Мейсили

Хеймитч и Эффи поднялись на второй этаж, в кабинет. Муж спросил жену: — Эффи, ты голодна? — Если ты напоишь меня чаем, я возражать не стану. Хеймитч принес чашку с мятным чаем и выпечку Пита. Последняя была что-то вроде визитной карточки дистрикта 12. Если кто-либо гостил или по делам туда ездил, по возвращении его обязательно спрашивали: — Ты пробовал (а) выпечку пекарни Мелларка? И если он (она) отвечали, что нет (не успели, не хватило и.т.п.) — это считалось невероятным невезением и, что, в дистрикте 12 он (она) и не были. С течением времени в дистрикте появилось еще три пекарни, но популярность пекарни Пита Мелларка всегда была огромной. Настолько выпеченный с любовью Питом хлеб был вкусным и, частенько, люди записывались заранее, чтобы непременно получить продукцию знаменитого пекаря-Победителя. Хотя, как уже указывалось выше, что Пит Мелларк победил в 74-х Голодных играх, побывал в плену в Капитолии и пережил нечеловеческие страдания после последних в истории Панема 75-х игр, говорить считалось неприличным и недопустимым, как в силу «закона Хеймитча Эбернети о защите детей», так просто из глубокого уважения, которое жители дистрикта испытывали к нему. — Эффи, Китнисс подарила свою брошку нашей дочери. — Знаю, дорогой, Пит Мелларк мне рассказал. Он нагнал меня сегодня рано утром и пока мы с ним шли в мэрию, все мне рассказал, — негромко сказала Эффи. Хеймитч удивленно приподнял брови и, откинувшись в кресле, подумал: «Пит все продумал, сначала они с Китнисс несколько месяцев проверяли Мейсили на умение строжайше хранить тайны, а сегодня поручил Китнисс переговорить со мной, а подготовить Эффи взялся сам. Молодец!». — И что ты по этому поводу думаешь? — Ничего хорошего! — в голосе Эффи явно проскользнули нотки отчаяния, — Наша дочь слишком юна, чтобы узнать правду об играх. Это станет для девочки настоящим потрясением. Ты придумал разумнейшее правило: «До шестнадцати лет НИЧЕГО (не рассказывать)», Китнисс, как всегда, поступила по велению сердца, а исправлять то, что она натворила, будем мы с тобой. — Не могу с тобой не согласиться. Представь: входит наша дочка в эту комнату полтора часа назад, а на груди у нее то, что я сам привёз с 2 —й Квартальной бойни, что долгие годы пытался забыть, из-за чего я спать не мог по ночам, из-за чего пил беспробудно. У меня в глазах потемнело в этот миг, но я справился. Но я обещал Мейсили сегодня же начать ей рассказывать именно про Голодные игры. — Не надо!!! — в тихом голосе Эффи мелькнула искра отчаяния, безысходного отчаяния, сопровождавшего Эффи больше 10 лет работы распорядительницы, но надежно укрытого от людских глаз стальным панцирем «безголового и восхищенного Силой и Славой Капитолия образа Эффи Тринкет», придуманного ей самой. Чтобы выжить. Никто и представить не мог, что на самом деле чувствует распорядительница от дистрикта 12. Панцирь предательски дрожал каждый год на Жатве в дистрикте 12, но сильнее всего его проверял на прочность именно ментор Хеймитч Эбернети. Который каждый раз, когда Эффи хоть на шаг отступала от «образа Э. Т.», безжалостно указывал ей на это. Никто и никогда, в первую очередь Хеймитч, не должны был догадываться о том, что Эффи чувствовала на самом деле. О том, что она на самом деле думает о Голодных играх. Панцирь первой пробила Китнисс, вызвавшись добровольцем вместе Прим. Эффи и сама не поняла, что произошло, но внезапно она жутко позавидовала Эбернети, так эффектно рухнувшему со сцены. На миг Эффи Тринкет потеряла почву под ногами. Во время 74-х игр панцирь «образа Э. Т» пошел трещинами, никогда еще ей не было так худо во время, проведенное в родном Капитолии. Впервые у Эффи каждый день глаза стали неизменно красного цвета. От слез. С момента, как Китнисс и Пит оказались на Арене. Хеймитч это заметил и, впервые за десять лет, он стал вежлив и сдержаннее на слова. Потом «несчастные влюбленные» победили и Эффи допустила мысль, что всё вернется на круги своя. В ту самую ночь, когда президент Сноу объявил о правилах третьей квартальной бойни, находившаяся у себя дома, Эффи пережила самый настоящий нервный срыв и ее панцирь оказался пробитым насквозь. Лечащий врач-невролог Эффи, старый друг ее отца, строго сказал ей на следующий день: — Милая моя, если ты в течении этого года не уйдешь с этой проклятой работы, ты станешь моей пациенткой. В психиатрической лечебнице. Спасай себя, Эффи! Пожалуй, стоит признать, после того, как на Жатве ей пришлось вытащить из шара одно единственное дорогое ей имя, Китнисс Эвердин, «панцирь образа Э. Т» получил непоправимый ущерб, но когда Пит вызвался добровольцем вместо Хеймитча, он просто разлетелся на кусочки и Эффи оказалась совершенно беззащитна. В Капитолии она окончательно приняла решение, что уходит в отставку и написала заявление, но, из осторожности, решила его подать перед Финалом. Знакомый с детства, уютный капитолийский мир Эффи в эти страшные дни начал рушиться, а она сама прибывала постоянно на самой грани сумасшествия. Это не мог не заметить Хеймитч, видевший собственными глазами, как разрушается и осыпается привычный ему образ распорядительницы Голодных игр от дистрикта 12 Эффи Тринкет. В тот самый памятный третий день на Арене, когда выстрел Китнисс положил конец Голодным играм, Хеймитч сказал ей вполголоса, когда они остались одни в пентхаузе: — Эффи, я должен признаться тебе, если ОНИ погибнут, я не вернусь обратно в 12. Не смогу, — и голос Хеймитча впервые за много лет издал какой-то необычный очень высокий звук. Как у мальчишки, у которого ломается голос. — Я ухожу в отставку. Или сойду с ума, — от слез и от чудовищной нервной нагрузки голос Эффи охрип и грозил сорваться и пропасть. — Уж лучше первое, — ответил Хеймитч и неосознанно внезапно крепко обнял сидевшую рядом Эффи. Она не возражала. Сил не оставалось ни на что. Потом необычно серьезный Хеймитч поздно вечером куда-то ушёл. Эффи сидела одна в своем комнате и, крепко сжав зубами одеяло, смотрела безотрывно по телевизору последнюю ночь Голодных игр, когда Джоанна Мейсон ударила Китнисс по голове и та потеряла сознание, сознания потеряла и Эффи, очнулась она в тот самый момент, когда живая и невредимая Китнисс подняла лук и приготовилась стрелять в силовое поле. Эффи успела подумать в эту самую секунду: — Где Пит Мелларк? Жив??? Затем, Финник Одейр первым понял, что сейчас сделает Китнисс и дико заорал так, что у Эффи уши заложило: — Китнисс, нет!!!!!!!!!!!!!! Эффи завороженно смотрела, как девочка-Победитель из дистрикта 12, Ее Победительница, подняла лук и, прицелившись, пустила стрелу вверх. Ещё до того момента, как стрела попала в цель, в мозгу Эффи Тринкет вспыхнула как ослепительная как молния мысль: «Это Конец Голодных Игр». И вновь теряя сознание, страшно уставшая за эти дни, Эффи Тринкет почувствовала невероятное облегчение. *** Все эти воспоминания, которые 14 лет тому назад довелось пережить ей самой, ее мужу — Хеймитчу, Китнисс и Питу, Эффи из инстинкта самохранения старалась вычеркнуть из памяти. Получалось, ведь Эффи делала это для дочери Мейсили, а не для себя одной. Но сегодня утром Пит Мелларк нагнал ее по пути в Мэрию и всё рассказал, у Эффи внутри всё похолодело, а затем Питу довелось стать свидетелем самого сильного проявления гнева Эффи за всю ее жизнь. — Как она смела? — Как ты смел, Пит? — Мейсили — наша дочь! — Ты ее крестный, ты не имел право подвергать ее душевное здоровье опасности. А Хеймитч? Ты понимаешь, что ему уже 57 лет? Ему придется вспомнить все пережитые им ужасы и рассказывать о них нашей дочери. Вы с Китнисс можете стать причиной смерти моего мужа! Как ты смел поступить со мной так жестоко, Пит Мелларк? — Эффи не кричала, она говорила негромко и спокойным голосом, но Пит кожей ощущал ее праведный гнев. Чувствовал себя он в этот момент отвратительно до жути. Пит Мелларк все выслушал молча, не сказав ни единого слова, не возразив и не высказав ни единого оправдания. Он слушал, а его голубых глазах Эффи видела непереносимую боль. И Эффи хорошо помнила, что стало причиной этой боли. Голодные игры и Капитолий. А затем Мелларк сказал одно единое слово: — Память. И Эффи Эбернети поняла, о чем он говорит: ныне живущие имеют права знать о том, что было до них. А если правда бесконечно горька, они имеют право знать. И если эта правда может принести в их дом страдания и боль, они имеют право знать. И даже если случиться страшное и эта горькая правда уязвит их в самое сердце, они имеют право знать. И лишь одного право у них нет и не будет — права на Забвение. И тогда Эффи спросила Пита: — Ты уверен, что наша дочь уже готова и что она выдержит? — голос Эффи был спокоен, но Пит почувствовал, что сейчас он должен дать Эффи надежду и, собрав все силы в кулак, закрыв глаза, почти безмолвно ответил Эффи, которую с 18-ти лет любил как вторую мать: — Да, Эффи, я совершенно уверен. И она оперлась на руку Пита и они быстрым шагом пошли дальше. Пит Мелларк из-за протеза немного прихрамывал, а Эффи чувствовала себя лучше. Она и сама себе бы в этом не призналась, но Эффи поверила на слово Питу Мелларку. Она слишком хорошо его узнала за эти пятнадцать лет. Эффи знала теперь, что Мейсили ничего непоправимое не угрожает. *** Хеймитч Эбернети за долгие годы научился терпеть нечеловеческую душевную боль. Он знал тысячи уловок против боли. Как выжить, не сойти с ума, он возвращался из царства жутких сновидений неизменно живым, но он знал, какие монстры там обитают. Но среди этих монстров он никогда не встречал ни призрака своей матери. Ни возлюбленной, девушки по имени Вирджини Слоумс, призрак Вирджини если и посещал его неспокойный сон, так для того, чтобы помочь Хеймитчу проснуться живым. И сестра Дейдра, погибшая в тот страшный год, что мать и Вирджини, если и являлась Хеймитчу, только, чтобы укорить его за то, что он плохо исполняет обязанности ментора, сестра укоряла его за пьянство и говорила, что в этом году ребенок из дистрикта 12 имел шансы выжить на Арене Смерти, пусть небольшие, но Хеймитчу не хватило красноречия, чтобы уговорить ту старую, степенную капитолийскую вдову, пожертвовать для его трибута требуемую очень большую сумму в полуфинале ГИ. Дейдра никогда не была кошмаром Хеймитча, но неизменно после того, как он видел ее в своем сне, он просыпался весь покрытый холодным потом, без криков и стонов, но ругая последними словами себя и свое малодушие. Поэтому Хеймитч по собственному опыту знал, что сейчас испытывает Эффи. Боль, очень сильную боль. Она боится за их дочь и, понижая накал тяжелого разговора, Хеймитч спросил жену: — Дорогая, ты когда-нибудь рассказывала Мейсили о твоих родителях? Мысли Эффи моментально приняли иное течение: именно это и добивался Хеймитч: — Да. Не очень много. Мейсили знает, что ее дед был нотариусом, а его жена простой домохозяйкой, для которой главное было семейное счастье и что у моей матери было больное сердце и она не дожила до 40 лет. — А мне об этом ты не рассказывала! — в словах Хеймитча был немой укор, а глаза излучали смешинки, — А не кажется ли тебе, Эффи, что мы с тобой заразились страхом перед прошлым у Китнисс. Но она первая преодолела его. Она всегда была отчаянно храброй, наша «Сойка». Она первой решалась на то, на что другие, сильные мужчины, не могли еще отважиться? Нашей дочери не откажешь не в уме, не в храбрости. И пусть она узнает, пусть не сразу, понемногу и по чуть-чуть, что довелось пережить ее отцу и матери до того момента, как она появилась на свет. Ты расскажешь о своей семье, а расскажу, что я знаю о своей. Как думаешь, Эффи? — Думаешь уже пришло время? — по-прежнему очень сильно сомневаясь, спросила Эффи. — А что мы теряем? Начнем с рассказа о своем детстве. Я не родился Победителем Голодных игр и ментором, а ты не родилась распорядительницей. У меня было довольно обычное для нашего дистрикта детство. Ну, почти. А у тебя? — Тоже. Обычная семья, не бедная, но и не было особого богатства, — с некоторым удивлением отвечала Эффи. Небольшую неуверенность в этот момент в голосе мужа, когда он говорил, Эффи не заметила. Замысел мужа явно увлек ее. Простотой и очевидностью. Как раньше ей не пришло это в голову? — Но ты сам не рассказывал мне подробности про твою семью. — А ты не спрашивала, — лукаво усмехнулся Хеймитч. — А когда я узнала, что она погибла, я не осмеливалась спрашивать, — уточнила Эффи. — Какая интересная получается картина, мы упорно скрывали даже то, что не имело и малейшего отношения к Голодным играм. Страх, вот что гнетёт нас с тобой, Эффи. — Но всё это было до Революции. Так неузнаваемо изменилась наша жизнь, — с какой-то неуверенностью сказала Эффи. — Ага, к этой самой Революции ты и я имеем в некотором смысле касательство, — иронично произнес Хеймитч. — Ты имел, я же своими словами доводила людей каждый год на Жатве, — голос Эффи стал каким-то стальным. Хеймитч помрачнел, это настроение жены, когда она жесточайшим образом корила саму себя за то, что она делала свыше 11 лет, ему давно очень не нравилось. Чувство вины, жесточайшее чувство вины поселилось в душе Эффи в самом неподходящем для этого месте — капитолийском застенке. Где она и пробыла-то совсем недолго и «загремела» в тюремный госпиталь. Оно крепло в другой тюрьме, уже новорежимной временной, именно тогда Эффи Тринкет сожгла за собой все мосты и вместо любви к Капитолию, ее родине, у нее, молодой женщины, родилось отвращение и желание навсегда его покинуть и забыть. Такие перемены произошли в Эффи в два страшных года, последних Голодных игр — 74 и 75-х. Ссылку в дистрикт 12 любой капитолийский житель воспринял бы с большой обидой, а Эффи испытывала облегчение и радость. С этим чувством вины обновлённая Эффи вернулась в деревню победителей дистрикта 12. Поначалу Хеймитч, сам пересмотревший почти все жизненные принципы и большую часть собственных привычек, воспринял его положительно. Но после рождения Мейсили он стал замечать, что Эффи также как Китнисс, как огня боится своего прошлого. Но Эффи вдобавок стыдилась этого прошлого. И вот он однажды поделился своими наблюдениями с Питом, было это, когда Мейсили исполнилось семь лет, т.е. в год, когда Китнисс родила Генри-младшего: — Пит, моя жена все чаще винит себя в смерти тех самых детей, имена которых она вытаскивала из шара. Пит повернул к своему бывшему ментору свое обеспокоенное лицо, на лбу залегла глубокая складка: — Это плохо. Такая мысль может принести большие неприятности. Кошмары станут началом. — Что делать? — Хеймитч не скрывал тревоги. — Я не думал, что наша Эффи измениться в эту сторону. Надо сломать эту уверенность. Детей дистрикта 12 убивал безжалостный Капитолий, — лицо Пита было предельно серьезным. — Но Эффи считает себя его частью, она же капитолийка по рождению. — Опасное заблуждение: Цинна, Порция родились в Капитолии, работали с трибутами, погибли за то, чтобы Голодных игр не стало. Эффи дважды попадала в тюрьму и ей грозила смерть, она чудом выжила. Важно разуверить ее в том, что она несла смерть своими руками. Это убьет ее, а у вас маленькая дочь и ты уже немолод. Но серьезный разговор двух мужчин прервал тоненький голосок юной Примроуз Мелларк — 4-х летняя Прим, пока мать кормила 2-х месячного Генри, отправилась на поиски отца и нашла, наконец, его в саду: — Пап, а что такое Хапитоли, — в детстве Прим немного шепелявила. Мужчины в замешательстве испуганно посмотрели друг на друга: «Если Китнисс узнает о чем слышала Прим, жена убьет меня из лука!!! (подумал Пит), «Малышка проговориться Мейсили, тогда мне не миновать взбучки от Эффи: разговоры про Капитолий строжайше запрещены»(подумал Эбернети).Про трибутов, спонсоров, стилистов и прочие древности Питу с Хеймитчем тут же пришлось забыть и срочно уделить пристальное внимание малышке. И прекратить «запрещенные разговоры», которые могли случайно подслушать дети. Но к счастью ни Прим, ни Мейсили не отличались любопытством. Зато очень любознателен и очень любопытен от природы был Генри Мелларк-младший. Но всё же Питу и Хеймитчу постепенно удалось разубедить Эффи, что она несчастных детей не убивала. И сейчас Хеймитч безапелляционно заявил: — Это неправда. Что в таком случае можно сказать про меня? Что я — бездушный негодяй и подлец, отвозил каждый год двух подростков на верную смерть и получал за это большие деньги? А потом вовремя присоединился к заговорщикам? — но, на всякий случай, Хеймитч говорил вполголоса. Тема-то под запретом!!! На лице Эффи появилось замешательство, ей стало неудобно. — Не навреди, вот главное! Начинаем прямо сегодня рассказывать Мейсили о детстве, ты о своем, а я о моем, согласна? — сказал более мягко Хеймитч. Эффи не спорила: она сама уже жалела, что лишила дочь каких-либо знаний про жизнь ее дедушки и бабушки. И намеревалась это исправить.