Мейсили

*** На пороге дома Эбернети стояла дама лет 30 с хвостиком (на самом деле ей исполнилось в прошлом году сорок, но кроме Хеймитча, об этом никто даже не догадывался), одетая в лимонного цвета блузку со стоячим мягким воротником, приталенный пиджак небесно-голубого цвета, брюки цвета горячего шоколада и элегантные женские ботинки, изготовленные на заказ специально для Эффи из коричневой очень прочной кожи, идеально подходившие для ходьбы по не очень ровным поверхностям, которых в дистрикте 12 было предостаточно. Светлые волосы были тщательно уложены в замысловатую прическу — ее творил лучший парикмахер дистрикта 12 мистер Марий Глэдстон, потративший на нее более полутора часов. — Тетя Эффи! — Генри Мелларк одним единственным точным прыжком соскочил с дерева и побежал к Эффи. Ее он просто обожал, Эффи элегантно опустилась на корточки и заключила мальчика с объятия. — Привет, малыш.  — Дядя Хеймитч помог мне забраться на дерево. Без него у меня никак не получалось, — посетовал младший Мелларк. — А ты при этом не перепачкал всю одежду, — по-доброму, но строго спросила его Эффи. — Что вы??? Я был очень осторожен, а дядя Хеймитч не разрешил мне лезть дальше и, в подтверждении правоты своих слов, Генри повернулся спиной, его зеленая курточка была идеально чистой. — Генри, иди домой, — на крыльце дома стояла строгая Китнисс. Генри побежал к матери, а супругам Эбернети было, что обсудить наедине: — Дорогая, мне жаль, что Питу пришлось отдуваться одному, но наша дочка подкинула мне задачку, решить которую я смогу только вместе с тобой, дорогая, — голос Хеймитча был очень и очень нежным, он элегантно подал руку супруге, помогая ей взойти на крыльцо, а только потом открыл входную дверь. Этой двери еще вчера здесь не было, она так же, как и другие вещи семьи Тринкет, прибыла из Капитолия, на дубовой двери были заметны следы ее восстановления, ее пытались поджечь, вскрыть, порезать. Больше пятидесяти лет она служила входной дверью дома семьи Тринкет. И была такой крепкой и надежной. Во время революции она дважды помешала грабителям проникнуть в старый дом, в котором больше пяти лет жил лишь старый камердинер отца Эффи, три кошки и огромный пёс Вилли, одним своим рыком отпугивающий грабителей. Увидев знакомую с детства входную дверь, лицо Эффи стало невероятно грустным, а в сердце появилась резкая боль, супруг это предвидел и крепко ее обнял, Эффи закрыла глаза, потом их открыла и спросила мужа:  — Ты что-то хотел мне рассказать, пошли наверх в кабинет, — бережно обняв Эффи, Хеймитч повел ее наверх, обсудить подарок миссис Мелларк. *** После возвращения Пита из Капитолия Хеймитчу стало чуточку легче, вдвоем бороться с «демонами Китнисс Эвердин» оказалось куда сподручнее. Пит понимал Китнисс без слов и, иногда казалось, что Хеймитчу, что ей самой, мог читать ее мысли, но можно с уверенностью сказать, что Пит предугадывал ее мысли и поступки. Дикие крики по ночам стали звучать, все реже и реже. Хеймитчу не надо было сидеть ночью у ее постели, охраняя ее сон от жутких демонов. Эту тяжелую работу теперь выполнял Пит Мелларк и выполнял ее так хорошо, что старый ментор с удовлетворением заметил, примерно месяц спустя после приезда Пита. Внешний вид Китнисс по утрам стал значительно лучше, безумный взгляд дикой кошки сменился на запомнившийся Хеймитчу еще во время 74-х игр на уверенный. Ведь именно тогда рядом с тяжело раненным Питом, исчез без остатка затравленный взгляд Китнисс Эвердин — вместо него появилось совершенно обалденное в тех обстоятельствах выражение полного спокойствия. Китнисс была убеждена в том, что все закончится благополучно. Увидав в тот самый момент лицо Китнисс, Хеймитч почувствовал гул в висках, а затем он услышал, что его сердце бьется как метроном. Бом. Бом. Бом. Хеймитч закрыл глаза и, считая удары своего сердца, поклялся бросить пить, если эти необыкновенные двое вместе вернутся домой. Сделал это Хеймитч от отчаяния. Он осознал, что гибель этих детей станет для него концом и никакие капитолийские кудесники не смогут запустить его остановившееся навеки сердце. Хеймитч не нашёл в себе сил сразу выполнить эту клятву, сделать это оказалось невероятно трудно, но несколько раз он упорно возвращался к ней. Он чувствовал себя клятвопреступником и всё чаще алкоголь стал приносить ему не забвение, а жуткий суеверный страх, что из-за его слабости погибнут Пит или Китнисс. И всё чаще в голову Хеймитчу стала приходить мысль: «Не могу» и руки Хеймитча тогда дрожали, не от алкоголя, но от страха перед ним и Хеймитч отставлял стакан. Во время Третьей квартальной бойни Хеймитч вовсе не пил, а еще дал себе слово, что один он в дистрикт 12 не вернется. А в тринадцатом Хеймитча мучала жуткая ломка, однако глубоко внутри он был счастлив: нарушить клятву у него теперь не было никакой возможности. А значит, Китнисс не сойдет с ума, ее не убьют в бою, а Пит имеет больше шансов вернуться живым. Но, даже возвратившись домой после того, как всё закончилось, Хеймитч если и пил, то чисто по привычке, раз в пять меньше, чем выпивал накануне 74-х Голодных игр. А после возвращения из Капитолия Пита, высыпался Хеймитч достаточно сносно, кошмары если и приходили, то какие-то нестрашные, а однажды Хеймитчу приснилась мать, впервые за всю его жизнь, мама ласково посмотрела на сына и сказала: — Митч, такой ты большой стал. А знаешь, чего бы мне очень хотелось? Ты победил, связанный с Голодными играми, весь этот ужас, а не подумать ли тебе о том, что пора жениться и завести маленьких, а Митч? Хеймитч наутро проснулся в хорошем расположении духа, опередил Пита, забрав у него хлеб, который тот приносил каждый день и весь день пробыл в каком-то необычным для него задумчивом настроении, а вечером пришёл к Китнисс с вопросом, заставившим ее долго копаться на кухне: — Слушай, солнышко, я тут вспомнил, у вас была банка с отменным капитолийским кофе, небось, ты давно забыла о ней. Поищи, Китнисс, полезная штука! Не найдя ничего в доме Пита, на следующий день Китнисс продолжила поиски в своем старом доме. Большая банка с кофе нашлась в ящике стола в кабинете, том самом, за которым, давным-давно, в прошлой жизни, однажды сидел Сноу. И где так пугавший Китнисс запах роз уже совершенно не ощущался. Как она там оказалась, Китнисс не имела и понятия, но в итоге по утрам они с Питом теперь пили ароматный черный напиток. Пит достал откуда-то в разоренном и разрушенном дистрикте сахар и сливки и теперь поил по утрам Китнисс кофе со сливками. А в другой раз Хеймитч увидел во сне Мейсили Доннер, сны с ее участием раньше были жуткими кошмарами, Мейсили всегда умирала на его руках. Но на этот раз Мейсили явилась во сне, когда Хеймитчу приснился давным-давно разрушенный отцовский дом в «Шлаке». Попав туда, он очень испугался, сам не зная отчего, привалился к стене, еле дыша от страха. И услышал голос Мейсили: — Ну, вот чего ты боишься в своем доме? Это же не Арена, тут даже призраки родные и близкие, они ни за что не навредят тебе, Хеймитч. И чего ты так на меня уставился? Ну привет, давно не виделись. Они обнялись. Хеймитч чего-то мычал. Уходя из его сна, Мейсили сказала ему: — Не грусти, Хеймитч. Смерть — это еще не самое-самое, не торопись, не закончив главных дел, поверь, их у тебя еще много недоделанных. А в жизни Хеймитча Эбернети впервые за 25 лет забрезжил тоненький лучик надежды. *** Почти пятнадцать лет тому назад солнечным июльским утром в доме бывшего ментора Хеймитча Эбернети зазвонил телефон. Когда-то давно он вырвал его с корнем, но после того, как «несчастные влюбленные» из дистрикта 12 стали Победителями и к ним оказалось прикованным внимание всей страны, у Хеймитча в корне изменилась вся его повседневная жизнь. Телефонная линия теперь исправно работала. Теперь, когда от одного единственного звонка могла зависеть чья то жизнь, Хеймитч внимательно следил, чтобы случайно не повредить в подпитии провод или, не дай бог, не повредить сам аппарат. И вот июльским утром в доме Хеймитча зазвонил телефон, продрав глаза, Хеймитч взял трубку, он поторопился как мог, полагая, что звонит доктор Аврелий, лечащий врач Пита и Китнисс. Но вместо этого он услышал хриплый голос Плутарха Хевенсби: — Спишь, Эбернети? — Ну и что с того, что я сплю? Привет, министр. Чего хотел-то? — Да так, я подумал, что кое-что может тебя заинтересовать. — Например? — Ну, некая особа по имени Эффи Тринкет. Ведь тебе она неплохо известна? — Ну и ну, я начал думать, что она погибла. — Тринкет удалось отыскать. В капитолийской временной тюрьме. Откровенно говоря, Хеймитч не просто мгновенно проснулся, накануне он выпил немножко коньяка, так за упокой душ семьи Мелларк. С Питом вместе помянули, но сейчас Хеймитч моментально протрезвел:  — Плутарх, скажи, я могу что-нибудь сделать для нее. — О, вижу, я обратился по адресу. Ее держат под подозрением, как бывшую распорядительницы Голодных игр. Умники из тринадцатого затеяли люстрацию и ее хотят выслать из столицы как вредный элемент. К Хеймитчу внезапно вернулось его чувство юмора: — Это точно. Она — вредный элемент. Подтверждаю. Вреднее некуда. — Отлично! Эбернети, скажи мне, ты согласен подтвердить письменно, что она непричастна к преступным действиям режима Сноу. — Плутарх, не вопрос, я же ее одиннадцать лет знаю. Если кому Эффи пила кровь, так только мне, — сказал Хеймитч и добавил — Или я ей? — Замечательно. Но если эти люстраторы всё равно вышлют ее из Капитолия, тут я бессилен, ты не согласишься взять ее на поруки в дистрикте 12? Отношение в правительстве к тебе сугубо положительное. К твоему голосу обязательно прислушаются. Эбернети, напиши прошение на имя нового президента, Пейлор, укажи обязательно, что она исполняла обязанности распорядительницы под угрозой расправы над ее родными и ты об этом знал. Все они давно умерли и никто это проверять не будет. И что она сочувствовала и помогала, как могла детям-трибутам, которых забирал Капитолий. Жилье у вас там найдется для мисс Тринкет? — Не вопрос, в деревне победителей двенадцать домов, а жилые только два. — Ну и отлично. Бумаги я оформлю где-то за 10 дней, освободят ее, наверное, уже сегодня и недели через две, поезда сейчас редко ходят, много аварийных участков на дороге, а ремонтников совсем мало, Тринкет приедет к вам, в двенадцатый. Хорошо. — Спасибо тебе, Плутарх.  — Да ты что! Я рад постараться для старых соратников. Если бы не ты, Китнисс никогда бы не стала «Сойкой-пересмешницей», Мы это помним, Эбернети. Как там твои подопечные? — Да, всё нормально, с приездом Пита Китнисс стало значительно лучше, идет на поправку. — Привет передавай от меня и от Пейлор, скажи она особый президентский привет для нашей Сойки передаёт, ну договорились, Эбернети. Завтра человек из тринадцатого к тебе заедет, через него и передашь, Сципион Фейр его зовут: увидишь и вовек его не забудешь. Как и обещал Плутарх Хевенсби, на следующий день в дверь Хеймитча позвонил странный человек с военной выправкой, Эбернети моментально опознал в нем того полковника-миротворца, который во время Бойни служил связником между ним и Плутархом, а самое главное: помог Хеймитчу удрать из тренировочного центра, за девять минут до выстрела Китнисс в силовое поле он явился в пентхауз и когда они с Хеймитчем его покидали, Эбернети встретил по дороге на улицу пять тел мертвых миротворцев. Они сели в машину и моментально домчали до ангара, где хранилась униформа для трибутов, именно там Хеймитча уже ждал с нетерпением Плутарх, а за ангаром стоял планолёт, на котором они и бежали из Капитолия. Хеймитч запомнил одно — у того человека были очень примечательные глаза — мертвые. Не здороваясь, этот человек молча забрал бумагу от Хеймитча, а взамен вручил указ Пейлор о помиловании Эффи Тринкет и постоянный вид на жительство мисс Тринкет в деревне победителей в дистрикте 12. Ровно через четырнадцать дней Хеймитч встречал Эффи на вокзале дистрикта 12. Он был весел, трезв, оделся в самую лучшую свою одежду, договорился и с Питом, чтобы тот испёк праздничный торт (Пит с Китнисс невероятно обрадовались приезду Эффи, «ребятки радуются, как дети малые. Вот и славно!» — с чувством глубокого морального удовлетворения думал, глядя на них, Хеймитч. Поезд прибыл вечером. Хеймитч заготовил парочку своих фирменных шуточек, но как только увидел маленькую сгорбленную фигурку Эффи, сразу забыл о них. Было сразу видно, что Эффи Тринкет побывала в капитолийской тюрьме, она сильно похудела, хотя никогда не отличалась полнотой, щеки на ее лице впали, фигура согнулась в три погибели. Небольшой чемоданчик, который она держала в руках, не мог весить настолько много, одета Эффи была в старое пальто и, казалось, в нем ходила еще ее бабушка. Но, думается, бабушка Эффи в свое время, была модницей: спустя много лет старое светло-синее пальто гордо несло отпечаток изысканного вкуса давно прошедших времен и Эффи оно бесспорно шло. В общем, вид Эффи был соответствующий, но очень уставший. Что всё настолько грустно, Хеймитч и не подозревал. Но что поразило Хеймитча больше всего, так ее жизнерадостный настрой: — Привет, Хеймитч. Меня сюда сослали жить, — радости, быть может, в ее голосе не было, но не было и грамма уныния. — Привет. Мы все тебя ждали с нетерпением. — Мы? — Я, да Китнисс с Питом. Они ждут. Хеймитч подхватил чемодан Эффи, который оказался не таким уж и легким и они пошли к новому месту жительства Эффи Тринкет. *** Эффи арестовали в тот самый день, когда «Огненная Китнисс» одним метким выстрелом разрушила арену, Хеймитч сбежал, Плутарх сбежал, потом выяснилось, что главная виновница также уже вне досягаемости Капитолия, также улизнул компьютерный гений Бити Литье и знавший слишком много про всех в Капитолии, Финник Одейр и президент Сноу пришёл в дичайшую ярость. Говорят, врут или нет, никто никогда этого не узнает, в тот день, Сноу лично убил начальника службы безопасности Капитолия Маркуса Фронтье, которого Сноу посчитал главный виновником того, что Квартальная бойня превратилась в такой феерический бардак и что повстанцы, радикалы, мятежники только что не залезли в спальню президента. Или и туда залезли? Сноу рвал и метал, многие министры (самые дальновидные) попрятались, как крысы по щелям, откуда их невозможно было достать. Про Эффи забыли, в тренировочном центре вовсю шли обыски и аресты, но подняться в пентхауз, где жила Эффи, никто и не думал. Эбернети улетел на планолете вместе с Хевенсби и пилотировал его личный пилот президента Сноу Сервий Джордждини! До Эффи ли тут. За ней пришли на следующий день, будь у нее чуточку отваги и обладай Эффи меньшим благоразумием, ей вполне бы удалось скрыться, но тогда ее поймали бы через несколько дней и взялись за нее по-настоящему. А так имидж «глупой распорядительницы» спас ей жизнь, на первом же допросе при словах, что она оказалась в компании бунтовщиков, Эффи Тринкет эффектно бухнулась в обморок, при этом, падая, ушибла себе спину, ее отправили в тюремный госпиталь и, в общем то, про нее забыли и так и не вспомнили до самого момента крушения Капитолия. Один раз к ней всё-таки пришёл «следователь» с совершенно мертвыми глазами и знаками различия полковника миротворцев: своим тихим замогильным голосом он до смерти перепугал несчастную Эффи, повторить трюк и лишиться чувств, у Эффи не получилось, он вежливо дал ей понюхать нашатырь и привел бедную женщину в чувство, он методично загонял своими вопросами Эффи в угол, как бы проверяя на прочность стройность ее показаний, наконец, когда она не видела другого выхода, как признаться этому страшному человеку в том немногом, что она знала о заговорщиках (в основном от Плутарха Хевенсби, но не от Хеймитча), полковник прекратил задавать ей вопросы и сказал, уже уходя, ей напоследок: — Ну, вот на этом и стойте, мисс Тринкет, и сможете выбраться отсюда живой. Много лет спустя Эффи Эбернети совершенно случайно узнала, что этот человек был никакой не следователь, а резидент мятежников в главном штабе миротворцев и звали его Сципион Фейр. Больше никто Эффи не допрашивал, а незадолго до падения Капитолия, молодой тюремный доктор помог ей сбежать, охрана уже массово разбегалась, мятежники уже ворвались в Капитолий и ряды его активных защитников редели на глазах, теперь для них главное было не попасться в руки повстанцам из дистрикта 11, которые ненавидели миротворцев столь люто, что любого в белой форме в плен не брали, а убивали на месте. Эффи чуть не убило при бомбежке, когда она пыталась пробраться к дому ее родителей, до которого от тюрьмы было метров семьсот, но на преодоление этого пути, у обессилевшей голодной Эффи ушел целый день. Зато услышав знакомый громкий лай пса Вилли, жившего в их доме, она по-настоящему обрадовалась, погибнуть от бомб лучше уж в отчем доме. Охранявший дом старик-камердинер ее отца, покойного капитолийского нотариуса, был одновременно изумлен и страшно обрадован, увидав ее живой: — Мисс Эффи, это вы. Какое счастье, что вы живы, какое счастье! Через девятнадцать дней за ней снова пришли, в уцелевших архивах центра управления Голодных игр нашли личное дело распорядителя дистрикта 12 Эффи Тринкет и ее решили привлечь как подозреваемую. В причастности к массовому принуждению детей к убийствам. К похищению детей. К эксплуатации несовершеннолетних во время т.н. «Тура победителей». Обвинения были сформулированы по законам дистрикта 13. Суровым. Справедливым. Беспристрастным. В дистрикте 13 никогда не было Голодных игр. Обвинения были тяжелейшими: Эффи грозило пожизненное заключение! В капитолийской Центральной тюрьме Эффи было страшно. А сейчас страха не было, Эффи сразу заметила, что повстанцы сделаны из другого теста: ее пришла доставить к следователю, а не арестовать, девочка в огромных очках, бывшая родом из дистрикта 3, в недавнем прошлом обычная студентка, с превеликим смущением, заикаясь, девочка вежливо попросила Эффи следовать за ней, ее пешком под конвоем двух парней, также уроженцев дистрикта 3, доставили в какое-то странное место в центре Капитолия. Раньше здесь был театр кукол. Кому-то в руководстве повстанцев пришла в голову мысль в этом заброшенном доме поместить временную тюрьму. Никого не избивали, не унижали, кормили, правда, ужасно, но в Капитолии тогда все питались либо так, либо еще хуже (на грани голодной смерти), продукты из дистриктов 9, 10 и 11 не поступали три с половиной месяца, накопленные жителями запасы провизии неминуемо подходили к концу и перед Капитолием всерьез замаячил призрак массового голода и эпидемий. Эффи оказалась в женском отделении и первый раз в жизни ей стало неуютно в окружении таких же, как она жительниц Капитолия: любовниц министров, генералов миротворцев, женщин, обвиненных в ложных доносах, вообще не понятно кого и непонятно в чем обвиняемых, но невероятно малопривлекательных не по своему внешнему виду а, по внутреннему состоянию своей души. Мелкой. Лживой. Гадкой. Бесстыдной. С первого дня заключение превратилось для Эффи в сущую пытку: слушать стенания бывших капитолийский «первых дам», угодивших вслед за своими покровителями в узилище. Ее прежняя жизнь и общение с Питом, Китнисс и Хеймитчем вызывало у бывшей распорядительницы переоценку жизненных ценностей, далеко не сразу, но зато полнейшую. Она долго сдерживалась, но на четвертые сутки Эффи взорвалась, она позабыла об этикете и правилах поведения в высшем обществе и высказала без обиняков, что она считает всех, включая ее саму, виновными в страдании тысяч людей в дистриктах и что теперь эти люди пришли с оружием в руках в Капитолий и никто из узниц не в праве жаловаться на несправедливость и ужасную долю. Все присутствующие потрясенно молчали и никто не возразил Эффи. Немолодой военный следователь из дистрикта 13 был немало удивлен, когда Эффи добровольно признала все выдвинутые против нее очень серьезные обвинения, — ни один из высокопоставленных капитолийцев, приведенный на допрос к нему не хотел признаваться ни в чем, абсолютно все, не сговариваясь, обвиняли президента Сноу, своих непосредственных начальников и сослуживцев, кого угодно, даже своих мужей, братьев, сестер, жен и любовниц, но только не себя. Все защищались и пытались избегнуть грозящего им наказания. Все, кроме Эффи Тринкет. Некоторое понимание пришло к следователю, когда он услышал рассказ Эффи, как она попала незадолго до этого в тюрьму старого режима, как ей случайно удалось, неудачно упав при падении в обморок, попасть в тюремный госпиталь: ударилась Эффи сильно, ее и к следователю привели, поддерживая за руки, ушибленная спина сильно болела. Следователь задал вопрос, не следствие ли это избиений Эффи в тюрьме, но Эффи сказала, что никто ее не бил, посчитав, что она всё равно ничего не знает. А потом добавила, что кое-чего всё-таки слышала. Тогда старый следователь спросил ее: — От кого вы слышали про заговор, возникший среди Победителей Голодных игр за несколько лет перед квартальной бойней? — Очень немного. От Плутарха Хевенсби. — Вы очень умная и очень мужественная женщина. Одно упоминание о знакомстве с мистером Хевенсби влекло за собой допрос первой степени, т.е. жесточайшие пытки, никто из арестованных, у которых выбили показания о малейшем знакомстве с Хевенсби, не выжил, как мне известно. После допроса Эффи не вернули в прежнюю полутемную комнату, где она сидела до того Ей предстояло пережить новое испытание: как единственную выжившую из арестованных по делу о событиях на Квартальной бойне (точнее одну из трех, но Эффи гораздо лучше передвигалась в отличии от двух других выживших — стилиста Джоанны Мейсон и тренера Атты), ее попросили идентифицировать несколько неопознанных погибших во время допросов с пытками людей, имевших непосредственное отношение к Голодным играм. Женщине вообще совершенно невозможно сделать то, что пришлось делать Эффи. В сопровождении нескольких врачей (которые больше всего наблюдали за самой свидетельницей, чтобы успеть вовремя прекратить опознание) она вернулась в тренировочный центр: уже через несколько минут она жестоко пожалела, что не отказалась категорически (ее предупредили, что на это у Эффи есть полное право). Нет, Эффи не увидела залитые кровью стены, но ей пришлось своими глазами увидеть, что могут настоящие изуверы сотворить с человеком. Работа распорядительницы — не для слабонервных, видеть, как дети жестоко убивают таких же, как они детей, жуткие телесные повреждения, мучения, боль и смерть. Хеймитч Эбернети пил по-черному, чтобы выдержать это, Победители из дистрикта 6 сидели на морфлинге, Эффи доводилось видеть, как менторы, здоровые 30-40 летние мужчины очень тяжело реагируют на смерть своих трибутов в прямом эфире: Блеск и Брут, люди с железные нервами, лощенные менторы-профи от богатых дистриктов, после смерти своих питомцев, девчонок-профи, которых они готовили долгие годы в Академии, сломались, Эффи видела, как в финале 73-их Голодных игр Брут сцепился с Блеском, оба «слетели с катушек», они раскидывали как котят с какой-то нечеловеческой силой 90-килограммовых миротворцев, не задумываясь о последствиях, белые как покойники, с налитыми кровью глазами, вдохнувшие сейчас запах смерти на ледяной арене смерти и отравившиеся им. Эффи никогда не выказывала свои эмоции в полуфинале и в финале Голодных игр, когда рушились хитроумные замыслы менторов и проигрывались безумные деньги, ведь Голодные игры это было ещё и «казино на крови». Даже Хеймитч не догадывался, чего это ей стоило, он видел лишь гениально придуманный самой Эффи образ «глупой капитолийской Куклы», лишь старый доктор-невропатолог, знакомый ее отца знал, что в течении года Эффи откладывает деньги. Не на предметы роскоши. Не на безумное дорогие стильные наряды и косметику. На анксиолитики. Специально для послефинальной ночи. Но в тот день Эффи сломалась, вероятно, потому, что ее визит оказался очень результативен: из семи представленных ей человеческих останков Эффи удалось в перерыве между двумя обмороками, опознать шестерых. Стилистку Финника Одейра, двух распорядителей игр, мальчика из группы подготовки Пита Мелларка запытали так жестоко, что на них не было живого места, но Эффи назвала, кем были, они эти убитые Капитолием люди. Но затем Эффи предъявили тело изуродованное так сильно, что оно напоминало мясной фарш, а изуродованное лицо — жуткую маску смерти и она лишилась чувств, придя в себя, на вопрос судмедэксперта, не желает ли мисс Тринкет прервать опознание, ответила твердое: «Нет» и попросила предъявить ей оставшиеся тела. Последние двое замученных были миротворцами из охраны тренировочного центра, лица хорошо запомнила Эффи потому, что через раз они дежурили в пентхаузе, т.е. были прикреплены к Китнисс, Питу, к ней самой и к Хеймитчу. Эффи догадалась, когда всё-таки смогла их узнать, что на них выместили всю бессильную ярость, что Китнисс и Эбернети выскользнули из рук Сноу. Глядя на этих двух мертвых миротворцев, она не выдержала этого жестокого и беспредельного ужаса и заплакала. И снова потеряла сознание, обморок был затяжным и её унесли из тренировочного центра на носилках. А затем отвезли в центральный госпиталь Капитолия. Она была без сознания и не могла слышать, как на главного судмедэксперта Временной комиссии по расследованию преступлений против человечности режима Сноу, впервые за свою всю жизнь бешено орал тот самый старый следователь из дистрикта 13, который ее допрашивал, он обвинил капитолийского медика в нарушении клятвы Гиппократа и посулил, что лично его арестует в случае, если Эффи Тринкет, та самая маленькая женщина с невероятно отважным сердцем, сойдет с ума из-за того проклятого визита в тренировочный центр. Эффи не сошла с ума. Но о том, что она тогда на это согласилась, она очень жалела. А через неделю к ней в палату в госпитале пришёл министр связи нового правительства Плутарх Хевенсби. Надо было видеть его лицо, когда Эффи откровенно поведала ему, как из нескольких фрагментов мозаики: трех шутливых фраз, сказанных Плутархом, слышанного небольшого разговора между Хеймитчем и Рубакой, странного поведения Блеска в ночном клубе за полтора месяца до 74-х Голодных игр, одного единственного разговора с распорядительницей от дистрикта 4, Эффи сумела составить невероятно глубокое представление о заговоре, которым руководил Плутарх. Потрясенный Плутарх долго молчал, а потом предложил Эффи работать в его аппарате, но каково же было его удивление, когда Эффи Тринкет заявила ему: — После того, что я узнала в тюрьме про вас, мистер Хевенсби некоторые подробности, я отклоняю ваше предложение. Кроме того, я за последние несколько месяцев возненавидела город, где я родилась и выросла и прожила почти всю жизнь. Лучше уж тюрьма, — при этих ее словах Плутарх побледнел, а его глазах читался самый настоящий страх. Хевенсби протестующе поднял ладонь, как бы защищаясь от Эффи: — Тюрьма, ни в коем случае. Но оставаться в Капитолии вам нельзя. Не согласитесь ли вы, мисс Тринкет, сделать свои местом жительства дистрикт 12? И впервые за несколько месяцев Эффи улыбнулась. Невымученно. Нефальшиво. Искренне. *** Еще никогда в жизни Эффи Тринкет не ехала в дистрикт 12 с такой радостью в сердце. Плутарх Хевенсби пришел проводить ее лично и виновато улыбаясь, рассказал, что об ее приезде оповещены Хеймитч Эбернети и ее «Победители», Пит и Китнисс. Но ее ждало еще одно испытание: пересекая границу дистрикта 11, Эффи не могла не заметить, что в поезде она осталась совершенно одна, в то время как на вокзале в Капитолии яблоку не было, где упасть: поезда в дистрикте 6 уже как год не производились, сначала экономия по приказу из Капитолия, потом — саботаж и, наконец, военные действия, нанесли транспортному сообщению Панема страшный удар и поезда в дальние дистрикты ходили раз в три дня. В дистрикте 11 из вагона вышла большая группа его жителей, возвращавшихся восстанавливать основательно потрепанный родной дистрикт и Эффи не могла не заметить, что узнав, что она едет дальше, женщина по имени Трейси, прощаясь, посмотрела на Эффи с жалостью. И точно не пребывание Эффи дважды в тюрьме было тому причиной: еще недавно Трейси поздравляла Эффи, что она такая счастливая, побывать в жуткой тюрьме, и вернуться домой целой. У Эффи внезапно появилась резкая боль слева, в области сердца. То, что в дистрикте 12 случилось что-то страшное, Эффи поняла по запаху гари, проникшему в вагон и становившемуся всё более удушающим, по мере приближения к вокзалу. Эффи было очень страшно подойти к окну и увидеть все самой, но она взяла себя в руки и сделала несколько шагов. Увиденное заставило ее, видевшую разрушенные дома в родном Капитолии и видевшую разрушения в дистриктах, через которые лежал ее путь, закричать и прижать ладонь ко рту: она увидела разрушенный район торговцев и руины знакомого до боли здания — дома правосудия. Над ними клубился серый дым. Присмотревшись, она поняла, что никакой это не дым, а пыль, серая пыль, намертво въедавшаяся во все живое и неживое. Зрелище поразило Эффи в самое сердце и она перестала дышать, так это было больно. Но она сказала себе, что она сильная. Эффи Тринкет в который раз взяла себя в руки и не позволила себе слабость лишиться чувств. Будет недопустимо, если Хеймитч Эбернети найдет ее тут лежащую. Показаться слабой в глазах Хеймитча Эбернети, такого позволить себе Эффи Тринкет не позволит ни за что. *** Больше всего приезду Эффи была рада Китнисс, она просто радовалась как ребенок и в этот момент была похожа не на грозную «Сойку-пересмешницы», а на ее младшую сестру Прим, года полтора назад. Эффи заметила, как сильно изменилась Китнисс за это время. Девочка резко повзрослела и смотрела на Эффи глазами абсолютно взрослой женщины, кроме того, Эффи чётко видела, что Китнисс побывала в каком-то жутком пожаре: пересаженную кожу и обгоревшие наполовину волосы нельзя было не заметить. Но не это поразило Эффи, во взрослых глазах Китнисс отражалась не беспредельная боль пережитых страданий, а несгибаемая убежденность в том, что теперь ей ничего не угрожает. И всё самое страшное уже позади. Она крепко, практически не выпуская ни на секунду, держалась за руку Пита. — Она его любит, но как же долго ей пришлось идти к этому — подумалось Эффи. Пит Мелларк производит еще большее впечатление. Первое впечатление — ужас, он похудел килограммов на 10, на руках и лице были следы пыток, которые по-прежнему бросались в глаза, он повзрослел лет на семь-восемь, удивилась Эффи тому, что, несмотря на признаки тяжелейших испытаний, выпавших на его долю, лицо Пита не было ни в малейшей степени озлобленным или не отражало усталость от жизни. Раньше и это отчетливо помнила Эффи, на его лице постоянно было выражение обожания любимой им Китнисс. После всего пережитого, на его лице закрепилось, выражение, которое первый раз запомнила Эффи в день Жатвы Квартальной бойни. Невероятно сосредоточенное, умное и красивое лицо взрослого мужчины. В семнадцать лет! Но то был один страшный день, а тут Эффи безошибочно определила, что такая сверхчеловеческая выдержка и осознанная и продуманная до мелочей уверенность в своих силах присутствовала постоянно, каждую минуту и каждую секунду. — Китнисс может чувствовать себя с Питом, как за каменной стеной, — пришло в голову к Эффи известное выражение. Пит и особенно Китнисс несказанно радовались приезду Эффи, которая почувствовала, что именно здесь, в разрушенном дистрикте 12, она чувствует себя окруженной дорогими и близкими ей людьми, которые и есть — ее семья. Здесь — ее дом. Ощущение как волна, накрыло и ошеломило её, но побыв дважды в тюрьме и дважды в больнице, она была внутренне готова к этой перемене в своей жизни. Коренной перемене. Но больше всего, больше вида этих двух измученных настрадавшихся «несчастных влюбленных», которые нашли друг в друге спасительный круг, Эффи приятно поразил Эбернети. — Что этот человек сделал с Эбернети? — спросила сама себя Эффи. Новый Хеймитч по сравнению со старым, довоенным, непьющий, приятно удивил ее каким-то невиданным доселе жизнерадостным настроем. Прежний Хеймитч был жуткий пессимист и отчетливо видел во всем лишь отрицательную сторону и умел безошибочно распознавать все мельчайшие ее оттенки. Оттого, собственно и пил лошадиными дозами, пил до бесчувствия и до беспамятства. За это она его презирала. За слабость духа и за смирение перед неизбежным. Это в Хеймитче ее очень раздражало. Но только до 74-х Голодных игр, до появления в их купе, привычном и обыкновенном, двух детей, Пита и Китнисс. За несколько недель в прошлом году Эбернети сломал все представления Эффи о беспробудно пьющем менторе дистрикта 12. Даже жутко раздражая своим поведением Эффи, Хеймитч раздражал ее совершенно по-новому. Выводил из себя своими действиями, непостижимыми для нее и непонятными, но действиями. Эффи и сама начала меняться, но очень долго не осознавала этого и не понимала к чему они приведут ее саму. А вот самоуверенность и какая-то непотопляемость, а также острословие осталось при нем неизменно. И Эффи была этому очень рада. Она не успела понять этого в тот первый день, но этот новый Хеймитч ей очень понравился. Китнисс по-прежнему осталась неразговорчивой. На вопросы про то, что произошло, пока она была в тюрьме, она ни за что не хотела отвечать. Расспросы Эффи, деликатные и осторожные, закончились несильным, но заметным движением ноги Хеймитча, который намеренно задел ногу Эффи: «Смени тему!». Тут на ноги поднялся Пит: — По-моему, пора нести бисквиты. — Ты сам, Пит, их приготовил? — не удержалась Эффи. Уходящий Пит кивнул, а Китнисс, не желая не минуту отпускать его руку, пошла за ним. Эбернети строго посмотрел на неё: — Дорогая, Китнисс потому держится за парня, что у нее кроме него в живых никого не осталось, Прим погибла. — А ее мать? — в глазах Эффи царил сумбур и ужас. — Жива, уехала лечить людей в дистрикт 4, Китнисс с матерью и раньше не ладила, поэтому девочка и вцепилась намертво в парня. Я хотел предупредить, Эф, ты поаккуратней с расспросами, у Пита вся семья погибла, Китнисс ещё два месяца назад никакая была, покуда Пит не вернулся, — заметив, что очень напугал Эффи, Хеймитч изменил тактику, — Давай поможем нашим Победителям преодолеть все трудности. Это же наша обязанность, давай соединим наши усилия, мы же одна команда, согласна? — Согласна, — еще не придя в себя, ответила Эффи. — Хеймитч, ты зачем ее пугаешь? — с укоризной сказал принесший бисквиты и приведший обратно Китнисс, Пит. — А я ее охмуряю, — заявил с мягкой улыбкой Хеймитч. — А я против этого ничего не имею, — заявила повеселевшая Эффи. Ночью, перед тем как заснуть на плече Пита, Китнисс прошептала: — Он женится на ней. Мелларк, мягко говоря, обалдел: — Хеймитч на Эффи? — Угу. — Не может быть. — Я это чувствую. Слушай, давай спать, — и Китнисс моментально провалилась в сон. Спокойный. Без кошмаров. Рядом с Питом. *** Через четырнадцать недель Эффи Тринкет надела белое платье и вышла в нем на улицу. Так как мэрия фактически не существовала, временный руководитель дистрикта для совершения брачной церемонии пришел в «деревню победителей» сам и в этот день мисс Эффи Тринкет стала миссис Эбернети. А в следующем году у Эффи и Хеймитча родилась дочь, которую назвали в память о Мейсили Доннер — Мейсили.

***