Птица Смерти

Восточный Суссекс, Англия, 19**-й год. – Удовольствие от убийства заключается не в той психологической чуши, которую обычно несут шаблонные злодеи. Это вовсе не желание явить миру истинную красоту потрохов жертвы или, скажем, превращение людей в вещи. Всё проще и очевидней, всё лежит на поверхности. Наслаждение заключается в самой сути убийства. Монтгомери откинулся на спинку белого уличного кресла, жмурясь от солнца, скользя пальцем по краю фужера. Маленькая брюнетка слушала его, разинув рот, только что мух не глотала. Ушки торчком, распахнутые ресницы дрожат, как крылья бабочки на ветру. Полосатое морское платье Вайолет развевалось и хлопало на ветру, как флаг Франции, мечты юности Монтгомери. – Ощущать в руках чью-то жизнь, тёплую, бьющуюся, полностью зависимую от тебя, нечто. Стоит сжать, и захрустит. Смаковать власть над чужой жизнью – вот это я понимаю, мотив. Вытянув перед собой руку, Монти обхватил ладонью невидимый предмет, словно крепко сжал чьё-то горло. Подперев щеки кулачками, Вайолет упёрлась локтями в стол и уставилась на дядю. Монти поклялся бы, что девочка не понимает всего, но всё равно слушает из любопытства. – Перестань, – проворчала Аделаида Хэвишем, устраиваясь поудобнее в кресле-качалке. – Нечего детям голову морочить. Мать всегда бранила Монти за «неподобающие» разговоры в присутствии её внуков – к счастью, старуха была глуховата, и часто дремала посреди дня. Принесли десерт. Второй завтрак на улице летом стал своеобразной традицией в Хэвишем-холле и пришёлся всем обитателям по вкусу. Вайолет набросилась на мороженое с дробленым арахисом и карамелью, делясь кусочками орехов с воробьями, вечно шустрящими на лужайке особняка. Иногда от щедрой руки племянницы перепадало и Монтгомери, словно верному псу. Тот только смеялся и принимал угощение. Аделаида не спеша поглощала свой пудинг, а Монтгомери к своей порции не притронулся – не хотелось. Мужчина пребывал в приятном раскумаренном состоянии, и дело не в шампанском – выпил-то на два пальца. Даже в фужере ещё осталось. Мать только качала головой – ланч, а у него уже бутылка под столом припрятана. Золотистая жидкость в фужере переливалась на солнце. Озорные пузырьки отражались в жадных любопытных глазах Вайолет. Девочка потянулась к фужеру, но Аделаида хлопнула её по руке. Мужчина заметил, какое горе отразилось при этом на детском личике. Нет, не годится! Когда старуха зазевалась, Монтгомери заговорщицки подмигнул племяннице, положил пальцы на стеклянное дно фужера и придвинул его к ней. Вайолет схватила фужер обеими руками и с удовольствием попробовала запретный напиток. Честное слово, усмехнулся Монти, как будто не шампанское, а мёд пьёт. «Клубника, вишня и весенний поцелуй ангела, Моё летнее вино и вправду сделано из всего этого. Сними свои серебряные шпоры, и помоги мне скоротать время И я дам тебе летнего вина»* – напевал под нос мужчина, улёгшись после завтрака на траву лужайки. Монтгомери всегда вспоминал эту песню о вероломной красавице-воровке, когда просыпался от слепящих солнечных лучей и спросонок не мог отыскать свои ботинки. Вайолет возилась рядом на газоне – упражнялась в церемонии чаепития, как и положено будущей хозяйке Хэвишем-холла. Коктейли из цветной акварели с крыльями стрекоз вместо зонтиков уже расставлены – хорошо хоть, на этот раз девочка не настаивает, чтобы Монти их выпил. Вайолет тем временем накрыла полотенцем два фарфоровых чайника, чтобы сохранить тепло, и принялась просеивать сквозь сито «сладкую озёрную соль» – мелкий песок с берега озера на территории особняка. Вайолет рассуждала так – море солёное, и соль в нём такая же, а их озеро пресное, значит и соль там сладкая. Железная логика, считал Монти, не поспоришь. Просеяв песок, Вайолет осторожно приподняла нагревшуюся крышку одного из чайников и со знанием дела стала, приговаривая, сыпать в него ингредиенты: цветы ромашки, листья мяты, мелиссы, смородины, кусочки яблока и груши, ягоды земляники, малины и клубники, лепестки шиповника, росу с тюльпанов, писк феи (Монти сильно подозревал, что очередной стрекозе не повезло), кусок облака и немного утреннего туману. Это был фирменный дневной чай Вайолет. В ночной же чай входили палочка корицы, ложка мёда, тёртый корень имбиря, лимон, звёздная крошка (Монти от души надеялся, что это не битое стекло), один клуб дыма и последний вздох, упрятанный в склянке. А его где она раздобыла? Вайолет призналась – однажды кот Аделаиды притащил в прихожую мышь. Она странно дёргалась и попискивала, и тогда Вайолет наступила на мышь ногой, а когда подняла туфлю, животное уже не двигалось. Девочка слонялась по дому в раздумьях, а потом, осенённая догадкой, что там произошло, вернулась в прихожую и собрала воздух в склянку. Получив ответ, Монтгомери вновь откинулся на траву. Аделаида дремала в кресле, а Вайолет, которой уже наскучило заваривание чая, принялась носиться за птицами. Без надзора бабки девочка позволяла себе многое, например, ощипывать цветы на клумбе, чтобы устраивать из лепестков дивные фейерверки; заливать водой муравейники; устраивать потоп на лужайке, с восторженным визгом удирая от потоков воды из садового шланга; завороженно наблюдать за пламенем больших спичек для духовки, которые подарил ей дядя; поджигать по весне сухую траву в поле и плясать около рыжей стены огня на фоне вечернего неба к ужасу случайных прохожих. Нормальные детские увлечения. Нет повода браниться. Вообще никакого. Монтгомери зевнул. Сон так и подмывал мужчину отдаться в его объятия. Сказывались весёлая ночка с друзьями и с утра пораньше партия в теннис с племянниками. Вайолет загоняла его, как борзого, и Монти почти без сил рухнул в уличное кресло – хорошо, хоть шампанское было под рукой. С тех пор, как погибли Кайл и Мина, жизнь Монтгомери проходила, словно в прошлом веке. Время в Хэвишем-холле будто остановилось, но Монти ни капли не жалел, что перебрался сюда, чтобы помогать престарелой матери заботиться об осиротевших племянниках. Верховая езда, редкие пирушки с товарищами, теннис и сон до обеда – отличная альтернатива какой-нибудь душной квартирке и бумажной волоките в погоне за деньгами. Немаловажным достоинством Хэвишем-холла была также прекрасная библиотека, довольно скромная в отношении количества, но никак ни качества книг. Изголодавшийся Монтгомери набрасывался на книги, что затягивали не хуже шампанского. Приподнявшись на локте, мужчина рассеянно наблюдал за племянницей из-под полуприкрытых век. Подруг у неё почти не было – те немногие девочки, что приходили в гости в Хэвишем-холл, уходили от Вайолет в слезах, она же непонимающе смеялась и тыкала в них пальцем, дескать, чего ревут, глупые? Надо бы ей хоть пони купить, что ли. Но Монти всё время откладывал покупку, должно быть, находясь под впечатлением от недавно прочитанных «Унесённых ветром». Вайолет, как ребёнок, не различала понятий доброго и злого. Ей было одинаково любопытно наблюдать за воробьями, клюющими орехи, и за агонизирующей стрекозой на булавке, чесать загривок коту или затоптать бьющуюся в конвульсиях мышь. Для племянницы всё в мире чётко делилось на увлекательное и скучное, полезное в её детском хозяйстве и глупое барахло. Вайолет была скора на гнев и милость, и на принятие решений. Девочка часто сердилась на брата, медлительного, зато более обстоятельного. Монти с огорчением отмечал, что у Питера было гораздо больше шансов стать мудрым, чем у его сестры – у Вайолет не хватало тонкости восприятия. Девочке порой недоставало терпения заниматься созиданием, зато из неё вышла прекрасная стихия, эффективно и не без изящества разрушающая всё вокруг. - Дядя Ник-Нак! Монтгомери встряхнулся и обернулся – стоя рядом на лужайке, ему улыбался Питер, с полотенцем на плече, каплями воды на волосах и раскрасневшимися щеками. Мальчик вместо ланча отправился купаться в озере на территории Хэвишем-холла. – Я сегодня проплыл 20 метров за раз, – похвастался мальчик. – И ещё я плыл от берега, в глубину. – Значит, так, – сказал Монти, одним ленивым, изящным движением поднимаясь на ноги. – Все олимпийские пловцы сейчас заливаются горючими слезами зависти. Да что там, сам Марк Спитц* готов удавиться, что появился такой блистательный пловец Питер Хэвишем. Мальчик на радостях зарделся ещё пуще. Монтгомери взял с плеча племянника полотенце и тщательно вытер ему голову. Дядя сам учил Питера плавать. Вначале мальчик наотрез отказывался погрузиться в воду с головой, хотя Монти раз сто показывал ему на себе, что это вовсе не страшно, и будешь при этом болтаться, как поплавок, и ни за что не утонешь. Наконец, Питер согласился просто уложить голову на воду, и для мальчика стало чудесным открытием, что он способен держаться на воде, не касаясь дна. Поначалу Питер плыл на боку, крепко сжимая губы, будто воздух рвался наружу, и зачем-то зажмуриваясь. На красном личике было написано такое усилие, будто он плыл сквозь ртуть, а не сквозь воду. Но сейчас мальчик грёб вполне уверенно, опустив в воду лишь подбородок и сосредоточенно смотря вперёд, и Монти вполне мог отпустить его одного. – Дядя Ник-Нак, а мы ведь подшутили над дядей Эрвином не до смерти, правда? – озабоченно спросил Питер, когда ему тоже принесли десерт. Монтгомери усмехнулся: – Чтобы поджарить такого борова, нужно нечто большее, чем несчастная пара спичек, поверь мне. Зато наш розыгрыш он надолго запомнит. Питер кивнул и принялся за мороженое. Идея самого розыгрыша принадлежала Монти, сценарий сочинила Вайолет, а Питер тщательно изготовил реквизит – горючую смесь и прочее. Он вообще любил изобретать и исследовать. В отличие от сестры Питер был молчуном и никогда не носился по дому с визгом в вихре битого стекла и дыма. Дети даже внешне отличались, несмотря на кровное родство – длинноногая брюнетка с алыми губами и русоволосый крепыш с тусклыми, но правильными чертами лица. Но вот любопытство было их фамильной чертой. Попытки Питера казаться взрослым порой выглядели наивно и забавно. С каким серьёзным видом он брал в рот сигару и пытался её раскурить. Видно было, что мальчишке противно, но он всё равно продолжал дело. Монтгомери ругал его, когда заставал с куревом, но вяло и без рукоприкладства. Точно также Питер пользовался и бранными словами – словно заученной формулой настоящего мужчины. Но вот некоторые дядины книги с неподобающими иллюстрациями он листал с неподдельным интересом. Какие же всё-таки забавные эти дамы без одежды на картинках! Джентльмены-то были Питеру не особо интересны – ничего нового, всё как у него самого. Мальчик не поленился выучить, как правильно называть все части тела, и любил щегольнуть своими знаниями на публике. Попустительство, конечно, думал Монтгомери. Но как откажешь сорванцам? Хорошо хоть, не добрались пока до потайного ящика, где лежит настойка – так, на чёрный день. Когда станет уж совсем невмоготу. Вообще-то сельская жизнь Монти по душе. Он не Эрвин, который воротит нос от конского навоза, и навещает мать раз год. Мало того, этот угрюмый кабан позволяет себе называть племянников испорченными, а младшего брата – растлителем малолетних. Монтгомери трясло от злости – да он ни разу в жизни пальцем не притронулся ни к Вайолет, ни к Питеру. Хотя понимал, что Эрвин, конечно же, имел в виду не это, а вседозволенность детей. В отместку Монти предоставил детворе возможность поупражняться в театральном искусстве, чтобы наглядно продемонстрировать Эрвину, что испорченные дети загибаются в канаве, а их племянники цветут и пахнут. Вайолет и Питер вообще крайне живучи, и вряд ли их эксперименты загонят их в могилу. Трюк с внезапным «воскрешением» оказался эффектен, и Эрвин, осыпая родственников проклятиями, убрался из Хэвишем-холла. И отлично. Мать, конечно, расстроилась, но без него определённо лучше. Этот изверг совершенно не умел наслаждаться жизнью, Монти же мог найти развлечение в любой ерунде. По вечерам, к примеру, когда Монтгомери бывал слаб и ленив, и пол отчего-то пошатывался у него под ногами, простое созерцание потолка в бликах от люстры невероятно веселило и увлекало его. Рядом, словно часть сладкого марева, порхала Вайолет со своими неведомыми смесями и просила у него новый ингредиент. Питер деловито разбирал сундук со своими поделками или мастерил новую рогатку. Чувствовался лёгкий запах дыма, и Монтгомери не знал, кого бранить – Вайолет, Питера, камин за неисправность или самого себя за то, что не затушил сигарету. Как-то Аделаида гостила у старинной подруги в Шотландии, и компания в Хэвишем-холле могла засиживаться до утра, благо, ничьё ворчание не могло погнать их в постель. В один из вечеров Монтгомери вышел проветриться под звёзды, что задорно кружились перед глазами. Негу его нарушало только стойкое желание сходить по нужде. Флигель оказался ближе, чем особняк, да и не нужно было подниматься по лестницам. Уже выходя из туалетной комнаты, Монти споткнулся о диван и рухнул на мягкие подушки. Немного передохнуть показалось ему хорошей идеей, и через полминуты мужчина уже храпел на весь флигель… … Огненные блики плясали на потных щеках Монтгомери, лихорадочно мечущегося перед горящим особняком. КАК?! КОГДА?! ИЗ-ЗА ЧЕГО!? ГДЕ ВАЙОЛЕТ И ПИТЕР!? Пожарные, врачи, патологоанатом, полиция, суд, первые дни заключения – всё это прошло как в горячечном тумане. Когда примерно через год заключения Монтгомери узнал о смерти матери, на смену апатии пришла ярость. Монти дал такой отпор обычным домогательствам в тюрьме, что вместе с ним в тюремный госпиталь загремели ещё пятеро заключенных. В ту же ночь в госпитале случился пожар, и только ярость Монти помогла ему каким-то чудом спастись. Всё это время в его озлобленной душе метались подозрения, что всё-таки истинный виновник. Эрвин? Да нет, у него кишка тонка. Несчастный случай? Не похоже. Местные? Вполне могли. Маленькая дикарка со склонностью устраивать бури и мальчишка, называющий вещи своими именами, были им поперёк горла. Но временами сердце противно ныло, а память наотрез отказывалась убедить Монти, что он не курил в тот вечер, и что дети тогда находились в полном сознании. Разум боялся прикоснуться к этим мыслям и отдёргивался всякий раз, словно от открытого огня. – Не все способны на убийство, мальчик, – промолвил Ник, или, вернее, Монтгомери, прикрыв на секунду глаза, и сквозь ресницы трепетали ночь и то далёкое время. – Для этого требуется определённое мужество. А из тех, кто способен стать палачом, не все получают от этого удовольствие. Посмотрим, на что тебя хватит. – Тебе-то откуда знать? – выпалил Шерли. – Сам же хвалился, что не убийца детей. Старый лес вокруг кладбища выл и трещал, небо готовилось вот-вот обрушить поток слёз на троих запоздалых путников – девочке, пришедшей на свидание к могильной плите; мальчишке, назначившему встречу, и беглому преступнику, выследившему обоих. – Детей – никогда. По крайней мере, до сего дня, – нехорошо ухмыльнулся мужчина. – Но чтобы зажарить крысу на ланч, надо вначале её убить. После меню Клинктона всё, что угодно покажется лакомством. Шерли фыркнул, продолжая кружить вокруг Монтгомери. Мужчина забавлялся, глядя на его попытки. Однако в глазах мальчишки мелькнула заинтересованность, и это вдохновило Монти продолжить светскую беседу. - Удовольствие от убийства заключается не в той заумной чуши, которую несут со страниц и телеэкранов злобные маньяки-недоростки. Всё просто и очевидно. – А в чем же? – внезапно подала голос Мо. Девочка слушала его совсем не так, как Вайолет – восторженно и бестолково распахнув перемазанный мороженым рот, а насупившись, но с озлобленным пониманием в глазах. Так гораздо интереснее. Первая молния расцвела на небе, на мгновение упёрлась в тёмные кроны, словно рука, сжатая в кулак, с вздутыми искрящимися венами. Краем глаза Монти заметил, как в голову ему стремительно несётся булыжник. Беглец всё гадал – швырнёт мальчишка камень или бросится с ним наперевес? Как выяснилось, всё-таки второе. Шерли кинулся на Монти, улучив момент, когда тот отвлёкся. Однако мужчина одним движением выбил у мальчишки из рук камень, ударом под дых заставил сложиться пополам и рукояткой ножа треснул по затылку. Шерли рухнул на мокрую траву без чувств. Мо закричала, но её заглушила громовая волна. Девчонка хотела было броситься к товарищу, но Монтгомери предусмотрительно выставил вперёд блеснувшее лезвие. Не хотелось бы и её выводить из строя, всё-таки девичий организм более хрупок. – В Клинктоне пришлось научиться драться, – объяснил зачем-то Монти. – В тюрьме, знаешь ли, не слишком тепло встречают предполагаемых убийц детей. Мужчина присел на корточки, перевернул Шерли и положил ладонь ему на шею. Пульс есть. Дышит. Отлично. – Ты хотела знать, деточка, какое наслаждение можно найти в убийстве? Власть над чужой жизнью. Чувствовать, как она трепещет в твоих руках, горячая, пульсирующая, полностью зависимая от тебя – настоящее удовольствие. Для избранных извергов. Сам я этого не испытываю, но отлично могу понять. Монтгомери взвалил на плечо бесчувственного мальчишку и, охнув, поднялся на ноги. – Тяжёлый, сволочь. Не щенок – олень. Мо преградила ему путь. Ей и камень не нужен был – на лице написано, что готова зубами и ногтями вцепиться: – Пусти его! – Хах, деточка, неужто ты пьяна успехом в оранжерее? Имей в виду – это я тебе помог. Те три молодчика, конечно, не бог весть какие противники, но одна бы ты не управилась. Мо залилась краской гнева, досады и стыда: – Я... я сбегу и приведу подмогу! – Давай, а я пока прирежу мальчишку. Не дожидаясь ответа, Монтгомери обошёл девчонку и двинулся к калитке. – Если не хочешь бросать своего хахаля, придётся тебе пойти со мной, – бросил через плечо мужчина. Мо ничего не оставалось, как уныло поплестись следом. Некоторое время оба молчали. Кроны над головами редели, а затем и вовсе пропали, и вокруг раскинулась бескрайняя шелестящая ночь. Изжелта-рыжая луна сидела низко на горизонте в решётке облаков. Совсем рядом с ней сверкали молнии, вспыхивали, словно огни маяка. Монти и Мо, оба против воли засмотрелись на луну, притягательную и зловещую одновременно – как одинокий фонарь над постоялым двором в глуши, где старушка-ведьма обогреет и накормит, а потом с таким же радушием зажарит и съест. – Я собираюсь уехать отсюда ко всем чертям, – поделился Монтгомери, остановившись на минуту передохнуть. – Неспокойно здесь стало. Но вот так просто бросить вас я не могу. Дойдём до ангара, и я всё вам обоим изложу. Мо промолчала. – Обиделась, что ли? – устало ухмыльнулся мужчина. – Представляю, какие жуткие мысли мечутся у тебя в голове, после моих-то рассказов и ваших открытий. Ну да, я соврал вам. Правдой-то особо не будешь гордиться. Я бы никогда не навредил Вайолет и Питеру. Напротив, потакал им во всём – племянники всё-таки. Это их, возможно, и сгубило. Чёрт его знает, что стало причиной пожара на самом деле, – Монти осёкся и подозрительно сглотнул. Мо изумлённо покосилась на мужчину – уж не всхлипывает ли?! Но Монтгомери уже взял себя в руки и вновь криво улыбался: – До Обрыва путь неблизкий, так что послушать мой рассказ ты успеешь, деточка... Альпы, Австрия, 20**-й год. «По окраине вдоль трасс В поздний чёрный час Прогуляйся, друг. Где раскинул крылья мост, Словно мёртвый альбатрос Заскрипит он вдруг. Там, где тайны спят, где огни горят, провода трещат, Не уйдёшь оттуда никогда. Вдоль дорог, вдоль церквей, вдоль огней, вдоль моста, Он придёт сквозь мрак, Незнакомец лихой В длинном чёрном плаще С окровавленной рукой»*. Строки этой странной песни въелись в память, как пятна крови в ткань белого халата. Молли Хупер повторяла их про себя, как заведённая, пока брела по одинокому коридору «Алого Эдельвейса» в тщетной попытке догнать Шерлока. Воспоминания не оставляли женщину в покое, обостряясь после каждого перенесённого потрясения. Молли усомнилась, не являются ли эти строчки плодом её воображения, слишком уж знакомые образы фигурировали в них. Или, наоборот, воспоминания нереальны и всего лишь навеяны песней. Всего несколько минут назад патологоанатом и сыщик с миром в сердце плескались под душем. Однако всё перевернулось с ног на голову, когда Молли заметила на брюках Шерлока точно такую же пуговицу, какую нашла в Восточной башне. Холмс, обнаружив, что за открытие совершила Молли, переменился в лице и выскочил прочь из номера, оставив женщину на растерзание подозрениям и страхам. «С каких пор Шерлок удирает вместо того, чтобы объясниться?» – негодовала Молли. В конце концов, робость и трусость ему к лицу примерно так же, как ей – замашки старого боцмана. Но даже она бы не сбежала тогда, пряча пылающие щёки. Молли казалось, что она сразу же бросилась вслед за Шерлоком, однако в коридоре уже никого не было, даже топота не доносилось. Вернее, смутный топот всё-таки звучал в ушах, но слишком уж близко, будто и вовсе внутри головы. Странное дело, коридор замка внезапно приобрёл розоватый оттенок и решил немного покачаться из стороны в сторону. Молли облокотилась о стену и дотронулась до висков, чтобы вернуть разгулявшийся разум на место. Осознала, что стоит в одной рубашке и босиком, и вряд ли ей удастся далеко уйти в таком виде. Обозлившись на себя за нерасторопность, Хупер вернулась в комнату, взялась за чемодан Шерлока и случайно перевернула. На счастье, из чемодана вывалился бордовый шелковый халат детектива. Полы его едва не волочились по ковру, когда Молли продвигалась по коридору в отельных тапочках, а подвернутые шёлковые рукава всё время норовили соскользнуть. Если бы Хупер вовремя не вспомнила, что Шерлок выскочил из комнаты босой и после душа, то ориентиров у неё бы не было никаких, кроме разве что едва уловимого шлейфа одеколона, да и тот мог ей лишь мерещиться. А так женщина приметила, что слева от порога ворс ковра влажный и примятый, и устремилась в этом направлении – благо, коридор по дороге не имел ответвлений. Спустя некоторое время, после очередного поворота Молли обнаружила, что коридор заканчивается тупиком. У женщины упало сердце. Ничего, кроме обтянутой зелёной тиснёной тканью глухой стены с зеркалом впереди, да ряда дверей из тёмно-красного дерева слева и справа. Хупер едва не врезалась в высокое зеркало на полном ходу, но вовремя заметила собственное отражение и горько ему улыбнулась. До женщины только сейчас дошла мысль, что детектив мог скрыться от неё в любом из номеров курорта. Уже отчаявшись, Молли усмотрела странную вещь – справа в зелёной стене зияла узкая длинная щель, словно... Провалиться на месте, да это была приоткрыта самая настоящая потайная дверь! Женщина поспешила к ней и обнаружила внутри лестничный пролёт. Невероятно! Выходит, в «Алом Эдельвейсе» есть потайные ходы. Сколько же ещё сюрпризов преподнесёт замок? Каменные ступени винтовой лестницы уводили вверх, а на массивном подоконнике у узкого пыльного окна, освещавшего площадку, лежала чёрная эбонитовая пепельница с помятой, наполовину выкуренной сигаретой и коробок спичек. Увядшая было надежда радостно встрепенулась. Не раздумывая, Молли устремилась вверх по таинственному лестничному пролёту, такому узкому, что если расставить руки, ладони будут скользить по стенкам. Вскоре у Хупер уже была готова снова закружиться голова из-за постоянного движения по бесконечным виткам спирали. Окна попадались всё реже, и когда под ногой внезапно не то заскрипело, не то захрустело, словно женщина наступила на панцирь гигантского жука, а правая рука провалилась в пустоту, Хупер всерьёз испугалась. Однако через пару мгновений успокоилась – чудовище под ногой оказалось всего лишь деревянным настилом, а лестничный пролёт перешёл в просторную площадку. В пыльном сером полумраке Молли открылась на редкость причудливая картина – винтовая деревянная лестница, ступени которой держались на толстых верёвках, ведущих к невыразимо высокому потолку, какой бывает только в церквях и соборах. Хуже всего, что в помещении имелось всего одно засаленное окно, и располагалось довольно низко, так что потолок терялся в полумгле. Подниматься по шаткому сооружению вслепую Хупер совершенно не хотелось, но никаких источников света под рукой не наблюдалось. Молли беспомощно оглянулась по сторонам – никаких тебе факелов, торчащих из стен, подобающих этому месту, ни даже завалящего светильника или свечи. Патологоанатом с тоской вспомнила свой смартфон, который забросила в заросли, чтобы отвлечь нападавшую на них в роще Мойру. Скрепя сердце, Молли попробовала сделать несколько шагов по лестнице. Вроде бы обойдётся без сломанной шеи. И то хлеб. Ломать себе шею сейчас она не имела никакого права. Хупер медленно и осторожно переставляла ноги, держась за верёвочные перила. Спешить уже не имело смысла. След Шерлока остыл, как та сигарета в пепельнице на окне. Молли отдавала себе отчёт, что, весьма вероятно, Шерлок сейчас скрывается в совершенно ином месте, и приоткрытая потайная дверь не имела никакого отношения к его бегству. Однако у неё имелось не так много вариантов для действий. Можно было остаться в номере и бездействовать, ожидая возвращения Шерлока, или методично проверять все комнаты подряд, или пуститься исследовать таинственную лестницу и то, к чему она приведёт. Хупер же как раз находилась в том состоянии моральной усталости, которая граничит с безрассудством. Лестница, скрипучая, огромная, шаткая, напоминала скелет доисторического животного. Слабый свет из окна вспугивал тени, силуэты реяли вокруг Молли, танцевали по стенам, словно пыльные призраки. Это было слишком красиво, чтобы напугать. Вот также реяли и дрожали подозрения в сердце Молли. Треклятая пуговица и окурок не шли у неё из головы. Как же грубо и торопливо надо было рвануть брюки, чтобы от них отлетела пуговица? А позже преспокойно курить, разбрасываясь окурками. Тошнотворные образы проплывали перед глазами, и отбиться от них было непросто. Шерлок лгал ей. Он был в Восточной башне, и, возможно, не один. Хупер неожиданно приложилась макушкой о дерево и, охнув, поскребла голову. Неужели тупик? Да быть того не может. Тут Молли вспомнилось восхождение в Восточной башне. Тогда она тоже поднималась до изнеможения, пока не ткнулась головой в люк. Может и здесь крышка люка? Молли пошарила рукой и – точно, обнаружила соответствующие щели. Некстати вспомнилось, что ожидало женщину в башне по ту сторону люка, и Хупер передёрнуло. Но делать нечего. Чтобы не оттягивать неприятный момент, Молли вдохнула и резким движением распахнула люк, благо, он оказался не заперт. Никакой кровавой бани там не оказалось. Ничего подобного, что уже успела вообразить себе Хупер. Судя по шаткой верёвочной лестнице и мрачному помещению, её окружавшему, патологоанатом ожидала увидеть что-то вроде пыльного чердака в бахроме паутины, захламлённого старыми ящиками с барахлом, сломанным роялем, трупом невесты в сундуке и, как минимум, парой-тройкой привидений. На деле же Молли на миг ослепла от холодного зимнего света, заливавшего вполне уютное помещение. Одна стена оказалась глухой, зато в противоположной, скошенной, были врезаны широкие окна. В правом углу находилась мраморная фигурная раковина, а рядом светлый кожаный диван, изрядно продавленный, пара стульев и стеклянный ромбовидный столик, на котором стоял гранёный стакан в каплях воды и обертка от шоколадной плитки. Если бы под окнами находился ряд лежаков, то помещение можно было бы принять за площадку для отдыха и созерцания горной панорамы, какие бывают в горнолыжных отелях. Глубинная часть помещения отделялась стеклянной перегородкой зеленоватого цвета. Заглянув сквозь её, Молли увидела очертания пустой барной стойки и нескольких высоких табуретов, один которых был опрокинут. Раздвижная дверь не поддавалась, но это не слишком огорчило женщину – около правой стены стекло было разбито, и сквозь проём вполне можно было влезть, не рискуя оцарапаться. В баре ничего занимательного не обнаружилось, только пылинки плотным роем танцевали в свете, взвиваясь с пола от каждого шага. Судя по всему, помещение забросили, однако кто-то тут совсем недавно обретался. Улики наводили на мысль о тайном убежище. Кто бы здесь ни прятался, Молли решила его дождаться. Устроилась в затемнённом углу, откуда можно было наблюдать за люком, и где она сама не бросалась в глаза. Минуты текли, веки то и дело норовили слипнуться, голова падала на грудь. И сновидения тут же набрасывались на Молли, словно убийцы из-за угла. Хупер вскидывалась каждый раз, встряхивалась, но её вело вновь и вновь. Сколько она уже не спала? Сутки? Или больше? Раньше это не было для Молли большой проблемой, особенно в годы учёбы и практики. Но сейчас избыток впечатлений окончательно её вымотал, и организм, уютно пригревшись в уголке, упорно пытался взять своё. – Нужно непременно упаковать все эти шоколадки, – укоризненно зашевелились в темноте седые усы. Молли смущённо улыбнулась старцу с тележкой мороженого, потому что у неё всё валится из рук, и... вскинула голову. Какие к чёрту шоколадки?! Какой старец?! Хватит спать! Продрав глаза, Хупер попыталась отогнать назойливые видения. Какое-то время прислушивалась к тому, как мышь скребётся в углу, чтобы зацепиться за реальность. Но вскоре стала изумляться, откуда в морге Бартса мыши? Дьявол. Реальность теперь опасно путалась с грёзами. Молли ловила себя на том, что шевелит пальцами, будто Альберт учит её играть на пианино; на том, что хочет объясниться с внезапно вернувшимся Шерлоком; на том, что покойная журналистка трясёт её за плечо и зовёт, да так настойчиво, будто наяву. Хупер сердито отмахнулась от видений. Довольно! Сейчас она встанет, пройдётся, и сонливость как рукой снимет. Сейчас, сейчас, только на миг прислонит голову к стеклянной перегородке и даст, наконец, глазам секундный отдых... ...Молли снилась глубокая чёрная мгла, в которую она, как в колодец, с облегчением летела. Но потом сквозь блаженную тьму проступило иное сновидение – зелёное стекло, которое слегка мерцало и дребезжало, словно кто-то смеялся с другой стороны. Расплывчатый силуэт постепенно проявлялся за стеклом. Окровавленные губы касались прозрачной поверхности, на шее вспухала вторая багровая улыбка. Голова была заломлена набок, рыжие волосы напоминали конскую гриву, спутавшуюся от ветра. Тонкая рука была опущена вдоль белого рваного платья. – Скучала по мне? – с жутким горловым присвистом произнесла журналистка. Смерть оказалась Николь к лицу. Чахоточный росчерк губ и бескровная кожа выгодно оттеняли её волосы. – Николь... Элен... Ты. Молли поднялась с пола, зелёные осколки похрустывали под ногами. Патологоанатом положила ладонь на стекло, журналистка ответила зеркальным жестом. Странно, но как остро Молли кожей ощутила холод стекла! Обнажённая рука Элен казалась покрытой тиной из-за цвета стекла, а глаза горели невозможной зеленью. Лохмотья только подчёркивали её хрупкую фигуру. Фарфоровая незнакомка, при первой же встрече показавшаяся Молли призраком. Журналистка прислонилась головой к стеклу, бросив исподлобья долгий призывный взгляд, сопровождаемый лёгким оскалом. Молли рефлекторно царапнула пальцами по стеклу, будто тщетно хотела переплести с ней пальцы. Вторая бледная рука скользнула по прозрачной перегородке, палец очертил плечо Молли, грудь, талию, бедро. Хупер вздрогнула, но не отстранилась, напротив, легла щекой на стекло, то ли желая рассмотреть видение получше, то ли просто от внезапной слабости. Мягкие губы журналистки прикоснулись к перегородке напротив её щеки, оставляя бледно-красный развод на стекле. Молли бросило в жар. Хупер спешно повернула голову, и ненароком её губы оказались совсем рядом с губами журналистки. Элен повозила приоткрытым ртом по стеклу, и Молли поймала себя на том, что потянулась за движением журналистки. - Бедняжка, – раздался надрывный стеклянный дребезг – это смеялась Элен. – У тебя в жизни так мало ласки. Как просто тебя согреть и завести! Признайся, ты ведь хотела тогда после ужина пойти ко мне в комнату, и жалеешь до сих пор, что струсила. Молли вспыхнула. Таинственный сон понемногу превращался изъедающий стыдом кошмар. Журналистка отстранилась, оставив, наконец, запотевшее стекло в покое. - Как думаешь, чьей прекрасной идеей было подарить мне это украшение? – Николь коснулась багрового шрама на шее. – Скажи честно, мне не идёт? – Что тебе нужно? – хрипло отозвалась Молли. После всего случившегося она разуверилась даже в бескорыстии призраков. – Я просто хочу выбраться отсюда. Но кто же мне позволит? Стены здесь невероятно любопытные и чуткие. Журналистка зашептала что-то ещё, и Хупер пришлось вновь прильнуть к стеклу, чтобы следить за движениями окровавленных губ. Женские лица скользили вдоль стекла, шёпот двух голосов был почти неуловим. А потом Элен поплыла вглубь помещения, в сторону люка, и постепенно скрылась в белых туманных клубах, улыбнувшись на прощание. Дверца люка при этом хлопнула так, что Хупер вздрогнула. Вздрогнула, провалиться ей, как наяву? Или не как?... Хупер огляделась вокруг. Всё то же чердачное помещение, пыльная барная стойка, опрокинутый табурет и виднеющиеся сквозь стекло раковина, столик и диван. Спит она или бодрствует? А если бодрствует, то когда успела проснуться? Хлопок люка всё ещё звенел в ушах, и Молли заподозрила, что проснулась уже давно, когда перестала падать в чёрный колодец. На миг Молли ощутила, что волосы шевелятся у корней и холодок потёк вдоль позвоночника – верные друзья приближающегося безумия. Любой трезвомыслящий человек, не признающий существование мистического, вполне мог бы умереть на месте или сойти с ума. К счастью, лазейка в запутанном мировоззрении Хупер твердила, что если она не верит в призраков, это вовсе не означает, что их не существует. Молли прошла к разлому в перегородке, перебралась на светлую половину и прошла к тому месту, где находилась Элен. Провела пальцем по стеклу – оно было слегка влажным и запотелым, остались мутно-красные разводы. А на полу в пыли остались явственные следы ног. Горько ухмыльнувшись, Молли вытерла палец о халат и твёрдым шагом направилась к люку. Истборн, Англия, 19**-й год. Голова раскалывалась страшно, словно тонкая скорлупа, беспощадно придавленная сапогом. Шерли разлепил один глаз, подавил желание взвыть и увидел перед собой два перепуганных лица Мо. Усилием воли он превратил их в одно. Керосиновая лампа на полу едва коптила, но её света оказалось достаточно, чтобы убедиться, что Мо цела и даже натужно улыбается. Лицо её раскрасили полосы света и тени, и выглядела улыбка жутковато. Шерли не стал спрашивать, где они – мальчишка и так знал. Запах моря и бряцание ржавого металла ещё раньше подсказали ему, что они с Мо сейчас в ангаре на Остром Обрыве. Мальчишка лежал на импровизированном матрасе из холщового мешка, набитого соломой и тряпками. Зрение больше не подводило, но в голове по-прежнему шумел прибой. Затылок нещадно ныл. Немного облегчила боль прохладная девичья ладонь на лбу – Мо стояла на коленях у матраса, промокшая, встрёпанная, напуганная, но всё же пыталась подбодрить друга. Шерли осознал, что и сам он весь мокрый до нитки. Выходит, шумит не у него в голове – это разгулялось небо и море снаружи. Снова проклятая гроза. «Блестящая логика, да я сегодня в ударе» – не без яда подумал Шерли. – А, очнулся. Вот и прекрасно, – раздался высокий мужской голос из глубины ангара. Шерли резко приподнялся на локте и впился взглядом в Монтгомери. Мужчина суетился около металлической печки, что служила ему столом, расставляя чашки вокруг пакета с какими-то пирожными. – Я убью тебя, – хрипло выпалил Шерли. Монти отвлёкся от своего занятия и посмотрел на мальчишку с усталой нежностью, будто отец на шаловливого сына: - Вы оба глупые и буйные, как все подростки, и в голове у вас каша. Я в некотором роде за вас ответственен. Да отпущу я вас, не дёргайтесь так. Но прежде вы должны понять, от чего отказываетесь. Я уже сказал Мо, что собираюсь убраться отсюда подальше. И я хочу, чтобы вы отправились со мной. В Хэвишем-холл. – Но там же пепелище! – Каким, интересно, местом ты читал материалы по моему делу? Где, по-твоему, моя мать жила перед смертью? Особняк сгорел не дотла, и у неё хватило сил и денег частично восстановить его. Деньги – единственная помощь, на которую у Эрвина хватило совести. Больше о нём ничего не слышно – этот гад даже имя сменил, чтобы, не дай бог, его не роднили с чумными обитателями Хэвишем-холла, – Монтгомери перевёл дух и продолжил. – Садовника я, конечно, выдумал, но всё, что я рассказывал о племянниках – правда. Уверен, даже родители, пока были живы, так с ними не возились, как я. – Почему тогда соврал нам? – Расскажи я реальную историю, и ты бы, чего доброго, сразу меня разоблачил, умник. Шерли не стал разубеждать Монти, тем более что в глубине души опасения мужчины ему польстили. – В общем, – продолжил Монтгомери, – меня всё-таки бросили в застенок, но через год я оттуда выбрался. По иронии судьбы огонь сначала отнял у меня всё, а потом подарил мне свободу. Иногда мне кажется, что моя судьба похожа на подвыпившую парижскую куртизанку. Она меняет решение так же феерично, как мужчин и модные шляпки, надаёт пощёчин, а потом внезапно осчастливит, приподняв кружевные юбки. Шерли против воли ухмыльнулся. – Вот что, ребята – миролюбиво подытожил Монти. – Съездите со мной в Хэвишем-холл, подумаете, глядишь, поумнеете. А нет – скатертью дорога. Больно мне надо с дураками возиться. Катитесь, куда хотите. Но я всё же питаю скромную надежду, что вы не такие уж идиоты, и останетесь со мной. – Поверили тебе, как же, – нахмурилась Мо. – Вот сейчас побежим. – Побежите, – кивнул Монтгомери, улыбнувшись. – Не из страха. Из любопытства. Разве ты, – мужчина воззрился на Шерли, – не спешил познать запретный вкус табака и запах девичьих волос, а? Беда в том, вы оба зациклились в своём мирке, который занимателен, не спорю, но крайне ограничен. Вот этими вот тёмными стенами, на которых гремят ржавые кандалы, – Монти развёл руки в стороны. – Не ангаром, конечно, и не Обрывом. А вашей собственной черепной коробкой. Ваши смышлёные головы помешаны на смерти, её загадках и сомнительной красоте. Вы сидите, запершись в своих мирках, лишь иногда высовывая нос, чтобы заглянуть друг к другу. А между тем есть ещё миллион занимательных вещей в мире людей. Шерли поморщился, словно глотнул уксуса, вспоминая тот мир людей вне лесных кладбищ, газетных заметок о преступлениях, лупы и скрипки. Мир, где принуждают учить географию, есть овсянку и молиться, где перебирают старое бельё и обожают макнуть твои идеи в унитаз – это, конечно, очень увлекательное место, ничего не скажешь! – Мир глупый, грубый и скучный, – фыркнул Шерли, и лицо его тогда было ничуть не менее надменно, чем у старшего брата. – Что я там забыл? – Мальчишка, – снисходительно рассмеялся Монти. – Прежде чем так уверенно утверждать, что всё вокруг суета сует и томление духа, тебе стоит раскрыть все современные и архивные преступления на свете, на основе чужого опыта совершить головокружительную кражу картины из Лувра и бежать с ней, наняться к сомалийским пиратам, пересечь все материки, перепробовать все соблазны и зависимости, побывать в Букингемском дворце на приёме у королевы, совершить прорыв в химии и криминалистике, написать собственную симфонию для скрипки, влюбиться и оказаться в итоге с разбитым сердцем, умереть и воскреснуть, одолеть непобедимого врага, сойти с ума, излечиться и подчинить себе собственный дух. Если после всего этого тебе станет скучно, я с лёгким сердцем соглашусь с тобой, но не раньше. Шерли примолк, сверля глазами Монтгомери. Мужчина рассуждал сейчас об очень интересных вещах. Хотя, конечно, говорил с ним насмешливо и одобрительно одновременно, что изрядно бесило Шерли. Мальчик привык быть сторонним наблюдателем чужих приключений, анализировать их, знать их подноготную и самые потаённые аспекты, и наивно полагал это самым увлекательным занятием на свете. Но ему и в голову не приходило, что можно самому стать участником этих самых приключений. Хотя однажды он затесался среди артистов бродячего цирка, правда, чтобы просто выяснить, кто отравил акробата, а мать потом удивила Шерли, сказав, что его не было три дня, и обнаружили его уже в соседнем городе. Так что не считается. И когда Шерли решил стать пиратом, из Темзы его довольно быстро выловили. В общем, в голову мальчишке закралось сомнение – а вдруг не все чужие взрослые – скучные болваны? До знакомства с Монтгомери, все меркли на фоне матери Шерли, написавшей «Теорию горения», старшего брата, имеющего наглость знать о людях больше него самого, и отца, не блещущего аналитическими способностями, зато самого адекватного и сердечного человека в семье. Монти же времени не терял, уже принявшись улащивать Мо: – Девочка, ты ведь не хочешь уезжать отсюда, верно? Небось, даже скандал домашним закатила, когда они приехали тебя забрать. Мо потупилась, прикусив губу. Ну да, точно устроила, решил Шерли, и от новости, что девчонка отчаянно не желала уезжать, ему стало чуть теплее, несмотря на мокрую одежду. – Только представь себе, – продолжал увещевать Монтгомери, – Хэвишем-холл – заброшенный особняк, загнивающая красота. Как раз то, что тебе нравится. Рассадник идей, которые копошатся и только и ждут, чтобы запечатлеться в мазках краски или стихотворных строчках. Вообрази: старый рояль – сгусток черноты в гостиной, балдахин в кружеве паутины, запущенный сад с множеством летающих насекомых и фамильное кладбище, где ты сможешь удовлетворять своё любопытство, сколько влезет. Сможешь стать тем, кем захочешь. Быть, кем хочешь. Быть сама себе хозяйкой. Хозяйкой Хэвишем-холла. Взвоешь, конечно, когда на твои плечики ляжет ответственность за содержание всего особняка, но потом втянешься. Когда пробуешь свободу, быстро хмелеешь – а ты её не просто пригубишь, как сейчас, а будешь хлестать из горла. Запретных тем для знаний и для действий не будет. – Нно, – запнулась Мо. Глаза её блестели, а рука, лежавшая на матрасе рядом с Шерли, подрагивала. – Как же наши родители? – Неужто боишься пропасть без них, деточка? Мо сердито помотала головой: – Ничего я не боюсь. Но им будет плохо без нас. – А вам сейчас хорошо? – неожиданно резко спросил Монти. – Вам сейчас не о них, а о себе думать надо. Они-то свою жизнь прожили. Мужчина стукнул кулаком по печке – чайные ложки, зажатые в руке, скрежетнули о ржавый металл. Отбросив их на импровизированный стол, мужчина подошёл к окну, отодвинул кусок выцветшей ткани, служившей занавеской, и поманил к себе Мо: – Глянь-ка туда, девочка. Мо поднялась с колен и неохотно приблизилась к окну с видом на виселицы и край обрыва. Что же можно рассмотреть в такой мгле, да ещё когда дождь хлещет в окна? Однако Монтгомери терпеливо ждал, не отпуская от себя Мо. Наконец, неестественно яркая вспышка озарила пустырь снаружи. Девочка, ахнув, рванулась было прочь, но Монти схватил её за руку. – Ну уж нет. Смотри на своих призраков. Вайолет верила, что вот это убережёт её и сделает счастливой. – Пусти... Миг, и на руке Монти повис Шерли, разве что зубами не вцепился. – А ну отпусти её! А не то... Мальчишка осёкся, едва бросил взгляд в окно. Силуэты, похожие на чучела, высились на пустоши, отдельные пятна дрожали, темнели или белели в неверном полумраке. Очередная молния на миг превратила ночь в день, и в расширившихся зрачках Шерли отразились огромные стервятники, больше человеческого роста, которые окружили ангар и пялились на него чёрными дырами глазниц. – Что это за пакость?! – Твои излюбленные птицы смерти, девочка. С этими словами Монтгомери внезапно резко ударил ногой по дощатой стене около окна, и та, к изумлению подростков, проломилась, образовав щербатую щель, через которую вполне мог протиснуться человек. Мужчина толкнул вперёд Мо, а затем и сам сунулся за ней, утягивая за собой и Шерли. Ледяная, воющая, промокшая насквозь ночь набросилась на троих человек, оказавшихся на краю Обрыва. – Ты врёшь, деточка, – перекрикивая бурю, обратился Монти к Хупер. – Ты не за родителей боишься, а за себя. Под крылышком у матери или тётки спокойнее и сытнее, верно? Не верь мнимой безопасности, Вайолет, – она хуже могилы. Живи своим умом. – Я не Вайолет! – отозвалась Мо, вырвавшись под оглушительный треск грома. – Ты заговариваешься. Шерли бросился на её голос и едва не рухнул, когда девчонка налетела на него с разбегу. Зачем-то наощупь нашёл её ладонь, стиснул и приготовился было бежать. Но новый невыносимый грохот заставил его резко пригнуть голову, болезненно отдался в ушах. В руках у Монти вспыхнул кровавый клуб дыма и тут же погас. – Пристрелить я вас пока не собираюсь, – объявил Монти, – поэтому в следующий раз целить буду в ногу. Но учтите, что в темноте вполне могу промахнуться. Шерли узнал беретту, которую беглец в день знакомства отдал случайно обнаружившей его Мо, чтобы та не видела в нём угрозы и не подняла шум. Сердце колотилось, глаза мальчишки засверкали, но не из-за страха или гнева, а скорее от азарта. На мгновение на Обрыве вновь стало светло, как днём. Только как днём на другой планете или в параллельной вселенной, где гангренно-сиреневое небо и мёртвый прозрачный воздух. Холмс отчётливо увидел тот самый огромный скелет птицы, который когда-то совершенно очаровал Мо, что раскинул крылья на одной виселиц, словно распятый преступник, и грозно и бездумно взирал на людей с высоты шести футов. Шерли давно разгадал, что хоть отдельные кости и были настоящие, но собирали их вместе явно человеческие руки. Однако сегодня кошмарная птица была не одинока – словно члены проклятого экипажа вокруг капитана, собрались немыслимые истуканы. Тёмные драные балахоны плясали на ветру, крупные костяные клювы птичьих черепов белели в ночи. Пространство под черепами было утыкано белыми перьями, создавая иллюзию воротника вокруг голой шеи. Пугала, словно живые, окружили подростков, и с равнодушным любопытством уставились на них, паря в воздухе. Из пустых глазниц, казалось, сгустками стекали дождь и темнота. И только спустя пару мгновений понимаешь, что тут и там из земли торчат столбы с прибитыми к ним перекладинами, и лохмотья свисают с них, а черепа просто насажены сверху вместо соломенных голов. Молния угасла, и все ослепли на несколько секунд, но в глазах уже навсегда отпечаталась увиденная картина. - Ты псих, – заключил Шерли. – Зачем ты поставил все эти чучела? Неужели, правда, для наглядности? Или чтобы запугать нас? Запутать кого-то? Или просто выделываешься? - Всего понемногу, – осклабился Монти. – У меня выдались на редкость длинные, скучные дни, когда вам вздумалось меня избегать. Шерли чувствовал, как Мо прижалась щекой к его лицу, как стучали её зубы от холода, и как она вертела головой, жадно всматриваясь в костяные лица невиданных гостей. Черепа, правда, были мельче, чем у их «предводителя». Первый испуг прошёл, и Шерли стало любопытно, где и как Монти раздобыл черепа и перья? Хотя, тут же внутренне помрачнел мальчишка, ощущая мерзкое волнение в сердце, будь это не птичьи, а собачьи черепа, ему было бы совсем не любопытно. Шерли обернулся к Монтгомери, точнее, взгляд мальчишки прикипел к его сонной артерии. – Что, всё ещё хочешь меня убить? – догадался мужчина. – Видишь ли, именно сейчас у меня другие планы. Поэтому наберись терпения. – Только не слишком тяни. Я могу и передумать, – неожиданно для себя едко отозвался Шерли. Монтгомери расхохотался, подставляя лицо дождю. На мгновение ярко вздулись, засияли артерии неба, вновь ослепляя всех троих. – Вот клоуны! – громко проворчала Мо, отступая от Шерли. Холмс обернулся к девчонке, но вместо её лица в глазах ещё стояла разветвлённая в черноте молния. Накатил громовой раскат, и мальчишка чувствовал, как дождевые капли струятся с чуть приподнятых уголков губ. Сумасшествие. – Ты когда-нибудь задумывался о собственной смерти, мальчик? – внезапно спросил Монтгомери. Как ни странно, Шерли действительно об этом задумывался. Его не волновали боль или дряхлость, но однажды он представил себе, что полностью перестанет видеть, слышать и обонять, и все мысли исчезнуть из умершего разума. Что он просто перестанет существовать, канет в чёрное небытие, и точка. От мысли о невозможности существования Шерли тогда охватила такая жуть, что не приведи господи. Страх, однако, быстро прошёл, но память о нём осталась. – Не ожидал, – отозвался Монти, выслушав ответ мальчишки. – Странные мысли для подростка. Но похвально трезвые. – Но это же нечестно! – вспылил Шерли, пользуясь тем, что, наконец, с кем-то можно поговорить по-человечески. – Не может такого быть – чтобы меня не было! – Экий ты эгоист, – хохотнул Монти. – Впрочем, ты имел в виду не конкретно себя любимого, а полное исчезновение личности, как таковой, правильно? Шерли кивнул. – И тебе хочется верить, что квинтэссенция твоего разума и сердца всё равно продолжит существовать? Мальчишка неопределённо боднул головой. – Этого я и боялся. Подобные мысли расслабляют и дают тупое успокоение. При таком подходе когда-нибудь настанет день, когда ты простишь религии её существование, а потом и вовсе захочешь укрыться под одним пыльным платком со старухами-богомолками. – Никогда! – огрызнулся Шерли. Вязкое тяжкое ощущение наполнило грудь. Всколыхнулись воспоминания, и призрак былого страха напомнил о себе, слегка шевеля волосы на голове. В этот раз Монтгомери обошёлся без снисходительных смешков. – Держи, – мужчина сунул в руки Шерли некое подобие деревянной дубинки. Неужели дуэль собрался устроить? – Обойдёшься, – словно прочитал его мысли Монти и дёрнул пистолетом в руке. Прокричал, указывая дулом на самое высокое чучело: – Сокруши его. Давай. Ударь. – Что за глупость, – фыркнул мальчика. Новый выстрел в воздух ненавязчиво поторопил Шерли. Мальчишка напряжённо взглянул в сторону Монти – за его спиной отчаянно жестикулировала Мо. За разговорами о смерти оба совсем позабыли о девчонке. О, хоть бы Монтгомери не вздумал о ней вспомнить. Мо пятилась к ангару, поймала взгляд Шерли и изобразила, что чиркает спичкой о коробок, всплеснула руками, иллюстрируя бурное пламя, и потом будто покрутила ручку невидимого прибора. Шерли осторожно кивнул. – Вот и молодец, – Монтгомери принял кивок на свой счёт. Делать нечего, придётся пойти у беглеца на поводу, иначе он может выдать Мо. Перехватив самодельную дубинку, Шерли приблизился к указанному чучелу, ступая по чавкающим лужам в траве, стараясь забыть о дрожи от холода, боли в ушибленном затылке и растравленной душе. Череп на истукане был чуть больше остальных, с коротким крючковатым клювом и крупными круглыми глазницами. На концах перекладины, прибитой к столбу, торчали кожистые птичьи лапы и, казалось, манили когтистым пальцем мальчишку. На чёрном полотне, свисавшем с перекладины, виднелись красные пятна, похожие на вино или варенье. Шерли на миг задержал дыхание на вдохе – будто просто забыл выдохнуть. Чучело было одето в парус его судна! Точнее, парус плота из пластиковых бутылок с мачтой, который смастерил Шерли для водных прогулок с Мо. Мальчишка уставился в пустые глазницы, словно упрекая их владельца в воровстве. – Бей, – приказал Монтгомери. – Ты вполне мог угробить себя, плавая на этой посудине. Ну, так посмотри в лицо тому, что тебя когда-нибудь ждёт. Когда совсем рядом сверкают молнии, стоять под высоким столбом как минимум глупо и небезопасно. Естественно, это предложение раззадорило Шерли. Досадно только, что его принуждают силой. Размахнувшись, мальчишка с силой хватил дубинкой по истукану, раз, другой, третий. Отер мокрый от дождя лоб, убирая волосы, взглянул на костяную голову и распахнул рот в немом крике. Из ноздрей и глазниц текла тёмная густая жижа, кошмарная птица накренилась над своим мучителем, и воющий ветер был её голосом. – Как же это…? Как ты…? – Элегантная метафора получилась, верно? Говорю же, помирал без вас от скуки. Продолжай. Шерли колотил по чучелу, пока руки и спина не начали болеть. Одежда намокла и надулась, как мешок, в котором топят щенков. Птица высвечивалась молнией всё чаще и чаще, тряслась и стонала, и истекала темнотой. Гром почти не отставал от вспышек, взрываясь прямо над головой. Стоило Шерли опустить руки, и прогремел новый выстрел, на этот раз очень близко, полоснув болью по барабанным перепонкам. Остервенело сжав губы, мальчишка хватил дубинкой по основанию столба, и послышался ослепительно-белый сухой треск, но почему-то не в столбе, а поодаль. Небо над головой раскроилось в оглушительном раскате. От удивления ощущения Шерли перемешались. Мальчишка несколько секунд таращился на одинокое дерево невдалеке в редких лоскутах пламени, словно промокший факел, в которое ударила молния. – Когда-нибудь она придёт за тобой, и никакого разума и сердца не останется, – произнёс Монтгомери. – Только твоё чёрное полное небытие. Бей. Дьявол его побери! Да где же Мо?! Тело Шерли, скованное ледяной одеждой и болью в мышцах, повиновалось медленно и неохотно. От постоянной смены мглы и мертвенного света начала кружиться голова, и с новой силой дала о себе знать травма на затылке. Пустой желудок отзывался тошнотой. Но разваливающийся организм не пугал мальчишку так, как набросившиеся на него мысли. Лязгая зубами, Шерли продолжал бить, и на перекошенное лицо летели капли багровой жижи из несчастной бездушной птицы, издохшей давным-давно, ещё на заре времён. Нет, не издохшей, а никогда не жившей, ибо смерть, безликая и равнодушная – это и есть её сущность. Чавкающая и неотвратимая трясина. – Что такое смерть – не важно, – снова заговорил Монтгомери. – Имеет значение только путь к ней. Будешь ты к ней идти, как баран на бойню, втайне надеясь, что, может быть, вместо ножа тебя там ждёт кормушка с зерном. Или совершишь искрометное путешествие, а потом с ясной головой встретишься со своей птицей, как с доброй подругой. Неотвратимое знание лишает страха. Ты точно знаешь, что никуда не денешься – так почему бы не повеселиться по пути? Короче говоря, с умом распорядиться отпущенным временем без глупой надежды на посмертное существование. Повеселиться по пути?! Выдохнув, Шерли перестал терзать чучело, развернулся и воззрился на Монтгомери мутными покрасневшими глазами, не выпуская из рук дубинку. Хватит с него! Громоподобная вспышка в лицо – огня или света, он не разобрал, – и мальчишка упал на землю, с облегчением утыкаясь щекой в лужу. Далёкий смех Монти возвестил о том, что Шерли рановато собрался на тот свет. Мужчина всё говорил и говорил о тепле керосиновой лампы в ангаре и о горячем чае. О музыкальной комнате в Хэвишем-холле, где прекрасная акустика и коллекция редких старинных инструментов. Об улучшенном реактиве, проявляющем пятна крови, который Шерли пока не изобрёл. О Париже, опиумных притонах, варьете и убийствах за кулисами. О том, что Шерли всего четырнадцать, и у него полно времени, если, конечно, он сумеет распорядиться им с толком. Вымотанный, выпотрошенный Шерли к этому времени был уже такой сговорчивый, аж тошно. Слова Монти вливались в уши, перед глазами яркой веселой радугой выстраивались образы возможных приключений и лукаво подмигивали, сильно смахивая на бред душевнобольного. Тонкий привкус безумия привносил и свист в ушах. Это ветер так разгулялся, или просто галлюцинация? Шерли прислушался и с изумлением обнаружил, что где-то недалеко действительно дуют в свисток. Мальчишка приподнялся на четвереньки, а потом вскочил на ноги, слегка покачнувшись. Их с Мо ищут! Ещё никогда поиски его неугомонной личности не вызывали у мальчишки столько возбуждения. Шерли попытался разобраться, испытывает он радость или гнев в связи с надеждой на спасение. – Даже не думай, – нахмурившись, покачал головой Монтгомери и поднял руку с пистолетом. – Я разберусь. Разберётся?! Ещё посмотрим, кто с кем разберётся. Шерли наклонился, чтобы подобрать дубинку, жалея, что столько усилий потратил понапрасну, и в душе приготовился получить пулю – в ногу или в лицо, как повезёт. Но, подняв голову, на мгновение остолбенел. Лицо Монтгомери было искажено немыслимой гримасой, на раскинутых руках, плечах и полах одежды плясало весёлое пламя, вгрызаясь в ткань и в плоть. Последовал ли за этим гром, мальчишка не узнал, так как всё потонуло в гортанном рёве взвившегося мужчины... Альпы, Австрия, 20**-й год. Тонкий дрожащий голос щекотал слух, словно слизывал белый дурманный порошок с зеркальной поверхности, изрядно нервируя Холмса. Надломленность, растерянность до призрачного звона в ушах – подобных ощущений детектив давно не испытывал и впредь не желал бы. Одно дело – ощущать лёгкий трепет нетерпения перед нерешённой задачей, и совсем другое – прискорбные бытовые ситуации, когда детектив не понимал происходящего. К примеру, как абсолютно гладкая стена могла отверзнуться и ударить его наотмашь, заставив отшатнуться и врезаться в зеркало? И тонкий царапающий звон, что плескался в ушах, в данном случае был вполне реальный – естественное следствие сияющего вихря осколков вокруг. Непростительно долгий – целых десять секунд – анализ ситуации помог Шерлоку, наконец, обрести душевное равновесие. Искусно замаскированные дверные петли и почти незаметные щели свидетельствовали о том, что в стене в конце коридора 3 этажа номерного комплекса «Алого Эдельвейса» находилась потайная дверь. Холмс сразу не обратил на неё внимания только потому, что был погружён в размышления. Тень любопытства тут же встрепенулась в сыщике, почуяв намёк на загадку, задвигая досаду подальше. – Шерлок!? Шерлок, ты жив? – вновь взволнованно прошелестел знакомый голос в сопровождении слабого аромата подгнивших лепестков орхидеи, характерного для Calvin Klein Euphoria Blossom, пудры и более сильного горьковатого шлейфа от Pall Mall. Ах, вот оно что. Ну, от неё можно было бы ожидать подобного. – Да, – хрипло отозвался детектив. – Вот и славно. Голос исчез, потонув в клубах дыма, так что Холмс закашлялся, впрочем, дым быстро рассеялся. Интересное, кстати, приспособление, следует учесть его на будущее. Сыщик помотал головой, надавил подушечками пальцев на веки и попробовал подняться, отмечая, что слишком часто в последнее время он оказывается на лопатках. Затылок отозвался тупым болезненным гулом и зудом, но Шерлок лишь досадливо отмахнулся, ринувшись к двери, чтобы вскорости разочароваться. Никаких особых механизмов, обыкновенная маскировка под стену, без каких бы то ни было любопытных деталей. Возможно, хотя бы то, что окажется за дверью, будет более примечательным. Шерлок потянул створку на себя, однако долетевший до слуха детектива отдалённый топот за дверью заставил его повременить. Особенности этой походки – короткого, лёгкого и заполошного топота, – сыщик бы ни с чем не перепутал, и озабоченно нахмурил брови в ожидании владелицы походки. Оставить Молли Хупер одну, когда она обнаружила улики в его гардеробе и сделала соответствующие выводы о его пребывании в Восточной башне, было необходимо, размышлял Шерлок. Ужас и горечь в глазах Молли – пронзительный вой одинокой струны, – заставили тогда Холмса остановиться, пригвоздили его к полу, а после толкнули прочь из номера, прочь от перепуганного белого лица и огромных почерневших глаз. Молли нуждалась в одиночестве, точнее, Холмс чувствовал, что обязан был на время оставить её в покое. Выскочив в коридор, детектив сразу же скрылся в одном из номеров курорта, которые они с патологоанатом взламывали накануне и, конечно же, не потрудились запереть обратно. Однако надолго выпускать Молли из поля зрения, конечно же, не следовало ни при каких обстоятельствах. Выждав достаточно времени, Холмс вернулся в свою комнату, но та оказалась пуста. Детектив набросил на себя одежду (полотенце соскользнуло с бёдер, очень своевременно напомнив мужчине, что разгуливать по замку нагишом было бы не совсем практично), покинул номер и проследовал по коридору, где и его встретил коварный удар дверью. Впрочем, теперь этот инцидент уже не казался Холмсу прискорбным. Напротив, подбросил идею. Молли испугалась его, заподозрила чёрт знает в чём, и не без оснований, и детектив не видел простого способа погасить этот страх. Зато непростых – хоть отбавляй. Тупая боль в бедре, отяжелевший затылок и острый зуд от пореза на руке (видимо, его задел один из осколков) вдобавок к нелепому падению напомнили детективу о побоище в роще, которое он благополучно пропустил. Хупер тогда преобразилась после ранения сыщика, вынужденная опека благотворно сказалась на её решимости. Кроме того, следует учитывать, что поверженный человек обычно не внушает страха. Размышления эти отняли у сыщика не больше пары секунд. Коротко вздохнув, Шерлок подобрал один из осколков, пачкая зеркальную поверхность мутно-красными разводами, и полоснул им по ноге рядом с раной, прорезая ткань и плоть. Затем, игнорируя новый эпицентр боли, вернулся к потайной двери и, когда шаги достигли последней ступени (ритм шагов и время, затраченное на дорогу, навели детектива на мысль, что за потайной дверью находится именно лестница), а на створку с обратной стороны легли руки, Шерлок подобрался и вновь отлетел спиной на зеркало ровно в тот момент, когда дверь распахнулась. Получилось весьма натурально (чёрт бы всё побрал). – Господи, Шерлок! Ты ранен?! Как ты здесь оказался? Поразительно – уже дважды в течение нескольких минут он слышал возгласы по поводу своего падения, и слова приблизительно одинаковые, однако какой контраст в тоне – озабоченно-равнодушный и откровенно перепуганный. Над Холмсом склонилось взволнованное лицо Молли Хупер, слегка плывущее перед глазами. Организм сыщика встретил очередной трюк с зеркалом отнюдь не с восторгом, в качестве мести отвечая головокружением. Звонкий шорох битого стекла под ногами Молли – против воли Шерлок уловил в нём определённый ритм, какой обычно чеканят детские погремушки или весенняя капель или колокольцы в рождественскую ночь. Аккомпанемент небольшой французской гармони пришёлся бы сюда весьма кстати. Чарующая иллюзорная мелодия словно издевалась, но не над Шерлоком, а над ситуацией в целом, издевалась заодно с сыщиком, как его сообщница, протягивая ему руку и поднимая из груды осколков. Впрочем, он отвлёкся. – Всё в порядке, – заверил женщину Шерлок, ощутимо пошатнувшись от резкого подъёма. Молли вздохнула, всё ещё сжимая его ладонь в своей: – Ага, я вижу. Долгий пронзительный взгляд, один на двоих, глаза в глаза, после чего Шерлок едва заметно поморщился, а Молли, спохватившись, скользнула взглядом по его фигуре: – Боже, у тебя кровь! Это новая рана или старая? В любом случае, тебе необходима помощь, – заявила она не терпящим возражений тоном. Нарочно ли, по рассеянности ли Хупер забыла отпустить ладонь Шерлока и буквально за руку отвела его в комнату, из которой они оба не так давно сбежали. Молли была одета в его бордовый халат поверх его же рубашки и отельные тапки. На подоле халата и подошве тапок – следы пыли и зелёной стеклянной крошки. На руке – пятна его крови, кроме того, указательный палец испачкан в красной субстанции, имитирующей кровь (характер свёртывания не тот), подобный смазанный отпечаток имеется на халате (вытерла руку о ткань). К тому же, на собственный запах Молли (чем-то напоминающий аромат тёплого печенья) наслоилось подгнившее благоухание Элен. Все эти детали бросались в глаза помимо воли, словно надписи мелом на невидимой доске, складываясь во вполне ясный вывод. – Присядь, – велела женщина, войдя в комнату, и замялась на секунду, видимо, не решаясь сказать «снимай брюки». – И... позволь мне взглянуть. Холмс, впрочем, намёк понял. Исчезнув в ванной комнате на полминуты, детектив появился оттуда в одной рубашке, застёгнутой на все пуговицы, полы которой прикрывали боксеры, и опустился в кресло. Увидев раны на внутренней стороне бедра, губы Молли скорбно дрогнули. – Прости меня. Как вышло, что ты оказался под дверью? – Сперва я понятия не имел, что там находится дверь, – ответил Шерлок, почти не слукавив. – Уловил шаги за стеной, это привлекло моё внимание и заставило прислушаться. Вот только твоего появления в вихре осколков я не предусмотрел. Позволь узнать, а что ты… – У тебя есть антисептик? – торопливо перебила сыщика Молли. Холмс отрицательно мотнул головой. Женщина вздохнула, бросив на детектива один из взглядов вроде «А голова у тебя есть?» Легкая полуулыбка забрезжила в глазах Шерлока, не затронув губы – как всё-таки причудливо уживаются в Молли смущение и решительность. – Я схожу за своей аптечкой. Когда я вернусь, ты... То есть, пока меня не будет, Шерлок, ты не… – Я не сбегу, если ты об этом. Спустя несколько минут, в течение которых Холмс позволил себе расслабиться и прикидывал, как новоиспечённая мелодия легла бы на скрипку, к его затылку прикоснулся мокрый ледяной тампон. – Цыц, – беззлобно проговорила Молли зашипевшему детективу. Сидел он, впрочем, смирно. – С головой у тебя всё более-менее в порядке. В смысле, с ушибом. Дай, пожалуйста, левую руку – ты поцарапал ладонь. Так, а теперь посмотрим, что с ногой. Молли пришлось встать около Шерлока на колени, чтобы обработать раны на внутренней стороне бедра. – Возьми подушку, подложи под колени, – посоветовал Шерлок. Молли воззрилась на него крайне обеспокоенно, даже приложила пальцы к его лбу – уж не температура ли? – Что? Ведь обычно люди так поступают – заботятся. – Не нужно извиняться, Шерлок, – печально попросила Хупер, подарив сыщику многозначительный вздох. Печаль эта совершенно не понравилась Холмсу, ощутимо царапнула где-то глубоко внутри, словно фальшивая нота. Молли тем временем всё-таки последовала совету детектива, бросив на пол одну из диванных подушек, встала на колени и приступила к осмотру ран, находившихся в опасной близости от содержимого боксеров. Женщина наклонила голову, так что волосы занавесили её лицо и мгновенно проступивший на нём румянец. – Придётся зашивать, – заключила, наконец, патологоанатом. – В роще ты пропорол кожу острой веткой, верно? Рана, в общем, неглубокая. А вот вторая мне не нравится – очень длинный порез. Вот уж воистину за что боролся... – Я не брала с собой шовный материал, – помрачнев, продолжила Молли. – Попробую поискать на ресепшене. Кажется, я видела там шкафчик для предметов первой помощи. И вновь вынужденное ожидание. Холмс прикрыл глаза и первым делом отключил звук – наступила благословенная тишина, гулкая, выпуклая. Ощущение собственного тела пропало, растворилось следом. Последние сияющие кусочки паззла под названием «Алый Эдельвейс», Голуэй и Истборн», толкаясь, устраивались на свои места... Блестящие отрешённые глаза сыщика отразили голубое пламя, на миг охватившее сталь. Паззл приобрёл тревожный запах медицинского спирта. Острая боль – точно рассчитанный укус стальной иглы, окончательно обрушил детектива с высот Чертогов на землю. Молли вновь стояла на коленях на ковре меж разведённых ног сыщика, склонившись над местом ранения. Халат она сбросила, оставшись в одной мужской рубашке с закатанными рукавами. Волосы забраны в хвост, руки затянуты в перчатки, в одной – иглодержатель (инструмент, чем-то похожий на ножницы, только с короткими концами, не заострёнными, а уплощенными) с зажатой в нём крохотной серповидной иглой, в конец которой была впаяна длинная тонкая зеленоватая нить, в другой руке – пинцет. Инструмент бесцеремонно оттягивал кожу на краях раны, в которую впилась игла. Протянув нить, Молли подняла на сыщика взволнованный взгляд, и губы её зашевелились. Шерлок поспешно включил звук. – ... и прости. Потерпи немного. И не волнуйся за инструмент. Шерлок вопросительно поднял бровь. Молли взглянула на него с недоумением, затем тень улыбки легла на её губы: – Ты снова ничего не замечал вокруг... Будь мы в Лондоне, в Бартсе, я бы простерилизовала инструменты в автоклаве, но сейчас пришлось просто смочить их в спирте и поджечь. Возможно, кстати, что они уже были соответствующим образом обработаны. Холмс небрежно кивнул – подробности мало его интересовали. Самый проблематичный для него этап примирения, обычно сопровождающийся бесполезным выбросом эмоций и требующий пустой игры слов, был успешно пройден. Мысли о последствиях детектив попросту скомкал в шар и забросил в самый тёмный, запылённый угол Чертогов. Откинувшись в глубоком низком кресле, Шерлок вновь прикрыл глаза и старался не следить за процессом, однако тело его на сей раз взяло верх и бессовестно оповещало о каждой болезненной манипуляции. Острая колючая боль впивалась в тело, затихая и повторяясь снова и снова, сливаясь в единый мучительный гул. В конце концов, сыщик поймал себя на том, что его тяжёлое дыхание шевелит волосы на макушке женщины, а сам он завороженно следит за её руками. Придерживая пинцетом кожу на краях раны, Молли осторожно делала стежок, протягивая нитку почти до конца, но при этом оставляя небольшой хвостик. Откладывала на время иглу и принималась за довольно затейливую (и излишнюю, по мнению сыщика) операцию – с помощью пинцета набрасывала на иглодержатель две петли из длинной части нитки, протягивала через них короткий кончик и затягивала (получался прочный узел), снова делала две петли, только закручивала нить в другую сторону, снова протаскивала конец и, наконец, делала одну, последнюю петлю, и, продев в неё конец и затянув, обрезала нитку и только после этого приступала к следующему стежку. - Для чего ты каждый раз обрезаешь нитку? – не выдержав, нарушил молчание детектив. Нетерпение в его голосе объяснялось скорее не болью, а болезненным любопытством. – Разве нельзя сшить нормально? – Потому что это тебе не портняжный шов через край, – отозвалась Молли, промокнув ватным диском, смоченном в перекиси водорода, выступившую кровь – та начала пенится при соприкосновении с жидкостью. – Ты ведь не хочешь собрать в узел всю кожу? – У тебя хотя бы есть опыт? – сыщик скептически скривил бровь. – Я патологоанатом, Шерлок. Я смогу зашить твою грудину после эксгумации. Холмс бархатно рассмеялся и тут же стиснул зубы, впиваясь пальцами в подлокотники – всё же не стоит дёргаться, когда находишься на острие иглы. Холмс ощущал, как женское дыхание щекотало чувствительную кожу. Молли сдувала со вспотевшего лба мешающуюся прядку, шмыгала носом, покашливала, старательно отводя взгляд от боксеров. Детективу не нужно было считать её пульс или пользоваться стетоскопом, чтобы уловить пульсирующие волны жара и волнения, исходящие от женщины. И не сказать, чтобы эти волны были ему неприятны, скорее даже наоборот. Их плавный пурпурный фон мог быть воплощён струнным ансамблем, где есть глубина виолончели и невесомость скрипки. Осторожное белое касание клавиши пианино – звук, с которым опускаются ресницы, с которым сияют обтекаемые капли на пунцовых щеках, тёплых, мягких на ощупь и приятно солоноватых на вкус... « ... призрака?» – произнёс пронзительный взгляд ореховых глаз. – Что? – Ты снова витаешь в своём воздушном замке, Шерлок, – вздохнула Хупер, и теперь уже слова доходили до сыщика без помех. – Но сейчас тебе и вправду там лучше, чем здесь. Шерлок рассеянно улыбнулся своим недавним мыслям, но вернуться в прежнее состояние не пожелал. Не каждый день кому-то удаётся вырвать его из Чертогов одним взглядом. – Так о чём ты хотела спросить? – Что бы ты сказал, если бы я утверждала, будто видела призрака? Холмс не позволил ухмылке проступить на своём лице. Прекрасно зная, о каком призраке шла речь, детектив невинно заметил: - Кажется, Мойру мы видели оба. – Я не об этом, Шерлок. Я не считаю, что Мойра и Аристарх мертвы и вернулись в мир живых в виде оживших монстров. Вернее, я точно это знаю. – Почему? – А ты что, так не думаешь? – Мне любопытно, как именно ты пришла к такому выводу, – искренне заинтересовался сыщик. – Всегда полезно лишний раз оценить свою трезвость и скептицизм. – Не всегда, – покачала головой Молли. – В неординарных ситуациях, когда у человека нет объяснения, скептик может умереть или сойти с ума от потрясения, а лояльный человек примет невероятное на веру и сохранит рассудок. Холмс фыркнул, отмахиваясь от глупой идеи, словно от мухи. Но затем ему вспомнилось одно дело, глухие болота и фосфоресцирующий монстр в тумане. Вспомнился свой собственный парализующий ужас – не за свою шкуру, конечно, а за собственное мировоззрение, которому грозил кардинальный сдвиг. Но в итоге он отделался лишь слегка пошатнувшимся состоянием ума и души (души, боже упаси, какой души?) – Да, – медленно произнёс сыщик, чуть поморщившись при очередном стежке – к боли он уже притерпелся, и теперь она лишь невнятно жужжала на периферии ощущений. – В некоторых ситуациях пластичность восприятия действительно бывает резонна. Молли вскинула голову, метнув в сыщика изумлённый взгляд. И руки её, естественно, дёрнулись. – Ой, прости, – опомнившись, забормотала женщина. – Просто никогда раньше ты не... – Не переставал быть упрямым ослом? – Не менял своего мнения даже при весомых чужих доводах, – мягко поправила Молли. – Да и высказывался всегда довольно резко. – Слова зачастую по-настоящему важны только для того человека, который их произносит, – холодно заметил Шерлок. – Нечасто попадаются умельцы ими пользоваться. Важны не звуки, которые исторгает человеческий рот, а его поступки. – Длинный язык может причинить много боли другому, – парировала Молли. – Хорошо тому, кто не лишён дара красноречия. А как быть остальным? Холмсу пришло на ум, что в юности обескуражить кого-нибудь, рассказав ему глубоко личные подробности его жизни, доставляло сыщику удовольствие, но со временем превратилось в привычку, неизменно сопровождаемую туманными напутствиями, куда ему следует пойти и зачем. – Знаешь, я понимаю... – медленно произнесла Хупер, отвлекшись на очередное закрепление нити. – Насчёт поступков... Ты прав. В конечном счете, только поступки и важны. Молли в очередной раз сдула со лба прядь волос, и детектив, повинуясь внезапному порыву, протянул руку и заправил непослушную прядь женщине за ухо. Хупер одарила его лёгкой удивлённой улыбкой. У Холмса же желание скалиться пропало. Чувствительные пальцы сразу ощутили, что лоб горячее, чем следовало бы. – У тебя жар, – констатировал Шерлок. – Не хочешь принять что-нибудь из своей аптечки? Жестокая, в сущности, уловка, но сыщик и бровью не повёл. Хупер поспешно помотала головой: – Ничего серьёзного. Я не люблю лишний раз принимать таблетки. – Почему? – Потому что они не помогают, а просто заглушают симптомы! – вспылила патологоанатом. – Простуду нужно лечить, а не маскировать. Прости. Так вот, – перевела дыхание женщина, – я завела разговор вовсе не о Мойре. А о Николь Шарп. То есть об Элен Франсуа. Ага. Вот оно как. Наконец. – У неё новый псевдоним? – Так ты её знаешь? – тон Молли был не вопросительным, а обличающим. - Да, – подтвердил Холмс. – Несколько лет назад она написала статью о моей работе. Молли выдохнула так, словно тяжёлая лавина сошла с горы. – И как... она тебе? – Понятия не имею. Я не читал. Сфера моих интересов тогда ограничивалась кокаином и тёмной стороной Лондона, а это плохо сочеталось с чтением прессы. Но, говорили, общественность статью не оценила. А зря. – Я не про статью, Шерлок! – Ах, ты об Элен. У неё были довольно примитивные методы работы, в основном наркотики и секс. Соблазнение одурманенных – грязная, опасная и топорная техника, но, надо признать, временами весьма действенная. Особенно в отношении неизбалованных лаской существ. Хупер вспыхнула, как факел в ночь Гая Фокса, и отвела глаза. Оу, интересно. Видимо, методы журналистки не претерпели сильных изменений с течением времени. Или это ревность и прочие сантименты? – Однако при желании Элен может быть весьма полезной, – продолжил сыщик. – В нынешнем деле… – Не надо, – отчаянно произнесла Молли. – Не говори мне о ней. Не хочу о ней слышать. Холмс недоуменно нахмурился. Они с Молли обменялись долгим, глубоким взглядом. Нет, решил детектив, это определённо не сантименты, а нечто более весомое. Видимо, он недооценил обеих женщин. Что касается внимательных углов и не менее внимательных стен «Эдельвейса», то детектив и сам догадался. Даже Майкрофт мог бы позавидовать. Не догадливости, конечно. Шерлок откашлялся: – Должен тебе признаться, что я вёл расследование за твоей спиной. Я действительно побывал в Восточной башне. Единственное, что я не предусмотрел – вероятность того, что ты примешь меня за врага. Ты вправду испугалась, что я могу навредить тебе? Горькая улыбка расцвела на губах Молли: – Ты ошибаешься в диагнозе, Шерлок. Я была не напугана, а раздражена. И не потому, что боялась за себя, а потому, что ты обманывал моё доверие. Откровенность, или, по крайней мере, отсутствие лжи – вот чего мне хотелось. Если я и боялась, то только того, что ты меня используешь, и у меня были основания. Вот так. Шерлок ощутил секундное лёгкое головокружение – должно быть, сказывалась потеря крови, что же ещё? Со времен Дартмура он не ощущал внутри этот омерзительный скрежет, хладнокровно возвещающий: «Ошибка! Ошибка!» – Всегда знал, что врач из меня никудышный, – заставил себя улыбнуться Шерлок. – Диагнозы – не моя стезя. Мне больше по вкусу уже умершие пациенты. Желательно, насильственной смертью. Как и тебе, наверное? – Глупейший предрассудок насчёт патологоанатомов, – возмутилась Молли. – Характер смерти совершенно не важен. Оба расхохотались, на этот раз без прискорбных последствий для сыщика – за разговорами Молли уже успела закончить накладывать швы. Воткнула иглу с остатками нити обратно в картонную коробочку, отложила инструмент. – Пожалуй, мы друг друга стоим, – подытожила Молли. – Мне тоже следовало сразу говорить с тобой начистоту, а не изображать шпионку. Прости. Нет, погоди, дай мне левую руку, я взгляну ещё раз на порез, вдруг им тоже надо заняться. Холмс внезапно ощутил странную сухость во рту, но руку послушно протянул. Патологоанатом внимательно изучила ладонь сыщика, словно гадалка из цыганского табора, сказала, что всё в порядке, но отпускать руку не спешила. Закатала повыше рукав, обхватила ладонью его предплечье, чувствуя напряжённые мышцы и гуляющую лучевую кость. Скользнула от тонкого места у запястья к широкому у локтя. Не отрывая ладони, большим пальцем нырнула в локтевой сгиб, подушечкой погладила голубую вену. – Я чист. – Я знаю. Просто когда ты упомянул кокаин, мне стало не по себе, – укоризненным тоном сообщила Молли. Лицо её помрачнело: – Что же ты чувствовал тогда? Как можно существовать в этой чёрной пустоте?! – Хупер спохватилась, что горячится и читает нотации, и решила сменить тон, видимо из сострадания к раненому. – Прости. Просто дёрнуло любопытство. – О нет, полной пустоты никогда не было, – Холмс наклонился ближе к женскому лицу, в то время как Молли приподнялась повыше. – Абсолютного вакуума в голове достичь невозможно. Мысли – маленькие зловонные собачки. Как не гони их, но всё равно остаётся нечто, не облачённое в конкретную форму слов или картин, но окрашенное эмоциями – подшёрсток, подкладка сознания. Глядя в округлившиеся от изумления глаза Молли, детектив небрежно добавил: – Примерно такие рассуждения посещали меня в период увлечения кокаином. – Ааа, – вздохнула патологоанатом, видимо, впечатлённая «зловонными собачками». Шерлок ни с кем не делился подобными опусами, и чёрт его дёрнул сделать это сейчас. – Подкладка сознания, надо же. Я… часто задумывалась о чём-то подобном, но никогда такая удачная формулировка не приходила в голову. Порядком обескураженная, Молли решила, наконец, встать с пола и оперлась руками о голые колени сыщика. – Мы не закончили, – голос Холмса заставил её вздрогнуть и замереть на полпути, – одно дело. Оба сейчас были всклочены, красны и смущены, плюс ситуация более чем пикантная. Прекрасная мизансцена для внимательных стен и углов, лучше не придумаешь. – Любую затею, какой бы безумной она ни была, следует заканчивать, а не бросать на полпути, – произнёс Шерлок, стремительно приближаясь к лицу Молли. Сглотнув, Хупер потянулась ему навстречу. Шерлок обжёг дыханием маленькое женское ухо, со стороны казалось, будто он игриво прихватил зубами мочку. Молли прикрыла глаза. Бархатный голос стекал прямо в ухо, и ни одно слово не пролилось мимо. Холмс не спеша отодвинулся, и патологоанатом покачнулась по инерции, всё ещё не разомкнув век. – Могу я встать? – вкрадчиво спросил Шерлок. – Я хотел бы одеться – в номере довольно прохладно. – Да, конечно. Да. Пока Шерлок находился в ванной комнате, Молли успела убрать инструмент и накинуть халат. – Надеюсь, ты не против, что я взяла твою одежду? – спросила Хупер. – Если тебя это смущает, я могу сходить за своей. – Почему это должно меня смущать? – Просто обычно женщина носит одежду мужчины, если она с ним… если они…, – замялась Молли и, видя недоумение в глазах сыщика, махнула рукой. – Ладно. Забудь. Хупер с ногами забралась в кресло, ещё хранившее тепло детектива, запахнула поплотнее халат, и голова её склонилась к кожаному изголовью. – Похожее дело об опустевшем жилье имело место в Париже, – проговорил Холмс, в задумчивости подойдя к обледенелому окну. – Мы не первые, кто сталкивался с подобным. – Правда? - Перед началом Второй мировой войны хозяйка апартаментов близ Гранд-Опера сбежала на юг Франции, где и скончалась в возрасте 91 года, так и не вернувшись в Париж, однако исправно вносила квартирную плату. Когда вскрыли её апартаменты, пустовавшие 68 лет, попали прямиком в прошлое (как выразился бы Джон). – Что там было? – взволнованно спросила Молли. Она нисколько не удивилась, что сыщику вздумалось пускаться в загадочные истории. С готовностью внимала, думая, очевидно, что Шерлок не будет болтать зря. Холмсу были совершенно не интересны детали обстановки, но людей обычно волнуют именно подобные глупости – это называется «романтика». – Мебель 19-го века, лепной камин, каменная раковина, чучело страуса, туалетный столик, смахивающий на небольшой церковный орган, антикварные игрушки, плюшевый Микки Маус, любовные письма, перевязанные лентой и, что особенно взволновало визитеров, картина известного итальянского художника, изображавшая бабку покойной хозяйки в молодости. Взволновала, в основном сумма, за которую картина ушла с аукциона. – Так всё распродали? – приуныла Молли. – Могли бы устроить музей. Но почему же хозяйка так и не вернулась в свою квартиру? И каким непостижимым образом апартаменты остались неразграбленными? – Верные вопросы, – расцвел Шерлок и мечтательно сообщил. – Без малейшего понятия. Пока что у меня не было намерения браться за этот случай, тем более никто расследования мне не заказывал. Однако когда мы закончим текущее дело, появится достаточно времени. Как, однако, это «мы» прочно укоренилось в сознании Холмса. Хотя… если уж эти глаза сумели вырвать его из Чертогов Разума, то неудивительно, что они заставляют детектива почувствовать, что он не один, что их действительно двое. – Ты ведь не просто так вспомнил парижское дело, – заметила Молли. – Как оно связано с «Эдельвейсом» и тем, что происходит с нами? – Чем бы ты в первую очередь занялась, если бы те апартаменты внезапно оказались в полном твоём распоряжении? – Посидела бы на каждом шёлковом кресле, прикоснулась бы к каждому пузырьку, к каждой стене, обнималась бы с игрушками и чучелами, – честно призналась Молли. – Вот именно. Мы сейчас находимся примерно в том же положении. И у меня есть гипотеза, которая тебя заинтересует. Кто-то страстно хочет, чтобы мы с тобой оставались в замке, и при этом обеспечивает нам вполне сносное существование. Предлагаю воспользоваться их приглашением в полной мере. Кладовая, библиотека, бильярдная, сауна, президентский люкс и многие другие части замка в нашем полном распоряжении. Вдруг от нас только такого и ждут? В любом случае выбор у нас невелик. В конце концов, уговаривая тебя вернуться в «Эдельвейс», я обещал, что весь замок будет нашим. – Иными словами, – подхватила Молли, – ты предлагаешь выманить недругов, уйдя в разгул? – Именно. – Гениально! Молли взяла детектива под руку, и, хотя Шерлок немного прихрамывал, тем не менее, он был женщине опорой. Удивительно, как легко она приняла сумбурную, в сущности, идею, и без намёка на критику согласилась поддержать. Через четверть часа дверь президентского люкса была взломана. (О его существовании и местонахождении молодые люди узнали ещё раньше, в ходе вынужденной экскурсии по замку после исчезновения всех постояльцев). – Эм, возможно, в «Эдельвейсе» есть ещё один номер люкс? – слегка растерявшись, предположил Холмс, замерев на пороге. – Не говори глупости, тут чудесно, – Молли бодро протиснулась мимо мужчины в помещение, по размерам напоминающее небольшой конференц-зал, сплошь отделанное светлыми сосновыми досками. Взгляд Холмса приковал свисающий с потолка огромный кокон, сплетённый из десятков оленьих рогов. Детектив мог лишь смутно догадываться о его таинственном предназначении. Окна с деревянными рамами в человеческий рост открывали вид на туманные сахарные вершины гор. Мощный камин из грубо отёсанных серых камней разинул широкую пасть в восточной стене. Перед камином полукругом были расставлены кресла в виде наискось спиленных пивных бочонков и подставки из настоящих поленьев. Деревянная декоративная посуда, резные игрушки, вязаные салфетки и напольные фонари повсюду бросались в глаза. Овальное зеркало на западной стене, отражающее небо и вершины, походило на ледяное горное озеро. На диванах были небрежно брошены вышитые подушки и палевые лохматые шкуры. Кровать с резным изголовьем в западном углу была настолько большой, что на её краях могли бы мирно и сладко ночевать супруги, находящиеся в бракоразводном процессе. Покрывало было под стать шкурам на диванах, вот только чтобы сделать такое, освежевали кого-то никак не меньше мамонта. Из-под него многообещающе выглядывали белоснежные простыни. На холмах, под которыми угадывались подушки, трогательно смотрелись крохотные заветренные шоколадки. Ну, хотя бы стоит порадоваться отсутствию розовых лепестков на покрывале. Прохромав к камину, Холмс прикинул, что разжечь его будет не трудно, сложнее не отправить в топку по случайности один из предметов мебели. Молли же с энтузиазмом рассматривала гардеробный шкаф, за задней стенкой которого вполне могла притаиться Нарния. – В таком случае, перенеси сюда свои вещи, – холодно заметил сыщик в ответ на восторги женщины. – Можешь разобрать и мои вещи. Пожалуйста, – помедлив, добавил он. Улыбка Молли медленно увяла. – Хорошо, – произнесла она деревянным голосом. Пока сыщик занимался растопкой камина, у него за спиной патологоанатом возилась с содержимым его чемодана. Взметнувшаяся серым призраком зола заставила мужчину закашляться. Переведя дыхание, Холмс в задумчивости уставился в глубокую сумрачную глотку камина. Звуки надвигающейся метели просачивались в комнату сквозь деревянные рамы, дребезжание на одной ноте продирало слух, как гречишный мёд горло – прекрасное вступление для произведения. В ответ на неуверенный скрип входной двери Холмс даже не обернулся. До боли знакомые лёгкие, быстрые и заполошные шаги на миг затихли на пороге, словно крылья рассудительного мотылька, внезапно переставшего биться о лампу, но через пару секунд возобновились уже в коридоре, и жирную точку в конце поставил хлопок двери. Номер опустел. Холмс, разум которого витал на совершенно иной волне, не в счёт. На каминную полку небрежно брошены лист бумаги с отельным гербом и карандаш. Время от времени там будут появляться символы – грубое сухое изображение изящных звуков. Ладонь обхватила невидимый гриф скрипки, средний палец, выгнувшись, придавил призрак острой струны. Пальцы правой руки заскользили в воздухе, направляя несуществующий смычок.

***

Вьюга ластилась к окнам, скулила и скалилась. Молли, прислонившись головой к пыльному оконному стеклу, слышала, как ворочается рык в животе оголодалой белобрюхой хищницы. Видела мутный пар, какой может подниматься от тёплых потрохов развороченной жертвы. Снежные клыки мягко погружались в призрачную плоть. Женщина отодвинула рукой мешающую ей эбонитовую пепельницу и прикрыла подолом лежащий рядом другой предмет, ёрзая на массивном подоконнике в узком пространстве между потайной дверью третьего этажа и винтовой каменной лестницей. Сколько можно ждать? Наконец, дверь легко подалась наружу, и сквозь образовавшийся проём попыталась проскользнуть растрёпанная фигурка в мятом белом одеянии, уже не такая бесплотная, как прежде. – Лгунья, – разомкнула уста Молли. Фигурка подпрыгнула, как укушенная, но увидев Хупер, тут же рассмеялась: – Кто бы говорил, мисс «я приехала на поиски редкого цветка». Молли не ответила, а лишь скосила тяжёлый взгляд на вошедшую Элен Франсуа – исключительно рассеянного призрака, который умудряется оставлять вполне материальные следы на пыльном полу, открывать люки, курить, есть шоколад, и от дыхания которого запотевают стекла. – Нас кто-нибудь слышит? – А что? – кокетливо поинтересовалась журналистка. – Элен Франсуа, – медленно произнесла Молли, вспотевшей ладонью поправляя подол, под которым угадывались продолговатые очертания предмета. – «От дедукции до зелёного змия». Журналистка шутливо покачала головой, всё ещё стоя в дверном проёме: – Неужели Шерл всё ещё дуется? Забавный очерк так его задел, но это была всего лишь законная месть за предательство. Между нами с Шерлоком в те времена царило полное взаимопонимание. Он давал мне сюжеты и вкусные факты, а я помогала ему доставать дозу. Под кайфом да в мягкой постели он был такой разговорчивый. Но нашу идиллию грубо оборвали вместе с моей карьерой. Внезапно и без объяснений. Я решила, что это дурачок-детектив внезапно протрезвел, и написала ту безобидную статью, просто в качестве последнего «прощай». Но потом узнала, что это его братец постарался на мой счёт. – Видно не слишком постарался. Хупер спрыгнула на пол и оперлась спиной о руки, вцепившиеся в край подоконника. В глазах потемнело, в голове, как нарочно, теснились картины, одна другой краше. Как Элен встречается с Шерлоком в Восточной башне, предлагает себя и дозу взамен на сотрудничество, как отлетает пуговица от брюк и как после, от щелчка падает на каменный пол окурок. Ноздри патологоанатома затрепетали. К горлу подступил тошнотворный ком желудочного сока – по ощущениям, Молли не ела уже примерно несколько лет. Скорей бы всё закончить. – Да брось, разве тебе не нравится то, что сейчас происходит? – журналистка по-своему истолковала суровое молчание патологоанатома. – Разве это не твоя заветная мечта – остаться наедине с Шерлоком, чтобы ни его компаньон, ни кто-либо другой не отвлекал его от тебя? Вдвоём, только вдвоём вести запутанное расследование, да к тому же оказаться сообразительной и полезной в деле? – вкрадчиво проговорила Элен. – Шерлоком ведь не так уж трудно управлять. А тебе твоим положением грех не воспользоваться. – Не рассказывай мне, – нахмурилась Молли. – Я доведу дело до конца. – Ну, а что насчёт меня и нашего уговора? – А тебя здесь не будет, – внезапно пообещала Молли. - Ты, вроде, уже мертва, разве нет? Хупер резко вскинула правую руку из-за спины. В тусклом свете блеснула черная сталь браунинга, личного оружия детектива. На лице Элен на миг застыла изумленная улыбка особого свойства, словно из вороного дула сейчас вылетит птичка, и нужно будет сказать «сыыыр!» В следующую секунду губы француженки сложились, чтобы произнести нечто более вразумительное и менее цензурное, но не успели. Палец Хупер дернулся. Кровавые искры отразились в ореховых глазах. Грохот тягучей болью отозвался в барабанных перепонках. Вздрогнул воздух в пыльных сумрачных углах коридора, когда хрупкий фарфоровый призрак осел ковёр… … Шерлок стоял лицом к камину и не обернулся на тихий скрип. Детектив, прикрыв глаза, плавно водил в воздухе руками. На бледном лице – мечтательная улыбка, черные ресницы слабо подрагивают. Холмс походил сейчас на прекрасного пациента Бетлемского королевского госпиталя для душевнобольных*. – Я принесла вещи, – бесцветно сообщила Молли и бросила чемодан около просторного гардероба. Не раздеваясь, патологоанатом рухнула поперёк гигантской кровати и заснула, быстро, глубоко и сладко, как пьяный оборванец на морозе. ________________________________________________ Примечания автора: *Композиция «Summer Wine» в исполнении Ли Хэзлвуда и Нэнси Синатры, а также многих других певцов, повествует о том, как щёголь в серебряных шпорах встретил прекрасную незнакомку, которая пригласила его выпить летнего вина и расслабиться, а проснувшись утром, мужчина обнаружил, что остался без шпор и без денег, но не очень-то и сожалел об утрате. http://en.lyrsense.com/ville_valo/summer_wine#v1 http://www.youtube.com/watch?v=1OEron4rXfk *Марк Спитц – американский пловец еврейского происхождения, один из пяти 9-кратных олимпийских чемпионов в истории спорта. Первый человек, завоевавший 7 золотых олимпийских медалей на одних Играх. *Композиция «Red Right Hand» в исполнении Ника Кейва (Nick Cave and the Bad Seeds), а также каверы этой песни от PJ Harvey и Arctic Monkeys являются лейтмотивом всего фанфика и, в частности, истории Ника (он же Монтгомери). В главе представлен вольный авторский перевод первого куплета. http://www.amalgama-lab.com/songs/n/nick_cave/red_right_hand.html http://www.youtube.com/watch?v=RrxePKps87k http://www.youtube.com/watch?v=hpSfqI0DSHk http://www.youtube.com/watch?v=hcvGOUuDGXc *Бедла́м (англ. Bedlam [ˈbɛdləm], искажённное от англ. Bethlehem — Вифлеем; официальное название Бетлемская королевская больница — англ. Bethlem Royal Hospital), первоначальное название — госпиталь святой Марии Вифлеемской, психиатрическая больница в Лондоне.