Солнце в ладонях

      Я проснулся вялым после короткого беспокойного сна. Наступило утро понедельника, а значит, мне впервые предстояло работать с дедом. Такое занятие всё же лучше, чем совсем никакого. Но была одна проблема: я ненавижу лошадей. Многие в детстве катались на пони и были в восторге от этого. Мне же не повезло быть тем, кого эти самые пони до смерти напугали.       Когда я был маленьким, отец часто водил меня в цирк. Однажды после представления он встретил своего знакомого и остановился с ним поболтать. А я тем временем слонялся по площади перед цирком и увидел рядом маленьких лошадок, тех самых, на которых катают детей. Ноги сами привели меня к ним, повинуясь мимолётному, но навязчивому желанию погладить дружелюбных на вид животных. Как только я поднёс руку к голове одной из них, лошадка словно взбесилась. Она встала на дыбы, отчего я тут же со страху упал на асфальт. Лошадь надо мной мотала головой, била копытами и заливалась пугающим ржанием. На глаза навернулись слёзы, казалось, она вот–вот растерзает или раздавит меня. К счастью, на помощь вовремя подоспели взрослые, успокоившие животное и спасшие меня. Всё обошлось, но после того случая прокатиться на лошади для меня то же, что оседлать разъярённого быка.       Эти воспоминания сделали утро ещё более скверным. К тому же, не успел я прийти в себя, как в сознании пронеслись обрывки мыслей, терзавших меня ночью. Разумом снова завладел тот непонятный деревенский мальчишка. Зря я надеялся, что после сна всё встанет на свои места и парень перестанет меня волновать. Вспомнил его взгляд — перехватило дыхание, представил светлое лицо и худое тело — внутри поднялась волна эмоций, вообразил его в окружении тех ребят — грудную клетку сдавила болезненная тяжесть. Стараясь отогнать от себя всё это, я оделся и пошел на кухню, где уже бодро хозяйничал дедушка.       — Доброе утро! Как спалось? Готов к трудовому дню? — с улыбкой говорил он, заваривая себе растворимый кофе.       — Ага, доброе. Спал как младенец, — я почти не соврал: младенцам свойственно подолгу не засыпать и просыпаться посреди ночи. — Ко всему готов, — за жизнерадостным голосом скрылась лишь мне понятная ирония. Не люблю ни врать, ни вываливать на других свои проблемы.       — Ну, молодец. На столе вон бутерброды, сядь, поешь. А в холодильнике макароны. Бабушка вчера готовила нам с тобой к обеду. Наложи их в банку и бери с собой.       От завтрака я не отказался, а вот еду с собой из дома брать не стал. Вряд ли голод одолеет меня так сильно, что захочется съесть прохладные слипшиеся макароны.       Когда все процедуры и приготовления были закончены, мы вышли из дома. Утренние солнечные лучи пробирались сквозь пушистые облака и неуверенно грели пробуждающуюся от ночного сна землю. Мы прошли по полотну молодой травы прежде, чем выйти на дорогу, отчего на обуви остались влажные капли росы. Обоняние дразнила приятная смесь запахов растений. Каждая травинка, куст, цветок или дерево источали свои еле уловимые ароматы. А слабый ветерок перемешивал их и разносил по округе. Атмосфера спокойствия и умиротворения казалась странной: никаких автомобилей, магазинов, рекламных щитов и спешащих прохожих, к которым я так привык. Я шёл, слушал дедушкины рассказы про лошадей и рассматривал огороды, сады и небольшие деревянные домики, мимо которых мы проходили. «Может, в каком–то из этих домов живет тот парень», — эта мысль заставила меня пристальнее всматриваться в пейзаж и в лица редких прохожих.       За полчаса ходьбы мы добрались до конюшни. Это было длинное деревянное здание с пристройками по бокам и верандой перед входом. Краска на фасаде выцвела и облупилась, шиферная крыша потемнела от старости и покрылась мхом. Но такой потрёпанный вид не портил общей картины, а наоборот, гармонировал с окружением. Вокруг росла высокая трава, а за зданием был загон — широкая площадка, ограниченная небольшим забором из деревянных брусьев. Жаль, я не взял с собой фотоаппарат.       Миновав веранду, мы зашли внутрь. Дед сразу устроил мне экскурсию: показал длинное помещение с перегородками вдоль стен, за которыми были лошади; провел по складам с кормами и ещё каким–то барахлом; открыл мастерскую. Не знаю, чего я ожидал от этого места, но теперь у меня совсем отпало желание здесь находиться. Убого. Так можно описать обстановку одним словом. Мрачные комнаты с грязными окошками и обшарпанными стенами сошли бы за декорацию к какому–нибудь ужастику. Например, про то, как лошади–убийцы заманивают в своё логово беззаботных студентов, а потом заживо их съедают. А если добавить к этому запахи соломы и навоза, паутину, завладевшую всеми более–менее укромными углами, и предметы непонятного назначения, вроде мешков, лошадиных упряжек, инструментов, железяк — обстановка получалась, мягко говоря, нерабочая.       — Привет, народ! — чей–то громкий возглас рассёк тишину и эхом отразился от стен. Тут же показался и его источник — крупный мужчина средних лет с короткой стрижкой и грубоватыми чертами лица.       — Здравствуй, Саш, — ответил дедушка и, кивком указывая на меня, добавил: — Смотри–ка, я помощника нам привёл.       — Здорово, помощничек! — с этими словами он протянул мне свою широкую красную ладонь. — Ты чего такой хилый–то? Совсем зачах небось в городе своем. Ну, ничего, это дело поправимое. За лето мы с тобой поработаем — богатырём приедешь, мать родная не узнает.       — Спасибо, конечно, за заботу, но мне и так неплохо, — сказал я с натянутой улыбкой.       Саша рассмеялся в ответ, хотя, по–моему, ничего смешного тут не было. Вообще, будь у меня выбор, не стал бы связываться с таким вот простым неотёсанным мужиком. Но выбирать не приходилось. Мы познакомились, и все приступили к работе. Я любыми способами избегал контактов с лошадьми и вместо этого носил воду, красил стены сарая, притаскивал что–нибудь со склада. Постепенно приходили другие работники, ещё человек пять, отчего округа наполнилась шумным оживлением.       Время шло незаметно, наступил полдень. Все служащие собрались обедать за хлипким деревянным столом на веранде. Меня тоже позвали, хотя есть мне было нечего, да и не хотелось. Рабочие открывали свои банки и контейнеры с обедом. Запахи от всех этих котлет, гречневых каш и овощных рагу исходили совсем не аппетитные, поэтому присоединяться к трапезе не было желания. Я просто сидел, слушал разговоры и смотрел на уходящую вдаль дорогу, залитую ослепительным солнечным светом.       Саша, как только поел, почему–то вдруг стал собирать остатки своей и чужой еды в общую тарелку. Сначала я не понял, зачем он это делает, но, заметив рядом несколько голодных на вид собак, решил, что это для них. Тем временем на дороге показался силуэт. Кто–то сказал: «Смотрите–ка, вон он идёт», и все обратили внимание на приближающуюся фигуру. Очертания становились яснее, и я узнал его. В груди как будто что–то зашевелилось. Меня захлестнула радость, и улыбка появилась сама собой. Это же тот самый парень из магазина. «Но зачем он идет сюда? Что мне делать? Разве можно чувствовать подобное из–за парня?» Тревожные вопросы задавили поднимающиеся ростки радости, словно тяжёлые булыжники, и оставили лишь волнение. Я неотрывно смотрел на него, пытаясь найти какое–нибудь адекватное объяснение своим эмоциям. Но в его легкой походке, в манере оглядываться по сторонам, в тонкой складной фигуре было нечто неуловимо притягательное, не поддающееся описанию. Он зашёл на веранду и тихо поздоровался с присутствующими, на что рабочие закивали в ответ. Потом вдруг его взгляд упал на меня. Снова эти волшебные синие глаза, от которых я не смог отвести свои. Кажется, парень как будто узнал меня. Отстранённое выражение лица сменилось удивлением, он набрал воздуха и разомкнул губы, желая что–то сказать, но тут внезапно Саша хлопнул его по плечу:        — Ну, чего застыл–то? Иди, кушать садись, вон там тебе всё приготовлено уже, — с этими словами мужчина указал на ту самую тарелку, куда недавно собирал остатки чужих обедов.        — А... Ага, — парень отвлекся и покорно сел перед тарелкой за стол.       Это выбило меня из колеи. Реальность разрывала таинственную пелену, с самого начала окутывавшую его появление. Я прямо–таки спустился с небес на землю. Происходящее казалось невероятной дикостью. Этот загадочный мальчик с чарующими глазами не должен есть объедки, словно скот. У меня откуда–то взялась уверенность, что он заслуживает лучшего. Светлая кожа и волосы, переливающиеся от солнца, делали его похожим на героя из мира фэнтези, особенно на фоне простых деревенских мужиков. Как они могут так приземлённо и грубо с ним обходиться? Во мне закипали противоречия, но, по всей видимости, никто не замечал того же, что видел я. Рабочие и этот Саша смотрели на парня, на то, как он ест, немного свысока, небрежно и снисходительно. Я не выдержал, бездумно вскочил с места и заговорил:        — Что вы делаете? Зачем отдаете ему эти остатки? — голос звучал сдержанно, но дрожал от скрываемого возмущения. Все тут же недоумённо уставились на меня. Я собирался сказать что–нибудь ещё — неважно что, лишь бы выплеснуть раздражение. Но подошел дедушка и, взяв меня за локоть, отвёл в сторону, откуда разговора не было бы слышно.        — Ты чего как рассердился? Понятно, не привыкший ты к таким людям, но пускай мальчишка покушает, не мешает же никому. Хоть он чудной или, может, грязный, по–твоему, но тоже же человек. А нам и не жалко ребёнка–то накормить, ну, — мягко говорил дед. Неужели он решил, что я разозлился от презрения к парню, от того, что гордость не позволяет сидеть с ним за одним столом. Видимо, остальные подумали так же. В растерянности я попытался возразить:       — Нет, всё не так, ты не понял...       — Да подожди ты, не спеши! — перебил дедушка. — Послушай лучше меня, я расскажу, чтобы ты понимал. Мальчишке этому тяжело живётся: мало того ненормальный, не дружат с ним ребятишки, так ещё и родители — алкоголики, пьют с утра до ночи, чёрт знает, что дома у них творится. Денег нету, живут, как придётся, и дела никому до него нет. Детьми–то заниматься надо, чтобы они выросли хоть чуть похожими на людей. А мы вот помогаем понемножку, кормим, бывает, одежду кто ношеную принесет. Лошадок даём ему погладить. Лошадок он любит, — старик говорил таким обыденным тоном, как будто все это само собой разумеющееся. Но для меня услышанное было настолько неприятным, что верить не хотелось.       — Что значит «ненормальный»? Не может этого быть. Ненормальные, они же даже внешне должны отличаться, а он выглядит вполне нормальным. И ведёт себя адекватно.       — Ну, так сказать, с головой не всё в порядке, а точнее никто и не знает, что с ним. Это в городских больницах надо узнавать, здесь у нас таких врачей нету. Да и ты глянь–ка на него: тонкий весь, прозрачный, по виду и не скажешь, что семнадцать лет. Нормальные в его годы учатся, работают, с девками гуляют, а этот что? В облаках витает да лошадок разглядывает. Но он уж тут не виноват, что таким получился, вот и ты на него не сердись, договорились? — дедушка простодушно улыбнулся и подмигнул мне.       — Как же так... Сердиться я не хотел и не буду, не беспокойся.       — Вот и ладненько, вернёмся тогда за стол, что ли? Ещё полчаса перерыва осталось, посидеть можно.       — Ты иди, а мне пока что–то не хочется, надоело сидеть, — с этими словами я ушёл с веранды.       Не задумываясь о том, куда иду, зашёл в то самое длинное помещение, где держали лошадей. Оно было заполнено приглушённым золотым светом, льющимся сквозь небольшие окна. Он отражался от желтоватой соломы на полу и деревянных перегородок. Животных почти не было слышно. Я так и остался стоять там, погружённый в размышления. Вернуться и снова увидеть его теперь было выше моих сил.       В голове царил хаос. Я никогда не был особо участливым или сентиментальным, но сейчас слова дедушки отдавались разочарованием и горечью. Всё это несправедливо. Жизнь оставила на таком светлом юношеском образе свои безобразные следы. При этом у меня не было той надменной жалости к нему, которую можно было заметить у Саши и остальных. Даже теперь парень казался мне удивительным, только его облик помрачнел от печали.       Странные чувства нарастали внутри. Они пугали всё сильнее. Совершенно непонятно, почему меня так тревожил именно этот парень. Ведь столько хороших людей знакомых и не очень, которые так или иначе страдают. Но они мало меня беспокоили. Я совсем запутался. Ничего подобного раньше не случалось. Это можно было бы объяснить симпатией или даже влюблённостью, будь на его месте девушка. Хотя мне и к девушкам не приходилось испытывать такого. А здесь вдруг необъяснимое притяжение к какому–то ненормальному деревенскому пацану. Как могло такое случиться со мной? Страшно было даже подумать, на что всё это указывало. Разве возможно, что я гей? У меня раньше не возникало сомнений по поводу своей ориентации, а на чужую было всё равно. Теперь же всё перемешалось. Я не узнавал себя и не имел ни малейшего понятия, что делать дальше. Внезапно за спиной раздался голос:       — А можно... Можно посмотреть на лошадок?       Я резко обернулся и чуть не наткнулся на парня, который в свою очередь пугливо попятился назад от неожиданности. У меня перехватило дыхание. Опять это лицо, эти невероятные глаза. Он смотрел вопрошающе, и моё хриплое «Да» в ответ само слетело с губ. Тут же на его лице появилась улыбка. Искренне радуясь, он подошел к одному из лошадиных загонов. На выходе из помещения показался дедушка. Увидев меня, он остановился в дверях.       — Ага, ты тут, значит. Ну, пускай мальчишка лошадей погладит. Последишь за ним тогда пока все на обеде, ладно? А то мало ли что, — сказал он и, получив мое согласие, ушёл обратно.       Я подошёл ближе к парню, который тем временем целиком увлёкся лошадью. Стоя вплотную к загону, он приманил её. Теперь его небольшая ладонь ласково двигалась вверх–вниз по высунутой лошадиной морде. Причём, похоже, им обоим это нравилось. По спине пробежали мурашки. Пугающее непредсказуемое животное оказалось всего в паре метров от меня. В другой ситуации я бы немедленно ушёл отсюда подальше, но не в этот раз. Было так приятно даже просто стоять рядом с этим необыкновенным человеком, что страхи отошли на второй план. А он как будто не замечал ничего вокруг, только самозабвенно гладил, улыбался и еле заметно шевелил губами, нашёптывая какие–то слова, предназначавшиеся, видимо, лошади. И тут у меня внутри шевельнулось что–то нехорошее.       — Она может укусить, — сам того не ожидая, заявил я.       Он оглянулся и посмотрел так, как будто это я здесь сумасшедший. А в следующее мгновение уголки его губ вдруг поползли вверх.       — Нет. Она не кусается, — последовал робкий ответ.       К горлу подкатило волнение. Нужно было сказать что–то ещё. Во–первых, чтобы загладить неприятное впечатление, которое, возможно, осталось после моих слов за столом. Во–вторых, разговор с парнем мог, наконец, хоть немного прояснить ситуацию. Лучшего момента, чем сейчас, пока он смотрел на меня, могло и не представиться.       — Как тебя зовут? — спросил я.       — Ким, — отозвался он после короткой паузы.       — Ким? Ты что, кореец? Нормальное имя у тебя есть? — мой голос был нервным. Даже имя странное. Сначала показалось, что он нарочно выдумал его, чтобы ещё больше сбить меня с толку. Но недоумённое выражение лица пацана говорило об обратном.       — Просто Ким, — он растерянно замотал головой.       — Ну, ладно, я понял, — теперь мне стало досадно от того, что сразу ему не поверил. — А меня зовут...       — Ты Рей! — вдруг обрадованно выпалил он и, похоже, сам испугался своих слов.       — Что? Какой Рей? Я не Рей. Ты не можешь давать мне имя, у меня есть своё.       — Моего друга звали Рей. Но он умер.       — Твой друг умер? Это грустно. Но причём же здесь я?       — Ты похож на него. Смотришь, как Рей. Он добрый был. Его хвост и грива были цветом как твои волосы. С ним всегда было хорошо, — Ким сначала говорил нерешительно, боязливо поглядывая на меня. Однако, не встретив негатива, увлёкся и рассказывал уже с вдохновением. Прямо на глазах он наполнялся энергией и счастьем от своих воспоминаний. Это было так искренне и прекрасно, поэтому я не сразу понял, что речь идёт о коне. Какая ирония: меня назвали именем лошади, но противиться не хотелось. Хотелось соглашаться со всем, лишь бы это мгновение продлилось подольше.       — Теперь ясно. Странное совпадение. Но, если хочешь, можешь называть меня Рей, — я неловко улыбнулся.       Ким в ответ кивнул, и повисла пауза. Но не такая, когда судорожно соображаешь, чем бы её поскорее прервать. Скорее та, в которой надеешься, что время замрёт вместе с тобой. Я всё ещё ничего не понимал: ни того, что имел в виду дедушка, называя его ненормальным; ни своих собственных эмоций; ни этого открытого восторженного взгляда глубоких глаз. Так мы стояли и смотрели друг на друга, пока вдруг лошадь не сделала резкое движение головой, заставив меня шумно вдохнуть с перепугу и отойти назад.       — Ты боишься её? — удивился Ким.       Я только пожал плечами.       — Погладь её, — продолжил он.       — Да ни за что!       — Смотри, это просто, — с этими словами он приблизился ко мне, его рука вдруг перехватила мою ладонь.       Парень потянул меня прямо к лошади. Я не смог сопротивляться этому мягкому, но уверенному напору. Так, вместе, мы подошли к животному. Ким, держа мою руку в своей, поднял их и дотронулся до лошадиной шеи. Погладил вдоль хребта и радостно улыбнулся. Под моими напряжёнными пальцами оказалась тёплая бархатная кожа лошади. А над ними — лёгкое прохладное прикосновение его руки. Во рту пересохло. Это было противоречивое чувство: с одной стороны лошадь, к которой я бы предпочел никогда не прикасаться, а с другой — его ладонь, которую мне бы хотелось никогда не отпускать.       Нас прервали громкие голоса рабочих, возвращавшихся с обеда. Из–за нарастающего шума Ким заторопился уйти. Я, медленно собираясь с мыслями, успел лишь бросить ему вслед:       — Приходи завтра опять.       — Приду, — улыбнулся он на прощание и исчез в тёмном дверном проёме.       Планов на завтра я не строил, но чувствовал, что не смогу остаться безучастным к его жизни. И с этого момента ничего уже не будет так, как прежде.