещё был. Выяснил кое-что о постояльцах, о персонале и о самом замке. Плюс мой собственный анализ и твои сводки. Мы отвлеклись. Детектив сгрёб и выложил перед собой шесть изгрызенных карточек с видами комнат: – «Тело» замка, где располагаются номера, кабинеты владельцев, кухня, кладовая, котельная, холл, гостиная, бильярдная, малая обеденная, большая обеденная, танцевальная и оркестровая залы. Четыре этажа и подвал. ЖИЛЫХ номеров ТРИ (включая твой, Молли), остальные в «зачехлённом» состоянии. Кухня и кладовая (путь указан Николь Шарп) с более чем достаточным количеством съестных запасов. По предварительным анализам яд или галлюциногены в продуктах отсутствуют. Исключение: перепроверить чайную заварку, давшую подозрительную реакцию. (Хупер поспешно отставила чашку). Малая обеденная, танцевальная и оркестровая залы – место последнего пребывания большинства лиц в «Эдельвейсе» – потайных ходов не имеет. Котельная работает исправно (положительно, с одной стороны, но странно и крайне опасно, с другой, в виду отсутствия персонала). Западная пристройка между башнями и часть юго-западной башни выполняют функции хозяйственных помещений. ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ ПРИОСТАНОВЛЕНО. Лыжный склад ЗАПЕРТ. Остальная часть юго-западной башни и северо-западная башни пустуют и заброшены. Прилегающий гараж ПУСТ. Ни грузовика курорта, ни частных автомобилей. Юго-восточная и северо-восточная башни по предварительным данным пустуют. ПРОВЕРИТЬ. Роща у восточного крыла, где было обнаружено тело Николь Шарп, вмещает поляну с горячим минеральным источником (заметил, когда только прибыл на территорию «Эдельвейса»). ПРОВЕРИТЬ. Парковка, располагающая за рощей, по предварительным данным пустует. Спуски ЗАКРЫТЫ. Касса подъёмника ЗАКРЫТА. Близлежащие окрестности. ПРОВЕРИТЬ. Что из всего следует? – Что курорт сейчас закрыт, – мрачно констатировала Молли. – Все вокруг твердили мне про «не сезон», даже официантка в кафе. Выходит, никаких постояльцев сейчас уже быть не могло. Шерлок, неужели весь спектакль был затеян именно для нас? А цель – запереть в замке с неизвестными тёмными намерениями? – Утешься тем, что нам пока что не желают смерти от голода и холода. Шерлок перешёл к другому набору карт, а Мо сделала мысленную пометку. «Северо-восточная башня по факту место кровавой бани, где хранятся ощипанные трупы и перья лебедей и других крупных птиц». Хупер не смогла бы внятно сформулировать, что заставило её умолчать о находке в башне, об истинной личности Николь и о скандальной статье о детективе. Возможно, потому что Шерлок был на месте убийства Николь, видел её лицо и весьма вероятно узнал, однако ни словом об этом не обмолвился. К тому же сыщик солгал ей об Австралии и своём приезде в «Эдельвейс». С какой стати Молли должна быть с ним откровенна? Хупер чувствовала раздражение из-за того, что ей морочили голову, а должна бы ещё и испытывать страх, ведь рядом Шерлок, у которого были все причины желать зла журналистке и имелось превосходное алиби в глазах других. – Теперь следуют действующие Лица, – Шерлок встряхнул головой, несколько колец челки нависли над правой бровью. Белый лоб, переходящий в косой пробор на левой стороне, казался ещё более высоким и выпуклым. – Крейвен Николас Эббот, владелец горнолыжного курорта «Алый Эдельвейс». Личность ПОДТВЕРЖДЕНА. Постоянно проживает в Австрии и временами в «Эдельвейсе». Не женат, сведений о детях нет, имеет постоянную любовницу со склонностью к BDSM. Материальное положение меняется в зависимости от дел курорта, на данный момент стабильное. Курильщик, предпочитает сигары марки «Cohiba Behike». Увлечения: казино, покер-клубы. Особые детали (чёрт их подери!): знал о том факте, что мы с тобой были знакомы в детстве; кроме того, информация о его личности есть только за последние несколько лет, никаких подробных данных о родственниках или более ранних периодах жизни. Местоположение на данный момент НЕИЗВЕСТНО. Энтони Персиваль, совладелец и управляющий горнолыжного курорта «Алый Эдельвейс» в течение последних девяти лет. В сезон работы курорта проживает в «Эдельвейсе», также содержит дом в Лондоне и апартаменты на юге Франции. Увлечения: автомобили, скачки. Холост, предпочтения – гомосексуальные. Имеет постоянного сожителя, однако на данный момент отношения натянутые. Особые детали: скрывает свою ориентацию от компаньона. Местоположение на данный момент НЕИЗВЕСТНО. Холмс умолк на мгновение, в треугольнике ладоней виднелся замерший кадык. В мутном свете углубились морщины на лбу. – Эббот не показался тебе знакомым? Молли слегка опешила от подобного вопроса. Она припомнила жест, с которым Эббот отбросил спичку в снег, его раздвоенный подбородок и другие черты. Что-то зудело в памяти, но очень глухо. Потом Хупер припомнила его дородную фигуру, тяжёлую челюсть, лощёные руки, и воспоминание истаяло, как дым. – Нет, – ответила она Холмсу. – Ладно. Далее. Николь Шарп, профессия не установлена, личность не подтверждена... Придётся опираться на субъективную информацию, что поделать. Пометить файл как черновик. - Спасибо, Шерлок, что оценил мой вклад. - Хм, не припомню раньше этого язвительного тона. Складка у губ тебе не идёт, с ней рот жестковат. Что мы имеем. Цвет волос и ресниц и тип кожи к загару не располагают, оттенок бледный, характерен для севера Европы. Акцент – Франция с лондонским налётом. В наличии грубые навыки дедукции или умение им подражать (ваше первое столкновение, её анализ). Умение разговорить собеседника при минимуме сообщенной информации о себе (ваш разговор на кухне). Претензия на художественность и безупречная способность лгать (мнимая легенда о замке). Вывод? – Она репортёр? – с ходу высказалась Молли. – Возможно. Либо... – Журналист, – произнесли хором. Это было бы трогательно, если бы оба в тот момент не врали. Молли дала шанс Шерлоку, подробно описав внешность и повадки мнимой Николь Шарп, однако тот ничем не показал, что знает её. – Итак, Николь Шарп, личность НЕ ПОДТВЕРЖДЕНА, профессия, предположительно, журналист. Проживает в Лондоне, уроженка Франции. Особые детали: пользование служебным лифтом «Эдельвейса». УБИТА, предположительно задушена, тело было выставлено на показ в Восточной роще. Местоположение тела не данный момент неизвестно. Неизвестно также, оповещена ли местная полиция и родственники убитой. Далее. Элизабет Бичер, известная как Бет Бичер, писатель-мистик. Личность подтверждена. Судя по въевшейся в отвороты манжет грязи проживает в Южном Сассексе. Разведена, детей не имеет, недавно выгнала третьего, нет, четвёртого сожителя – умышленно повреждённый смартфон и пустующая рамка в бумажнике. Состояла в недавней физической близости с Аристархом Хадзисом. Сексуальные предпочтения классические. Материальное состояние более чем удовлетворительное. Подъём стопы и характер походки говорят о бывшем профессиональном увлечении ирландскими танцами, правая рука – о навыках огневой стрельбы. Имела конфликты с редакторами по поводу графичного описания убийств, долгое время воспринималась читательской публикой как мужчина из-за особого «рубленного» стиля. Местоположение на данный момент НЕИЗВЕСТНО. ( – Шерлок, уму непостижимо, когда ты успел всё это выяснить? Каким образом проверил? – Лестрейд, всё те же пресловутые звонки старшему инспектору). Мойра Виннифред Дуглас, профессия не определена. Личность ПОДТВЕРЖДЕНА. Постоянного места жительства не имеет, останавливается в отелях, преимущественно за границей. Судя по характеру загара и марке помады, предпоследняя стоянка – Север Италии. Завсегдатай джаз-клубов и фестивалей. IQ, близкий к уровню механического пианино. Материальное положение нестабильное. Имеет двух детей, находящихся на попечении матери в Манчестере. В браке не состояла, предпочтения – бисексуальные. Страдает вымышленной мигренью (таблетки в несессере) и настоящей начальной стадией катаракты (очки и капли на дне чемодана). В 2012 году фигурировала в лондонских полицейских сводках, как «считавшаяся ошибочно пропавшей во время пожара в клубе «Фаэтон» – нашли два дня спустя спящей на пустующей прогулочной яхте для туристов. Особые детали: абсолютный музыкальный слух (установлено) и навыки игры на флейте (не подтверждено). Местоположение на данный момент НЕИЗВЕСТНО. Аристарх Хадзис, скульптор-абстракционист. Личность ПОДТВЕРЖДЕНА. Проживает в Лондоне и в сезон на Кипре. Дважды разведён, детей не имеет. Сексуальные предпочтения традиционные. Состоял в недавней физической близости с Бет Бичер. Лечился (по-видимому, успешно) от эректильной дисфункции и (безуспешно) от алкогольной зависимости. Латентный алкоголизм. Материальное положение стабильное. Конфликтов с властями не имел. Особые детали: Лестрейд утверждает, что видел его работы в «Хикмане» (однако, цитирую, «не понял ни черта»). Местоположение на данный момент НЕИЗВЕСТНО. Каждый блок информации Шерлок сопровождал жестом, будто брал из воздуха карту. Пальцы тянулись, перебирали невидимую колоду, словно струны виолончели. А затем наносили штрих за штрихом, составляя портрет очередного подозреваемого. – Август Мозес, врач-онколог, доктор медицинских наук, сочетает врачебную практику с исследовательской деятельностью. Личность ПОДТВЕРЖДЕНА. Женат на коллеге, воспитывает приёмную дочь, единственный родной сын погиб в раннем детстве. Директор Научного центра при Университете в Мюнхене, проживает там же. ( – Шерлок, он не похож на директора – у руководителей особый склад характера – дипломатичный и требовательный. – Занял пост три месяца назад, когда жена ушла на повышение). Сексуальные предпочтения – зависят от предпочтений супруги. Материальное положение стабильное, состояние здоровья удовлетворительное, вредных зависимостей не имеет. Конфликтов с властями не имел. Особые детали: разработал и впервые применил на практике новый вид иммунотерапии рака лёгкого, что вызвало споры и нападки со стороны средств массовой информации, однако метод был одобрен и успешно применяется. (Шерлок, добавь в файл Мозеса, что он знал мою тётю Вирджинию). Особые детали: слышал о хирурге Вирджинии Хупер и её исчезновении, предположительно был знаком (не доказано). Местоположение на данный момент НЕИЗВЕСТНО. Освальд Чивли, профессор математики в Корнельском Университете. Личность ПОДТВЕРЖДЕНА. Проживает в США. Вдовец, детей не имеет. Сексуальные предпочтения традиционные. Материальное положение более чем удовлетворительное. Увлечения: виндсёрфинг, горные лыжи, клуб политических дебатов, опера, компьютерное программирование. Три года назад успешно перенёс операцию по удалению рака яичка. Курильщик, предпочитает трубку. Имел конфликт по поводу авторских прав на монографию с одним из своих студентов (дело едва не дошло до суда), однако впоследствии отступился. Особые детали: восемь лет назад, после смерти жены, неожиданно оставил преподавательскую деятельность и членские места во всех клубах, восстановившись только через полгода. Местоположение на данный момент НЕИЗВЕСТНО. Что объединяет этих лжепостояльцев курорта? Все принадлежат к сфере интеллигенции – науки либо искусства, материально обеспечены и добились немалого успеха (за исключением, возможно, Мойры). В отличие от недалёких владельцев «Эдельвейса» круг интересов не ограничивается азартными играми и сексом. Территориально – все из Европы (за исключением американца Чивли). Есть что добавить, Молли? – Ну, все они незаурядные, творческие личности, изобретатели, новаторы, судя по твоему рассказу, но... довольно одинокие люди. Только у Мозеса есть супруга, но с его родным ребёнком случилась трагедия. А ещё, помимо профессии, у Бет и Чивли много колоритных увлечений. – Именно. Однако, кроме профессора математики, никто больше не увлекается горнолыжным спортом. Вкупе с тем, что для них не было подготовлено номеров в «Эдельвейсе», о чём это говорит? – Все пятеро прибыли в горы лишь на один день, чтобы... увидеться с нами? У меня голова идёт кругом, Шерлок. Звучит как горячечный бред. – Теперь персонал курорта. Альберт Лоури, дворецкий «Алого Эдельвейса» в будущность его дворянским замком в течение пятнадцати лет и впоследствии администратор курорта в течение семнадцати лет. Личность ПОДТВЕРЖДЕНА. В сезон работы курорта проживает в «Эдельвейсе», также содержит дом с земельным участком в Фюгене. Женат на австрийке, двое детей, пятеро внуков. Страдает болезнью сердца и также суставов (информация недостаточная). Вредных зависимостей не имеет, конфликтов с властями не возникало. Увлечения: история замка, в котором размещается курорт; семейные сеансы спиритизма, игра на пианино (сомнительно, учитывая последние события). Особые детали: по происхождению англичанин, свободно владеет немецким и французским языками. Местоположение на данный момент НЕИЗВЕСТНО. – Фелиция, экономка «Алого Эдельвейса» и исполняющая работу на кухне, личность не установлена. Страдает лишним весом и длинным языком. По первичным данным действительно работает на кухне курорта. Дополнительная информация отсутствует. Местоположение на данный момент НЕИЗВЕСТНО. – Помощник повара в «Алом Эдельвейсе», личность не установлена. Предположительно страдает мигренью и кашлем. Дополнительная информация отсутствует. Местоположение на данный момент НЕИЗВЕСТНО. – Шофёр грузовика, принадлежащего «Эдельвейсу», личность не установлена. Также как и экономка, страдает длинным языком. Особые детали: упоминал исчезновение некоего молодого человека и историю с «оборотнями». Дополнительная информация отсутствует. Местоположение на данный момент НЕИЗВЕСТНО. – Остальной персонал «Алого Эдельвейса»: мальчик с чемоданом, жена шофёра, двое рабочих, снимавших тело Николь Шарп и некий Джек, ведающий продуктами. Личности не установлены. Дополнительная информация отсутствует. Местоположение на данный момент НЕИЗВЕСТНО. Холмс перевёл дыхание, прихватил со стола кружку с остывшим кофе, поболтал серебряной ложкой, позвякивая, и щедро отхлебнул. Замер с полным ртом – взгляду, уплывшему в Чертоги, сразу вернулась осмысленность. Всё же сглотнув, Шерлок поспешно отставил кружку. Молли смущённо наклонила голову, пряча улыбку. По правде говоря, у неё самой голова шла кругом от обилия информации. Чтобы усилия сыщика не пропали зря, Молли уже давно включила диктофон на своём смартфоне. – Хм, так, – Холмс прокашлялся, всё ещё косясь на кофе, – осталось третье звено – Детали и Факты. Во-первых, Труп молодого белого мужчины, доставленный в Бартс наёмными рабочими, вместе с Крейвеном Эбботом. Имя Фрэнк Монтгомери, упоминаемое Эбботом и Николь Шарп, личность НЕ подтверждена. Заявление в полицию по поводу исчезновения или гибели не найдено. Экспертиза (Молли, твой черёд). – Эм… Смерть наступила приблизительно за десять часов до доставки тела в морг Бартса, причина – сердечный приступ. Кожа и мышцы в многочисленных колотых ранах вследствие воткнутых заточенных остовов перьев. – Сколько крови было в ранах? – Проколы были довольно чистые, и свёртывания я не заметила. Скорей всего, перья воткнули уже после смерти и, естественно, они не проросли у жертвы, как у птицы. – Характер ран на теле Николь Шарп чем-то отличался? – Ты сам разве не заметил? – Я стоял довольно далеко. – Обильное кровотечение из ранений на руках, кровь свежая. – Убийца изменил почерк? Нетипично для фанатика. Есть более специфическая информация по первому телу? – Я проверила второй твой излюбленный индикатор – пыльцу. Очень мило, что ты оставил в лаборатории свой ноутбук с поисковой программой. – Ах, вот где он был! Я-то боялся, что забыл его туалетной комнате борделя на Смит-стрит, где нашли третий труп Свежевателя. Продолжай. – Пыльца соответствует Западному Сассексу. Неподалёку находится аэропорт Гэтвик, так что ничего удивительного. – По-твоему, Эббот привёз гроб с телом в грузовом отсеке самолёта? – Гм, как-то не задумывалась над этим. Ещё под ногтями жертвы я обнаружила землю, опять же со следами пыльцы. Анализ лондонских окрестностей ничего не дал, и я расширила зону поиска... Шерлок, она с побережья, и, верней всего, из Истборна. Я только сейчас задумалась... Это ведь в Истборне мы с тобой... – ... случайно пересеклись в детстве. Спасибо, я не страдаю амнезией. Хм, ты поняла меня. Так. Во-вторых, Газета, выпуск Daily Mirror, врученная Эбботом. Содержит статьи об «Алом Эдельвейсе» под авторством некоей Элен Франсуа, о выздоровлении некоего профессора Уилксона и о пропавшей в горах директрисе. Молли, выпуск у тебя на руках? – Нет, кажется, я оставила его в самолёте. Я пыталась найти газету в кафе, но официантка так и не поняла, какой именно номер мне нужен. – В-третьих, Гостевая книга курорта, заполненная за последние девять лет, в сезон с ОКТЯБРЯ ПО АПРЕЛЬ. Отсутствуют записи о Бичер, Дуглас, Хадзисе, Чивли и Мозесе. На последней странице наличествуют лишь записи о Николь Шарп, Молли Хупер (тебе) и Шерлоке Холмсе (мне). Записи согласуются с количеством жилых номеров курорта. – И подтверждают, что в отеле не сезон, и постояльцы прибыли по нашу душу. – Верно. Ещё выводы? – Шерлок подобрался, выжидающе глядя на Молли. Он не спрашивал, а давал возможность додуматься самой. Следующие идеи Хупер выложила с живым интересом, будто на экзамене у доброго всезнающего преподавателя: – Все материалы о деле с телами в окровавленных перьях поступали только от лиц, связанных с «Эдельвейсом». Официантка кафе искренне растерялась, когда я упомянула об этом. Плюс, подозрительно свежий первый труп и пыльца… Господи, ты предполагаешь, что история с исчезновениями – подделка, а расследование – фарс?! - Возможно. Продолжим. В-четвёртых, четыре освежёванных трупа – первый найден у моста Саутворк, второй… – Гм, Шерли, это другое расследование. (Я действительно сказала Шерли?!) – Я отвлёкся. В-четвёртых, Лист из сборника стихов Мориса Карема, содержащий одно-единственное стихотворение «Облака». Обнаружен в восточной роще у тела Николь Шарп. Всё верно? Молли кивнула. «Ты называешь рыжеволосую проныру именем Николь Шарп, а я нашла лист со стихотворением, и ничего больше, в роще у тела» – Особые детали: первое издание сборника фигурировало в деле о мерроу, было выкрадено из Британской библиотеки фанатиками и передано лицам неизвестной организации. Пометка: об этом же деле упоминал Крейвен Эббот. – Первое издание? Шерлок, у нас на руках и есть страница, выдранная из оригинала. Взгляни на неё! Холмс придвинул к себе пожелтевшую ветхую страницу с рваным краем, взглянул задумчиво на строки. – Нет. Я провёл беглый анализ – странице от силы лет пять. Но кто-то тщательно пытался придать ей вид первоисточника. – И всё же я сомневаюсь… – За первое издание этого сборника был убит человек. Вспомни, Молли. Его владелец не стал бы так варварски обращаться с вещью, заполученной путём двух преступлений. Однако нам недвусмысленно хотят напомнить, с кем мы имеем дело, – Шерлок встряхнул листом и протянул его Хупер. – Скажи, что ты об этом думаешь. Литературный анализ не мой конёк – слишком много неопределённостей. Хупер прочла вслух: «Другие верят в бога, Он верил в облака, И все в округе строго Бранили чудака, И верой непристойной Друзей он огорчал, А он им со спокойной Улыбкой отвечал: «Садовник в розу верит, А роза в мотылька, Волна морская в берег, А я вот – в облака» Отложив листок, Молли наклонила голову на бок и произнесла, глядя на простор за обледенелым окном: – Я думала о нём с тех пор, как побывала в кафе в Фюгене. Это стихотворение… по-моему, оно говорит об относительности истины и веры. А ещё об уважении к чужой точке зрения. К примеру, ты можешь верить в теорию Дарвина, чёрные дыры или телекинез, или не верить – на истинное положение дел твоя вера не повлияет. Но каждый имеет право на своё мировоззрение, в его мире существуют его личные истины: у садовника – роза, у розы – мотылёк. Однако все эти мирки тоже относительны, они крутятся в огромном пространстве без границ. Поэтому не стоит говорить «я абсолютно прав, а остальные глупцы», лучше «Я верю в одно, но не отрицаю и существование другого». В конце концов, нет на свете нерушимых истин, всё вокруг не познано до конца. Раньше считалось, что земля стоит на слонах и черепахе, а теперь открывают всё новые звёздные системы. Ультразвук и инфракрасный свет мы не даже близко не распознаём, а для некоторых животных это ежедневная истина. Множество мыслей копошилось у Молли в голове, и ей казалось, что высказала она их глупо и криво. Шерлок же вновь уставился в окна Чертогов, светлые зелёные глаза в утреннем свете смотрели мимо поверх её головы и вбок, в какую-то возбуждающую только его даль. Слышал ли он сейчас хоть слово? Внезапно брови его удивлённо приподнялись, рот приоткрылся в намёке на улыбку. – Конечно же! – Холмс залпом выпил остывший кофе, забыв о двенадцати кубиках сахара в нём, вскочил из-за стола, пронёсся через всю библиотеку и хлопнул дверью. Чтобы через пару секунд вернуться, показав из-за дубовой створки кудлатую голову: – Жду тебя на крыльце через пятнадцать минут. Отправляемся к Восточному крылу. Нужно заполнить пробелы. Оживление, едва проснувшееся в Молли, потухло, как свечка на сквозняке. Съеденный завтрак подступил к горлу.

***

Метель весной – даже в Лондоне, с его погодными капризами, Хупер не могла бы встретиться с подобным. Было в этом позднем снеге нечто невразумительное и бестолковое. Сквозь высокие окна коридора патологоанатом наблюдала, как вдалеке всплески зелени покрываются белым налётом. Представляла, как спёкшиеся снежинки оседают на тугих свежих цветах, на узловатых ветвях с взбухшими почками, в которых уже шумят соки. Тучи, не свинцовые, а молочно-серые, уже успели подползти к замку, грозя принести снегопад. Вдобавок ко всему этому, словно пьяное, светило косое утреннее солнце, рассеянно пробиваясь сквозь дымку. Хупер направлялась к главному выходу, предварительно одевшись потеплее в своём номере. На женщине по-прежнему была юбка – кружевной подол выглядывал теперь из-под пальто, а горло укрывал воротник свитера. Молли на минуту задержалась у окна и тут заметила рядом с ним в прозрачном файле на стене картину. Поблекшая, полуосыпавшаяся пастель. Вроде бы ничего особенного. Лампа-ночник, разбитая чашка, из которой на стену выползла коричневая моль-павлиноглазка, и выскальзывающий из разлома большой персиковый цветок. Хупер поднесла палец, чтобы смахнуть с листа мокрицу, и вдруг её дёрнуло так, будто она обрезалась о разбитый фарфор. Молли увидела свой собственный палец – то, как он давным-давно размазывал световые потёки на полироли нарисованной столешницы, как ластик снова и снова стирал узор на чашке чуть не до дыр, и, в конце концов фарфор оставили чистым. Эта моль, вырезанная из энциклопедии – сколько времени на неё ухлопалось! Лампа была настоящей, а вот цветок – и не цветок вовсе, а скомканная шёлковая тряпица. Молли шарахнулась в сторону. Виски ломило, лоб горел, воспоминания пульсировали в черепной коробке почти с болью. Хупер не призналась детективу, но её не отпускало с тех самых пор, как она увидела сыщика с красной рукой и окровавленных несчастных птиц в башне. Вначале сон про склизкие ягоды и убитую старуху. Потом Эббот, отшвырнувший горящую спичку в снег. Запах сигаретного дыма, горчащий в носу. А теперь и картина. Молли не бралась за карандаш или мел лет сто, но это... боже, это действительно её картина! Было в ней нечто интимное, родное, ни с чем не спутаешь. Женщина зажмурилась, растёрла веки до белых кругов, въехала пальцами в волосы. Все эти образы сыпались на неё – бесполезные подсказки, несчастные крохи, перемолотые в больном мозгу, уходящие в пустоту её памяти. Хупер знала, что в её памяти была только одна дыра, да что толку? – Молли, ты идёшь? Окрик подействовал сродни пощечине. Молли рванулась к парадным дверям, оглядываясь на картину. До зуда хотелось содрать её с чужой стены и бережливо сунуть за пазуху, но детектив вновь поторопил её. Холмс стоял к ней спиной, коротко затягиваясь и стряхивая пепел на камень крыльца. Неизменные пальто и шарф, напряжённые плечи, голова гордо вскинута. – Ты снова начал курить? – Всего одну. Холмс напоследок затянулся, подрагивающие пальцы коснулись порозовевшего на холоде носогубного треугольника. Опустил руку и нехотя выпустил окурок, дав упасть на снег. Метель подобралась к замку с юга, надвигаясь подобно полосе тумана. Редкие слипшиеся снежные хлопья таяли на щеках, оставляли быстро исчезающие мокрые пятнышки на фетровой ткани. Молли спотыкалась, увязала подошвами в земле и старом снеге, едва поспевая за Холмсом, который тянул её за руку, не обращая внимания на её сбитое дыхание. Ветер то и дело сбивал к затылку берет женщины, неприятно задувал в уши, трепал одежду обоих. Ещё в коридоре замка Молли слышала подвывания в щелях, в которых ей мерещился грудной полупьяный женский смех. Пару раз берет всё же слетел с головы, в первый раз на ещё на крыльце замка. Хупер тогда отстала, чтобы подобрать его, и незаметно прихватила окурок, дав себе слово сравнить его с тем, который нашла в башне. – Начнём осмотр с дальнего конца и будем двигаться ближе к главной подъездной дороге. Дальше всего находится северо-восточная башня. Холмс остановился и, наконец, отпустил женщину, дойдя до небольшого пригорка, на полпути к восточному крылу и лесному массиву. Несмотря на жидкий мокрый снегопад, недурно просматривались окрестности и склоны, высоко над головой терялись блестящие очертания стальных шнуров – канатная дорога. – Может быть, лучше начать с рощи? – Молли зажевала нижнюю губу, вопросительно глядя на Шерлока. – С осмотра того места, где была убита Николь? Вьюга крепчает, не нужно нам забираться далеко от главной дороги. - Ты что же, трусишь? Испугалась хлипкого ветерка? Шерлок, уже шагнувший к краю пригорка, круто обернулся вполоборота к Молли; с растрёпанными кудрями, с трепещущей одеждой на миг походя на чёрный парус в бурю. Холодная ладонь сыщика коснулась её разгорячённых пальцев. – Вперёд, в игру, мне нужна твоя помощь. Холмс почти силой потянул Хупер на себя, желтоватый пласт снега заскрипел под её меховыми полусапожками. Как же Шерлок вымотал ей душу! Жар лихорадки пульсировал внутри, скребся о рёбра и больное горло, и это любого бы взбесило. Каким вчера был с ней Шерлок, ведя её в вальсе, а на утро огонь исчез без следа, словно они знакомы еле-еле. То же случилось и после Ирландии. Она ему нужна, видите ли! Вчера, сжимая её талию, сыщик расспрашивал Хупер так настойчиво, что это больше походило на допрос. А что теперь нужно Холмсу от неё? Молли вначале упиралась, пытаясь выдернуть руку, но затем вдруг неожиданно сдалась – расслабилась и с размаху налетела на Шерлока, по инерции практически упала на ему грудь. Детектив чудом не свалился, качнулся вперёд и вниз, чтоб удержать равновесие, рука его стиснула талию Молли. Не к месту пришла мысль, насколько же Холмс её выше. Глаза детектива сверкали с досадой и возбуждением, на крепкой шее с двумя родинками у основания вздулась под тонкой кожей голубая жила. Взгляд Хупер приклеился к глубокой впадине под горлом. Ветер ли сорвал с Шерлока шарф, или Молли сама, она не смогла бы сказать. Патологоанатом сдавила пальцами предплечье сыщика, не через пальто, а непонятным образом уже пробравшись под рукав, грея и поглаживая бледную кожу. Другая ладонь скользнула на загривок, прихватывая кудри… Молли подставила лицо ветру, снегу и Шерлоку, вкус опасности и желания захлестнул её. На один кошмарный миг она решила, что ошиблась, но тут мужские губы нашли её. Кажется, ни один из них не понял, кто начал первый и почему. Их накрыло стихийно и как-то бестолково. Жар порядком путал мысли Хупер, но эйфории она не ощущала – напротив, сознание было кристальным до омерзения. На вкус Шерлок был как дым и жжёный кофе и пережаренные орехи – не слишком приятно. Мысли заполошно завертелись, как поплавок при клёве, оживились, нащупывая что-то в воспоминаниях – вот-вот выловят, только б не сорвалось. Шерлок же не спешил углублять поцелуй. Пробовал, привыкал, обводя мягкий женский рот. Комья снега оседали на лице и губах, водянистые разводы очищали, вымораживали дурные привкусы. Молли соскользнула с мужских губ на замерзшую щёку, мокро повозила приоткрытым ртом по скуле. Щека была гладкой, уютной, почти не колола и даже казалась приятной на вкус. Холмс прильнул к её шее под самым подбородком, ощутил кончиком языка горячую бьющуюся вену. Да – вот это было приятно. Молли запрокинула голову, уже не пытаясь скрыть сладкую дрожь. Вцепилась сильнее в предплечье, а другой рукой в бицепс через толстую материю пальто. Шерлок выдохнул ей куда-то в горло, тёплое дыхание заклубилось белым дымом. В голове с громким «бом» ударил гонг. Мо в счастливом ужасе распахнула глаза! Старой киноплёнкой пронеслось в голове: подростковые ключицы, бледно-розовая стройная спина и плечи в синем полумраке, только кожа и ночная тень. Морской взгляд исподлобья, мальчишечья угловатость и непосредственность. Годы, отделяющие её от детства, подтирались в памяти ластиком. Забытьё расползлось по швам, пустота отступила, разошлась рваными горелыми ошмётками, и ярко запылал образ. Её Шерли, которому от силы четырнадцать и который в беде приходит только к ней ... Подол юбки раздулся колоколом, порыв ветра швырнул в парочку пригоршню снега, и Молли восторженно ахнула, задохнулась с колотьём в груди. Руки Холмса судорожно сцепились у неё за спиной, Хупер зажмурилась, и тут на губах ей почудился ржавый привкус лежалого яблока, липкий и густой. Мо непроизвольно слизнула каплю, открыла глаза, уставаясь в низкое белое небо. Ногти женщины до крови впились в руку детектива. Сверху, закрывая собой небо, в нескольких метрах над ними парил монстр, и с его перьев на лицо Молли капала кровь. Истборн, Англия, 19**-й год. То, что приводило остальных девчонок в брезгливый ужас, юную Мо пьянило. Ник заметил это вслух, лениво развалясь на стуле в углу душной Истборнской оранжереи, захудалого и непопулярного у отдыхающих заведения. Ник забросил ногу на ногу, жирная комковатая земля с подошвы пачкала колено. Долговязый, длинноногий, в такой позе он походил на шлагбаум. В руках у мужчины был большой пухлый альбом в обложке из искусственной кожи. Каждый лист был покрыт прозрачной обложкой, чтобы пастель не осыпалась. Мо, обняв опорный столб оранжереи, ревностно следила за тем, как Ник переворачивал страницы. Первая изображала белое утро и кухонный подоконник. Струйка муравьёв сбегала с осколка фарфора. Чайная роза нежных оттенков мочила лепестки в густой заварке. На другой картине домиком лежала книга «Джейн Эйр», и по её обложке рассыпались высушенные цветы. Кирпично-красная обложка с зелёным тиснением на корешке оттеняла скрутившиеся по краям лепестки цвета слоновой кости. Из антикварного кофейника торчала чёрная свеча, и воск оставил несколько клякс на книге и развалившийся на лепестки цветах. На третьей в углу между двух облупленных стен развесилась паутина с тремя осенними листками, и в её люльке качалась анютина глазка. Несмотря на старания художницы, от картин веяло детской наивностью – чёрные контуры и чересчур яркие цвета выдавали в авторе ребёнка. Ник пролистал их со снисходительной улыбкой, но, перевернув предпоследний лист, задержался на нём. Гладь орехового стола, освещённая ночником – ослепительное пятно света сверху и слева, остальные углы же мягко скрадывает густая тень. Сервизная чашка с отколотым фрагментом, словно выпавшим молочным зубом, сквозь который видно её светло-серую изнанку. Крупная ночная моль, ползущая над ней по стене. И в самом центре опирается боком на чашку округлый персиковый цветок неизвестного сорта. Свет на полировке разливается золотом; розовые, зелёные и алые всплески просматриваются в жёлтом абажуре ночника. Цветок на столе сослепу можно принять за небрежно скомканный шарф джазовой певицы и пролитое на стойке бренди. В ушах Ника вдруг поплыл шоколадный джаз, пыльный и устаревший, как бахромчатые крылья павлиноглазки. Несмотря на тёплые тона, было в этой разбитой чашке и ночной моли что-то упадническое, что придавало картине веса, и напрочь лишало ощущения наивной романтики – Откуда ты берёшь сюжеты, девочка? – Ниоткуда. Сама придумываю. Ник подался вперёд, протянул руку и легонько тюкнул пальцем лоб Мо. – Вот эта самая головка на этих самых плечиках придумала все картины? Художница отмахнулась от его жеста, и Ник расхохотался. Мо нахмурилась. Ради этой встречи ей пришлось повторить ночной маршрут Шерли в обратном порядке, умирая от страха на отвесной стене. По мнению тёти Хупер, племяннице сейчас нездоровится, и она отлёживается в мансарде под домашним арестом, скорбя о своём поведении. Если Аманда Холмс, ослеплённая облегчением, только расцеловала Мо и в охапку утащила сына, то Вирджиния отнеслась к происшедшему с подозрением. Разворошенная постель, раскиданная одежда, сомнительные оправдания, да к тому же стащенная у тёти книга как назло раскрылась на странице о первой совместной ночи Мегги и какого-то Люка. Хорошо хоть, девочка успела припрятать картину с обнажённым Шерли, потратив несколько драгоценных минут перед завтраком. От вопросов старшей Хупер Мо пошла красными пятнами, и её ещё долго трясло после полученного выговора. Однако больше тёткиной взбучки девочку гложила другая вещь, ради которой она назначила встречу Нику посреди взбудораженного, как осиное гнездо, городка. – Зачем вы толкнули Шерли отомстить Летиции? Глядя меж сурово сдвинутых детских бровей, беглец хотел было вновь рассмеяться, но передумал. Вместо этого он откинулся обратно на стул, медленно поскрёб раздвоенный подбородок, не сводя с Мо глаз. – Что ты сделала тому молодчику, который швырнул другой твой альбом в морскую пену? Расквасила нос до кровавых соплей, верно? Мо прикусила язык и хмуро кивнула. Снова Ник ушёл от ответа, и грудь её по-прежнему вымораживал ужас, что Шерли, её Шерли превратился в чужого опасного подростка, который лжёт ей и прячет окровавленные руки. В душе творился бедлам после страшной вести, принесённой Амандой, но тогда поговорить с Шерли наедине не удалось (боже упаси выдать его перед взрослыми!), и в ближайшее время за ним будут следить не хуже, чем за сокровищами Тауэра. Единственный, кто теперь мог просветить Мо, что же, чёрт возьми, случилось в саду Мэйбл, – это беглец из Клинктона. Ник ухмыльнулся и, оттолкнувшись ладонями от сидения, всплыл со стула с грацией кота, какую трудно было ожидать при его костистой фигуре. Повёл плечами в мнимо расхлябанном жесте, игриво качнулся из стороны в сторону. – Вайолет, царство ей небесное, была девчушка с причудами. Вроде тебя. Бывало, по вечерам зароется в стёганое одеяло так, что только кончик веснушчатого носа торчит, и начнёт рассказывать мне свою любимую байку – легенду о защитном крыле. Дескать, армия белых птиц защитит её и брата от всех напастей. После смерти родителей Вайолет и Питеру пришлось туго, особенно Вайолет, ведь она старшая. Однажды к ней в комнату в особняке залетела птица – крохотная, стройная, с белым фартуком, рябыми серыми крыльями и головой, с чёрным треугольным платком на горле. Девочка всерьёз поверила, что это её горничная, недавно попавшая под автомобиль по дороге из города. С тех пор Вайолет вообразила, что её погибшие друзья преображаются в птиц и когда-нибудь дадут бой старику Хамфри. Пристрастие к опию подкрепляло в ней эту веру. Мо обхватила ладонями круглый столб и свесилась вперед, слушая Ника. Мужчина переступал с ноги, вскидывал руки, почти пританцовывал на месте. Чёрный сюртук на нём был распахнут, рубашка небрежно расстёгнута до середины груди. В Истборне настал период гроз, и в оранжерее даже днём было сумрачно. Удушливый пьяный аромат роз и жасмина витал в углу. У ног девочки свесились тяжёлые пятнистые пасти лилий, капая сладкой слюной на землю. Напротив, за ограждением порхали пурпурные мотыльки одной-единственной чахлой орхидеи. Воображение Мо дорисовало зелёных флуоресцентных светляков, которые могли бы летать тут душной тёплой ночью, и Ника, развязно танцующего среди симфонии мотыльков. – Я решил остаться на Обрыве в том волглом сарае, когда увидел огромный птичий скелет, в память о Вайолет, – гортанный высокий голос звучал по-своему мелодично. – Неужели вы поверили в её сказку? – А тебе никогда не хотелось иметь защитников, которые не позволили бы хулиганам стаптывать тебя в пыль? - Да что толку от таких желаний. Ника, казалось, ответ удовлетворил. Он наклонился над Мо, заправил прядку волос ей за ухо. Художница тут же уплыла из-под его руки, скрываясь за колонной. Внезапно в другом конце теплицы послышались шорохи и голоса. Две соседки из пансионата, медуза и блёклая дама, а с ними ещё несколько женщин с мужьями и ребятишками, прошли на аллею среди грядок. Из-за непогоды посетителей в оранжерее прибавилось, чему владельцы были до смерти рады. Впрочем, долго люди там не задержались – Берта пожаловалась на одышку, пригрозила обмороком, и пришлось компании срочно уйти. – Вы не боитесь, что вас поймают? Сейчас городок встал на уши – всё из-за ваших проделок, – Мо решила зайти со стороны. Ник повернул голову, чёрные сальные волосы наполовину занавесили лицо. – Посмотри им вслед, – мужчина указал через стекло, как по улице, вздыхая, шли женщины. – На похоронах старожила ты должна была видеть целый рой рыдающих и причитающих старух. Как думаешь, над чем они горевали? – Намекаете, что они лицемерки? – Нет, рыдали старухи вполне искренне. Только не потому, что скорбели о соседе, а потому, что знали – они следующие. Пуще старости люди боятся только собственной смерти. - А вы разве нет? Не боитесь, что вас всё-таки повесят за убийство, вздёрнут, как вы бедную Летицию, – Мо чувствовала, что Ник просто заговаривал ей зубы. – Может быть, я нашёл верное лекарство, – Ник сделал в воздухе шутливое движение, помахав пальцами, как крыльями. Мо обиженно толкнула его, коснувшись ладонью голой груди, и отступила. – Да не собирался я её убивать. Я не знал, что грымза вернётся раньше срока. Твоя бедная Летиция достала двуствольное ружьё, но Шерли пихнул её, так что дыра задымилась в крыше, а не в моем животе. Старуха вдобавок поскользнулась на липком от варенья полу и пробила себе висок углом стола. Так что не беспокойся – твой драгоценный хахаль не замарал рук. – Шерли – не мой хахаль! - Ты слишком разборчива, девочка. Всё ждёшь распрекрасного преподобного Ральфа. Лучше удовольствуйся своим кучерявым угрюмцем Рочестером*. В этот момент со стороны окна до мужчины и девочки долетела приглушённая ругань, мальчишеские шёпотки и возня: – … говорят тебе, закопать лучше всего здесь… – … а вдруг нас накроют? – … пф, да я каждую неделю сюда лазил – и ничего… давай быстрее, не то косоглазый дурень кинется искать свою собаку… – … сам виноват… кто тебя просил булыжником в неё швырять? – Уходим, – Мо, задохнувшись от волнения, рванулась было к главной аллее, но налетела на Ника, как на стену. – Не спеши, – мужчина успокаивающе дотронулся до её плеча. – Погляди повнимательнее на этих ребят. Лианы и кустарники более-менее успешно скрывали Мо и Ника, и художница отважилась взглянуть на проникших в оранжерею хулиганов. Хоть было сумрачно, она быстро узнала их: крепыш с желваками, носатый парень и голубоглазый Том. Все они были на пляже в памятный день знакомства Шерли и Мо, роковой для её творчества. – Уйдём отсюда, – попросила Хупер, но Ник не шелохнулся. – Не для того я просидел в этой парилке полдня, чтобы всё бросить или прятаться за лютиками. – Это орхидеи. – Правда? Всё равно. Держи свой альбом. Мужчина сунул альбом в руки художнице, тот приоткрылся, и на последнем листе показалось изображение обнажённого Шерли. – О, выходит, моя нотация была излишней, – осклабился он. - Замолчите, – девочка залилась пунцом. – Шерли – мой товарищ, он мне как брат… – Глупости. Я своего брата терпеть не могу, и уж точно не стал бы рисовать этого борова нагим. – Что нам теперь делать? – Мо покосилась на компанию мальчишек, копающихся в земле под лимонным деревом. Краем глаза она заметила бедное животное, и, кажется, оно ещё шевелилось. Застарелая нутряная злость внезапно всколыхнулась в девочке, отдалась горячей волной в пальцах, засвербела в груди. Ник наклонился, достал из-под стула две тяжелые цепи, принесённые из ангара, и одну протянул Мо. – Хочешь написать свою лучшую картину, девочка? Я помогу. Край пунцовых девичьих губ медленно поплыл вверх в предвкушающей улыбке. _______________________________________________________________________ Примечания автора: * «Поющие в терновнике» - знаменитая семейная сага австралийской писательницы Колин Маккалоу, опубликованная в 1977 году. * «Оверлук» - отель, главное место действий известного романа «Сияние» американского писателя Стивена Кинга, написанный в жанрах психологического ужаса и готической литературы. *Улика (англ. Cluedo) – популярная настольная игра для трёх-шести человек, в ходе которой имитируется расследование убийства. *Эдвард Рочестер – один из главных персонажей знаменитого романа «Джейн Эйр» английской писательницы Шарлотты Бронте.