Солнце в ладонях

      Погода не наладилась, как и обещали: всё вокруг было серое и мокрое. Беспросветная густая пелена заволокла небо. Мелкий дождь то капал, то прекращался.       Около полудня я сказал, что ухожу в магазин. Надо было выбраться из душных комнат, где бестолково гудел телевизор и суетились старики. Обстановка угнетала меня. В мыслях всё равно был только Ким. Я уже не сопротивлялся этим мыслям. Незаметно я стянул с обеденного стола два пухлых пирожка, которые испекла бабушка, спрятал их в пакете под олимпийкой и поспешил в сторону конюшни.       Никакого плана не было. Я просто надеялся встретить Кима где-нибудь на его привычном пути и отдать ему еду. Наверно, расспроси я про Кима у деда, узнал бы что-нибудь полезное: где он живет или как проводит время. Но не хотелось снова удивлять старика и слушать дикие рассказы о жизни парня, приправленные слепыми домыслами и дурацкой жалостью. Нет уж, мне хватило. Лучше разобраться самому.       Мелкие капли летели за шиворот. Под ногами хлюпала скользкая жижа. Передо мной тянулась привычная дорога, идущая в гору мимо заброшенных садов. Наверху показались косые дома с деревянными резными ставнями. За ними — просторные дикие лужайки, поросшие камышом и кустами. Я добрался до конюшни. Её темные от сырости стены высились среди сорной травы. Ближе я не подошел, чтобы не попасться на глаза рабочим. Просто стоял в угрюмом ожидании и выковыривал носом сапога камень, застрявший в грязи. Вдалеке над полями и над холмом сверкали молнии, грохотал гром. Дождь перестал. Пахло свежестью и мокрой землёй. Я смотрел по обоим направлениям дороги, но никто не шел ни в конюшню, ни из нее. В конце концов, пришлось повернуть назад. Опять луга, опять дома.       Не дойдя до спуска к садам, я услышал отголоски звонких фраз. Там впереди шумно болтали и смеялись. Мне стало не по себе. Почти бегом, скользя по грязи, я поднялся на пригорок и рассмотрел дорогу внизу. Там на обочине, перед зарослями бесхозных яблонь было какое-то сборище, четыре парня-подростка толпились напротив одного.       — Ткни-ка в него сигаретой, — заливался кто-то из компании.       Меня не замечали. Дышать стало трудно то ли от ходьбы, то ли от волнения. Я торопился к ним. Напротив четверых стоял бледный светловолосый парень. Без сомнений, это был Ким. Он отвернулся так, что нельзя было разобрать, в чем дело. Я подошел близко, когда меня заметили. Компания деревенских мальчишек обратила ко мне свои колючие взгляды.       — Эй, вы что творите? — я уже ненавидел их, хотел, чтобы они прямо сейчас исчезли отсюда.       Невозможно, чтобы эти дети считали себя лучше Кима. Они были, словно стайка воробьёв — такие же наглые и крикливые.       — Ничего, — рассеяно замотал головой загорелый лохматый пацан, похожий на всклокоченную гориллу.       Ким повернулся. Я оцепенел, в смятении разглядывая его лицо. Оно исказилось. Под правым глазом надулась свежая опухоль, и порозовевшие веки наполовину сомкнулись из-за неё. Губами Ким неумело сжимал тлеющую сигарету. Это был такой ослепительный контраст, что мне стало больно смотреть. Он выглядел каким-то другим, не тем, что раньше. На нем теперь застыла холодная безжизненная пустота, какая бывает в окнах покинутого дома. Совсем чуждая для его облика. Мне захотелось скорее прогнать её.       Он посмотрел на меня и немного изменился в лице. Что-то новое мелькнуло во взгляде. Вдруг загремел гром. Ким вздрогнул и закашлялся, должно быть, втянул воздух ртом. Сигарета упала в сырую траву и потухла. Парни вокруг издевательски захихикали, отчего у меня сами собой сжались кулаки.       — Смешно, значит?       — Да что такого? Он глупый, сам пристал, — отвечал лохматый.       Для них я был одним из тех сварливых взрослых, которые вечно читают нотации кому попало, если думают, что творится какая-нибудь гнусность. Они знали меня только как приезжего чужака. В этом я увидел преимущество и ухватился за него. Парни заметно побаивались — не понимали, в чем дело и чего ждать. Их застали врасплох.       — Фингал тоже сам появился?       — Да разве это фингал... Так, слегка. Но он же сам к нам подошел, никто не заставлял. У нас вообще тоже фингалы и ничего, — пацан ткнул себе под глаз грязным указательным пальцем.       Я пригляделся к загорелым лицам. И в самом деле, синяки под глазами красовались у всех четверых. Желто-зеленые и фиолетовые, но поблекшие.       — Да кому он вообще нужен, чтоб бить его? — подключился длинный костлявый мальчишка. Ударишь нормально — не останется ничего, — тараторил он.       — А что это тогда? Это весело, по-вашему? — я недоверчиво покосился на них, потом на Кима, который, казалось, совсем выпал из реальности.       Лохматый взмахнул длинными горилльими руками, подхватывая:       — Посвящение такое! Ловишь удар в глаз, потом сразу же куришь в затяг, — в голосе зазвучала гордость, — мы все так делали. Но этого дурака никто принимать не собирался, просто посмотреть... Теперь пусть думает сперва, как за нами ходить. Если есть, чем думать. Этот придурок даже затянуться не смог. Только сигу во рту мусолил и всё. Вот смех! И чего тут такого? Надо же было посмотреть, что делать станет. Подумаешь...       — Ну и бред! Какого хрена ты так говоришь о нём? Он вообще-то всё ещё здесь.       — Да он правда придурок! Тут все об этом знают, — обиженно протянул парень, — блин, да ему вообще всё равно!       — Ага, он тупой. Старше нас, а в школе до сих пор в пятом классе сидит. Даже учителям уже пофиг на него, они просто терпят его тупость, — поддакивал длинный.       Закивали и остальные, те двое молчунов в одинаково несуразных ветровках огромного размера. Все они свято верили, что не делают ничего особенного. Что стоит мне получше понять, в чем дело, как я приму их сторону. Похоже, раньше на других людях это срабатывало. То, что Ким ведет себя странно или отстраненно, забавляет мальчишек. Они чувствуют превосходство и глумятся, сколько влезет, а потом легко оправдываются, оставаясь хорошими для посторонних. Со мной такого не вышло.       — Отстаньте от него. Ваши рассказы мне не нужны, идите куда шли. А его оставьте в покое.       — Никто и приставал вообще-то, — бросил лохматый.       Он кивнул остальным, и компания удалилась, шлепая по лужам.       Мы остались вдвоем. Я не знал, что думать, о чем говорить. Тот разговор с ним в конюшне показался теперь бредовым обрывком сна. Мои ожидания готовы были полопаться как мыльные пузыри: Ким, в самом деле, выглядел так, будто ничего не понимает. Но слепая надежда ещё боролась, защищая мою бессмысленную симпатию, возникшую из ниоткуда. В нём чувствовался целый неизведанный мир, а не пустота, как все думали. Как будто я могу понимать Кима лучше, чем эти невежды, которые его окружают. Если рассудить, то такое едва ли возможно, я совсем его не знал. Но для меня он особенный — не пустой. Я верил и хотел поговорить. Стало важно, чтобы он услышал.       — Извини. Я не хотел вот так встревать. Может я сказал лишнего. Или узнал то, чего не надо было. Но не смог пройти мимо. Всё нормально?       Он не отвечал. Только смотрел внимательным немигающим взглядом. Один глаз ровный и подвижный, а другой размытый, скованный распухшими веками.       — Терпеть не могу таких, как они, - продолжал я, — жалкие, но думают, что им всё можно. И развлечения у них идиотские. И почему ты пошёл за ними? — я уже не надеялся на ответ. Мысли вслух.       — Гром, — прошептал он.       Неожиданное слово, из которого я сначала ничего не понял. Он ответил будто невпопад. Но испуганный вид Кима натолкнул на разгадку. У меня перед глазами живо возникла картинка, как Ким на пути в конюшню пугается грома и в ужасе ищет помощи у тех парней, потому что только они и проходили мимо.       — Кажется, я понял. Тебе страшно из-за грома? В этом дело?       Он кивнул. А я вспомнил про пирожки.       — У меня тут с собой... — я расстегнул олимпийку, доставая свёрток из внутреннего кармана, - пирожки. Ты же хочешь?       Ким оживился и принял угощение. Небо сверкнуло молнией. Всё вокруг загрохотало. Ким задрожал, сжался и закрыл лицо руками. А я растерялся, не зная, что теперь делать. Мне было невыносимо смотреть, как он страдает, но я не посмел даже сдвинуться с места. Несколько молчаливых секунд показались вечностью, а потом его плечи опустились, руки отлипли от лица. Всё прошло. Он выдавил из себя:       — Надо домой.       Нельзя было оставлять его сейчас. Особенно после того, как я сам искал встречи.       — Хочешь, я пойду с тобой? Провожу до дома.       — Ты? Со мной? — он задумался, заглядывая мне в глаза, будто не поверил, — да, я хочу с тобой.       — Далеко ты живешь?       — Там, где деревня заканчивается.       Он улыбнулся и вышел на дорогу. Я поспешил за ним.