"М" значит Моцарт

Хьюго       Мир вокруг расплывался. Я несколько раз моргнул, но зрение не прояснялось. Ноги утопали в высокой траве, недружелюбный холодный ветер трепал волосы, грозя сорвать с них ленту. Я поднял руку, чтобы поправить ее, и увидел белые кружевные манжеты. Кожа была смуглой, кисть не походила на мою. Я провел рукой по волосам, ощущая правильность, привычность этого движения и медленно двинулся вперед. Чем дольше я шел, тем сильнее становилась тяжесть в груди. Среди травы виднелись старые, покореженные каменные памятники и кресты. Кладбище.       Я продолжал идти, и чем дальше, тем менее ухоженными становились могилы, памятники стали редки и вскоре почти совсем исчезли. Мне казалось, что я иду уже целую вечность, и с каждым новым шагом ноги наливались свинцом, а жгучая тяжесть в груди не давала дышать. Наконец, я остановился. Небольшой, заросший бурьяном холмик ничем не отличался от других, но вызывал какое-то чувство узнавания. Порывы ледяного ветра стали агрессивнее, пока не сбили меня с ног. Я рухнул на колени, упираясь руками в рыхлую землю.       — Антонио...       Я обернулся, но не увидел никого, кто мог окликнуть меня по имени. Голос звучал знакомо.       Я попытался встать и очутился у высокого решетчатого окна. Высокая темноволосая женщина с красивым лицом обеспокоенно заглядывала мне в глаза:       — Антонио?..       Я проснулся рывком и несколько секунд не мог понять, где нахожусь. Сердце грохотало в груди, так, что было трудно дышать. Я закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться. Ощущение сна не отступало, в ушах все еще звучал голос, странно, на итальянский манер, произносящий мое имя, и от него по коже пробегали мурашки, а волоски на руках становились дыбом.       По потолку плыли угловатые тени. Промелькнул свет фар. Судя по густому мраку за окном — до рассвета не больше пары часов. Я проспал совсем немного, но ощущал себя довольно бодро. Еще один неприятный эффект алкоголя — как бы сильно ты ни устал, ты проснешься через несколько часов и тело будет от этого отнюдь не в восторге. Но пока ощущалась лишь страшная сухость во рту. Пить хотелось нестерпимо. Я попытался пошевелиться и обнаружил, что не чувствую правую руку.       Причина оказалась тривиальна и в то же время достаточно неожиданна. Рядом, занимая большую часть дивана и используя мое плечо как подушку, спал Гэйб. В комнате было ощутимо холодно, и Габриэль зябко прижимался ко мне всем телом, спихнув на самый край дивана. Высвободиться так, чтобы не разбудить его, не было никакой возможности. Худые пальцы вцепились в ворот рубашки. Светловолосая макушка щекотала шею и пахла летом: пыльным ветром, теплом и немного — табаком. Я досадливо выдохнул и наудачу пошарил свободной рукой по полу — если мне не изменяет память, где-то там оставалась бутылка содовой. То ли память и в самом деле имела коварство спать с другими, то ли бутылку успели опустошить, отодвинуть или запнуть куда-нибудь под диван, но ничего, кроме полупустой пачки сигарет обнаружить не удалось.       Это было не лучшей идеей. Объективно плохая мысль — курить, когда во рту, по ощущениям, и без того раскинулась пустыня Гоби. Но стоило открыть пачку, как из нее выпала зажигалка, решив таким образом вопрос в свою пользу. Я прикурил, выдохнув дым в потолок и попытался устроиться поудобнее. В креслах спали Майк и Роберт, Майло в комнате не наблюдалось. Тишину в комнате нарушало только мерное дыхание Гэйба и чье-то негромкое похрапывание.       Я уже очень давно не видел снов. Кажется, с самого детства. Так или иначе — сейчас не мог припомнить ни одного. И вдруг — такое яркое сновидение. Я до сих пор мог в деталях описать лицо женщины, а кожу словно все еще покалывал ледяной ветер над кладбищем. Но больше всего почему-то беспокоил голос, тот, первый, что окликнул меня у безымянной могилы. Он казался знакомым просто до зуда в мозгу, но ничего конкретного, как назло, вспомнить не удавалось. И почему «Антонио»? Так меня никто и никогда не звал. Даже отец, который и дал мне второе имя, называл меня просто «Тони».       Сигарета в зубах медленно тлела и я осторожно вынул ее изо рта, стараясь не засыпать Гэйба пеплом. От моего движения Габриэль заворочался и снова что-то забормотал, обвивая меня рукой поперек туловища. Прямо скажем, это было не то, чего я ожидал. Сигарета в пальцах дрогнула и пепел обсыпался на ковер — прости Майло. Так, это надо прекращать... Габриэль улыбнулся во сне и вполне отчетливо произнес:       — ...Сальери. Сальери, я...       И открыл глаза.       Несколько секунд мы смотрели друг на друга, Гэйб моргнул, словно бы не до конца придя в себя. Я прошептал, едва сдерживая смешок:       — Можешь уже вернуть мне мою руку, если она тебе больше не нужна?       — Э-э... конечно! — таким же шепотом отозвался Габриэль, шустро отодвигаясь. Затем поднял на меня огромные растерянные глаза:       — Только не говори об этом Майло, ладно? — на лице его отразился натуральный ужас.       — Я что, враг самому себе? Чтобы потом еще полгода выслушивать его шуточки каждую репетицию? — я хмыкнул, снова сжимая в зубах сигарету и усаживаясь. Рука от кончиков пальцев до плеча наполнилась иголками и битым стеклом.       — Ох... В таком случае, спасибо, — Габриэль совершенно по-детски потер глаза и душераздирающе зевнул.       — Ложись спать, еще даже не рассвело.       — Ага, — пробормотал Гэйб и бухнулся обратно на диван, зарываясь лицом в подушку.       Осторожно, чтобы не перебудить всех, я собрал по комнате свои вещи и упаковал гитару обратно в чехол. В процессе сборов на полу обнаружилась красная куртка Габриэля, которой я его и укрыл — в комнате было прохладно и он зябко свернулся калачиком.       В кухне обнаружился Майло, с мрачным видом попыхивающий сигареткой в открытое окно и прихлебывающий из дымящейся кружки.       — Кофе будешь?       Я кивнул.       — Что стряслось? Ты не ложился еще?       — Линда звонила, — он протянул мне кружку и пачку сигарет. Кофе, если честно, плохо утоляет жажду, особенно с сигаретой, но зато отлично бодрит.       — Как она?       Майло пожал плечами и задумчиво пожевал губу.       — Если без подробностей — она задержится и пока не знает, на сколько. На две недели — минимум, — он бросил бычок в мойку и снова прикурил. Все что я мог — ободряюще потрепать его по плечу. Майло кивнул и пробормотал, скорее сам себе: — Как же я ненавижу ее работу... проклятые экспедиции... дома бы привязал...       Я промолчал. Этот разговор происходил уже не раз и не два. Линда занималась этнологией и, если не пропадала в университете, носилась по всему свету, месяцами не бывая дома. Холт относился к этому с пониманием, но, когда Линда вдруг задерживалась, а бывало это часто, начинал лезть на стены и костерить ее работу на чем свет стоит. Правда, эти сцены видел только я, остальные получали лишь еще более невыносимого Бисти.       — Ложиться больше не будешь?       Майло покачал головой, допивая кофе.       — У меня пара эскизов лежит, надо доделать. А ты?       — Я домой. Сна ни в одном глазу, хоть пройдусь.       — Давай. Когда теперь собираемся, во вторник?       — Планировали так.       Майло поморщился и потер лицо руками:       — Опять в эту жопу мира добираться... слушай, хрен с ними, с деньгами, может поищем чего поближе?       Я только рассмеялся.       Когда я уходил, время приближалось в половине шестого утра. Воздух на улице был свеж, но пах теплом, по земле стелился привычный туман, напитавший промозглой сыростью обувь. Когда я вошел в квартиру, сил у меня хватило лишь на то, чтобы принять душ, после чего я упал в постель и отрубился, не потрудившись даже одеться. Проснулся только к вечеру. Холодильник предсказуемо оказался пуст, сигареты тоже закончились, поэтому пришлось выбраться из квартиры.       Остаток вечера я планировал посвятить подготовке к завтрашнему занятию, нужно было разобрать пару композиций на пианино, которые попросили ученики, и распланировать ближайшие уроки, пока на это было время. К тому же, неплохо было бы начать следующий перевод. Но стоило мне сесть за синтезатор, как я увлекся. В последнее время я был слишком замотан, чтобы играть в свое удовольствие, и теперь по-настоящему наслаждался, позволив себе поимпровизировать. С тех пор, как из группы ушел Стив, я слышал фортепиано лишь во время своих уроков, а мои ученики хотя и были старательными ребятами, пока с трудом играли что-то сложнее «Собачьего вальса». В общем, оторвать себя от синтезатора мне удалось только далеко за полночь, глубоко убежденного, что нужно немедленно искать нового клавишника, о чем я и известил Майло смской. Друг со мной согласился и пообещал бросить клич по знакомым. Учитывая, что знаком он был с доброй половиной города, недостатка в желающих быть не должно.       До утра я просидел над планами уроков и переводом. Текст попался преунылый, и даже прекрасный итальянский язык ситуацию не спасал, хотя раньше я считал это невозможным. Я впервые уснул за рабочим столом, на ворохе бумаг и словарей. ***       Я видел огромный концертный зал, полутемный и пустой. Освещенной была лишь сцена, на которой суетились люди в ярких костюмах. То и дело раздавался смех. Я стоял недалеко от входа, ощущая легкий холодящий пальцы сквозняк. Тень от тяжелой портьеры надежно скрывала меня от людей на сцене и это почему-то было для меня чрезвычайно важно. Мне было неспокойно, я то и дело оглядывался, но не мог разглядеть ничего позади себя, взгляд тонул в непроницаемом мраке.       Наконец, на сцене воцарилось подобие порядка. Невысокий хрупкий человек в ярком камзоле что-то сказал и взмахнул руками. Зазвучала мелодия. Я жадно вслушивался, но звуки ускользали, словно я пытался поймать рассыпающийся бисер. Пытаясь сосредоточиться, я закрыл глаза и словно куда-то провалился. Музыка обволакивала меня, заполнив все пространство вокруг, и от ее звучания заходилось сердце, вызывая мучительное чувство. Мне показалось, я едва могу дышать, словно кто-то медленно вгонял длинный стилет мне между ребер.       Неожиданно все прекратилось. Скрипки смолкли, и раздался знакомый звонкий голос. Я открыл глаза. На сцене снова суетливо забегали. Я едва нашел в себе силы выпустить из пальцев портьеру, в которую незаметно для себя вцепился, пытаясь устоять на ногах. Голова кружилась и мне показалось, я теряю равновесие. Пол под ногами исчез, я взмахнул руками... ***       ...и проснулся.       В комнате было сумрачно, значит, утро осталось позади и солнце теперь заглядывает в другие окна. Я потянулся, с трудом распрямляя затекшее тело. Болело абсолютно все, а что не болело — ныло. Я прикурил и прошелся по комнате, размахивая руками и разминая деревянную шею. И снова странный сон. Если прошлый легко объяснялся хорошей порцией алкоголя, то этот... Казалось бы, что тут такого особенного? Но чувство беспокойства, с которым я проснулся, не отступало. Было в этих снах нечто... странное. Я не мог судить с уверенностью, ведь это был мой первый опыт сновиденья, но вместе с тем... звучит странно, но я знал — в обоих снах я был одним и тем же человеком, и при этом — не собой. Это очень сложно объяснить, но вместе с тем чувство было совершенно отчетливым.       К счастью, в этот момент зазвонил телефон, и Майло ласково поинтересовался, собираюсь ли я явить сегодня свой лик, потому что они с Робом ждут меня уже почти полчаса.       Если забыть о моем опоздании, а Майло ничего забывать не собирался, изводя меня шуточками два часа подряд, репетиция прошла спокойно и без происшествий. Мы прогнали песни, что играли в последнее время, и несколько из более старых, которые никак не хотели звучать так, как нужно: Роб постоянно сбивался и приходилось отыгрывать одни и те же места раз за разом. К тому же, все старые песни имели клавишную партию, и без нее звучали как-то куце, отчего начинал сбиваться уже я.       — Клавишник нужен срочно, — резюмировал я, убирая гитару в чехол. Майло кивнул, прикуривая. Роб куда-то торопился и, скомкано попрощавшись, быстро ушел.       — Мне с утра позвонила пара ребят, думаю, до вечера еще кто-нибудь объявится.       Я задумался.       — Нужно будет где-то их послушать и попробовать сыграться. Не сюда же их тащить...       Майло замотал головой:       — Еще раззвонят и будут тут потом не в меру активные идиоты ошиваться. Может, — добавил он после паузы, — я спрошу Майка? В клубе днем в будни народу много не бывает, мешать мы никому не будем, так, побренчим немного...       Остаток дня оказался целиком посвящен музыке. Помимо запланированных уроков, на меня свалился еще один мальчик, лет 12. У паренька оказался отличный музыкальный слух и непростой характер, и он долго мотал мне нервы, прежде чем мы, наконец сработались. Вместо запланированного часа я потратил на него почти два, но зато уходил мальчишка с горящими глазами и твердым настроем не отлипать от домашнего пианино вплоть до следующего занятия. Родители, конечно, будут страдать совершенно заслуженно, а вот соседей мне было немного жаль, но такова цена искусства.       Домой я вернулся поздно, измотанный, весь день просуществовавший на сигаретах и паре кружек чая. В квартире было мрачно и сыро, пахло табаком и прошедшим несколько часов назад дождем. Рабочий стол завален бумагами, пепельница, стоявшая на столике у дивана, опрокинулась, наверное, еще днем, когда я метался по квартире в спешных сборах. Было невыносимо тихо, даже вездесущее радио, которым часто изводила меня старая, тугая на ухо соседка, молчало.       Я сел на диван, прикурил и откинулся на спинку, прикрывая глаза. В голове беспорядочно носились мысли, обрывки услышанных за день фраз, мелодий, интонаций. Я слушал, как размеренно бьется сердце, как негромко царапают окно ветки вяза.       «Антонио!..»       Голос прозвучал звонко и отчетливо. Я вздрогнул. Догоревшая почти до самого фильтра сигарета выпала изо рта и немедленно прожгла в рубашке крохотную дырочку. Кажется, я успел задремать. Окурок отправился в грязную пепельницу, которую я так и оставил стоять на полу, лишь перевернул. Ковер был засыпан пеплом.       Я потер лицо и зарылся пальцами в волосы. Опять тот же голос. Такой знакомый. Где же я его слышал? И почему он вызывает такое странное щемящее чувство?       В голову ничего не приходило, и беспокойство начало понемногу рассеиваться. Я переоделся, привел в порядок ковер и поужинал, чтобы наконец усесться за синтезатор. В сознании теснились невероятно яркие образы, которые хотелось выплеснуть или сплести во что-то цельное. Наигрывая, я вспомнил стихотворение, которое ночью читал этот парень, Габриэль. Не текст, конечно, и я не смог бы повторить ни слова, ухватив только некоторую гармонию звучания и образы, им порожденные, но этого было достаточно для рождения мелодии. Она нуждалась в доработке, оттачивании, но уже нравилась мне. Гэйб, кажется, неплохой парень и куда лучший поэт, чем я. Может быть, он согласился бы отдать свой текст на растерзание «Iced Mind»?..       Среда прошла за бдением над переводом. Текст тянулся и тянулся, грозя никогда не закончиться, я закопался в словари и выныривал на свет божий только чтобы налить еще кофе. К вечеру позвонил Майло и сообщил, что у нас есть четверо ребят, желающих играть, и может, еще кто-нибудь подойдет сразу в клуб. «Прослушивание» — звучит невероятно круто, правда? — назначили на четверг. Четыре часа дня — «Jagged sun» едва успеет открыться и мы не привлечем лишнего внимания. С этими мыслями я, наконец, отложил ручку и собрал бумаги в кучу. Глупая привычка — писать текст от руки, но я никак не мог от нее избавиться. За компьютером работалось куда медленнее, от мерцания экрана болела голова и разбегались мысли, и проще было потом просто набрать готовый вариант. ***       Клуб встретил нас тихим бурчанием телевизора и радостным щебетанием Мэй. Она была так же прекрасна, хотя и одета куда скромнее, чем в нашу последнюю встречу. Одними улыбками она довела Роба почти до трясучки и упорхнула к стойке, пожелав нам всяческой удачи. Там уже скучало несколько парней, которые с ее появлением заметно оживились. Бармен взирал на все это с равнодушным видом древнего языческого божества, загадочно мерцая лысиной и изредка наполняя бокалы.       «Прослушивания» всегда были делом скорее утомительным, чем интересным. Из обещанных накануне четырех претендентов пришло двое, зато объявились трое неучтенных. Одного я знал по школе. У него был вспыльчивый характер и дрянное чувство юмора. К счастью, играл он тоже скверно и был быстро отправлен к бару за утешительным пивом. Особенно расстроенным, он, впрочем, не выглядел.       Остальные звучали куда лучше. Двое прежде играли в группах, хотя и недолго, третий хорошо знал наши песни, последний почти идеально встраивался в общее звучание, но предупредил, что через полгода улетает в Америку. Размышляя, стоит ли брать человека на такой короткий срок, чтобы затем снова искать замену, я спустился со сцены, когда меня окликнул девичий голос:       — Привет! «Iced Mind»?       Ко мне подошла невысокая пухленькая девушка с длинными светлыми волосами, на вид не старше восемнадцати. Я бы заподозрил и меньше, если бы не тот факт, что ее пустили в клуб, а значит совершеннолетия она достигла совершенно точно. На ней были вытертые светлые джинсы и серая мешковатая толстовка на пару размеров больше, подвернутые рукава открывали увешанные браслетами-фенечками руки. На небольшом, в целом бесцветном, лице, особенно выделялись глаза. Они были необыкновенно большие, округлые и слегка выпуклые, обильно подведенные черным.       Окажись они еще и светлыми, это бы выглядело по-настоящему жутко, но к счастью, девчонка была кареглазой. Я улыбнулся:       — Привет, ты тоже хочешь играть или?..       — Да. Я не безнадежно опоздала? — она улыбнулась в ответ, и на щеках появились ямочки.       — В общем, нет, но успела под самый занавес.       — Класс. Прости, я не представляла, как добраться до клуба и неожиданно попала в пробку.       — Ничего, мы еще не уходим и даже не определились с клавишником. Я Хьюго, — я протянул ей руку и она ответила неожиданно крепким рукопожатием, несмотря на маленькую ручку, с пухлыми, почти детскими пальчиками.       — Я знаю. А... имя обязательно?       Вопрос сбил меня столку:       — В принципе... как хочешь.       — Тогда я — Рыба, очень приятно.       Рукопожатие распалось.       Я едва сдержал вопрос, решив, что любопытство будет скорее неуместным. В конце концов, если девчонка нам подойдет, я еще успею ее спросить о странном прозвище, а если нет — как-нибудь проживу без этой информации.       — Отлично... — протянул я, собираясь с мыслями. — Так, значит ты — клавишница. Давно играешь?       — Лет с десяти примерно, — она заправила за ухо особенно непослушную прядь своей растрепанной гривы, открывая обвешанное сережками ухо.       — Училась или?..       — Училась, да. Еще вокалу и аккордеону.       — Ты еще и поешь?       — Сейчас... в общем, это очень непростой вопрос на самом деле. Давай пока не будем его затрагивать? Но да, я могу петь.       — Хм, — я снова немного замешкался. Девушка умудрялась выдавать неожиданные ответы на самые простые вопросы. — Ты уже играла в группах?       — Нет, ни разу. Как-то даже не приходило в голову.       — Откуда узнала, что нам нужен клавишник?       — Услышала от приятеля, — она назвала имя, которое ничего мне не сказало. «Какой-нибудь знакомый Майло».       — А что, с этим какие-то проблемы? — уточнила Рыба.       — Да нет, никаких. Просто, скажем так, информация не получила широкого освещения и мы не ждали никого со стороны.       — Вот как?.. Но я могу попробовать? — она поджала и без того узкую губу.       — Конечно-конечно, — я успокаивающе улыбнулся. Прежде девушек в группу мы не брали, но не по каким-то идейным соображениям, а по той простой причине, что желающих никогда не находилось. — Сыграешь что-нибудь для начала?       Она кивнула и я приглашающе указал на сцену.       — Привет, — Рыба махнула рукой Майло и Бёрду.       Роб кивнул в ответ и принялся снова подключать свой бас, который успел упаковать. Он то и дело бросал взгляды в сторону бара и был необыкновенно молчалив.       — Привет, — расцвел Майло. — Так ты тоже желаешь стать частью «Iced Mind»? Я — Майло Холт, ударник.       — Я — Рыба, — она протянула руку для рукопожатия.       Если Майло и удивился, то мастерски это скрыл. Он галантно поцеловал пальцы девушки:       — Ты самая красивая рыба, которую я когда-либо видел.       — Спасибо, — усмехнулась она, отбрасывая на спину волосы. — Что мне сыграть?       — Что угодно, — развел руками Майло. — Кстати, ты ведь слышала нашу музыку?       — Если честно, только вчера вечером, — виновато улыбнулась Рыба, устраиваясь за синтезатором. — Я вообще... как-то мало в курсе происходящего в городе. Особенно — местной музыки. Я примерно подобрала вчера на слух... — и она довольно достоверно воспроизвела клавишную партию одной из наших ранних песен.       Ребята, уже отыгравшие свое, стояли у сцены и о чем-то негромко переговаривались. Будущий житель США с задумчивым выражением лица дослушал мелодию до конца, после чего с улыбкой показал «класс» и, махнув рукой, пошел к выходу. Что ж, полгода — и в самом деле срок небольшой...       Майло разразился вежливыми аплодисментами.       — Просто отлично, — я улыбнулся. — Давай так, мы сейчас попробуем ее же наиграть, без вокала, а ты попробуй встроиться, хорошо?       — Могу импровизировать?       — Попробуй.       Мы сыграли эту песню, затем еще одну. Девчонка играла уверенно. Иногда сбивалась, но быстро подхватывала, в паре сложных мест, не сумев сразу поймать нужный ритм, обошлась изящной импровизацией.       — По-моему, тут все вполне очевидно, — кивнул мне Майло, пока я убирал гитару. И уже громче произнес: — Думаю, эта юная леди — лучшее, что произошло с нашей группой за последние пару лет. А ты, пташка, что думаешь?       «Пташка» рассеянно кивнул, снова косясь в сторону бара. Майло закатил глаза:       — Так, Роб, свободен. Так и запишем: на все согласен. Иди, выпей пива.       — Если ты не против, мы и в самом деле можем сами со всем разобраться, — предложил я. Толку с него и в самом деле сейчас чуть. Главное, чтобы на концертах не отвлекался, иначе придется перед каждым выступлением прятать Мэй куда-нибудь с глаз подальше.       — Э, спасибо, да, — Роб с извиняющейся улыбкой кивнул Рыбе: — Здорово сыграла, правда.       — Спасибо.       Бёрд спрыгнул в зал и направился к бару, на ходу нервным жестом поправляя воротник рубашки. Майло фыркнул.       — Так что, я пойду, разочарую остальных?       Я задумался.       — Рыба, как долго планируешь с нами играть?       Она только пожала плечами:       — Сложно зарекаться, но если мы сработаемся, надеюсь остаться с вами как можно дольше. У вас хорошая музыка и вы, вроде бы, приятные ребята.       Холт томно прижал руку к груди:       — Хьюго, ты можешь говорить что угодно, но я уже покорен.       Мы с Рыбой рассмеялись.       — Я собирался сказать: добро пожаловать.       — Так, отлично, — Майло снова поцеловал Рыбе руку и хлопнул меня по плечу. — Пойду, скажу остальным, что они зря проторчали здесь два часа.       — Введешь меня в курс дела? — спросила Рыба, когда Майло спрыгнул в зал.       — Конечно, — мы спустились по боковой лестнице и остановились недалеко от двери в служебные помещения. — Для начала запиши наши номера. К слову, ты предпочтешь сохранить инкогнито или все же...       — Если это важно... — она замялась и я впервые увидел, как она смущается — щеки покрылись легким румянцем. На аккуратном вздернутом носике едва виднелись светлые веснушки, ресницы и брови были совсем бледными. И только эти странные, небрежно подведенные глаза... И в самом деле, есть в них что-то рыбье.       — Да нет, я не настаиваю.       — Хорошо. Прости, тут нет большого секрета, но я бы предпочла, чтобы меня звали Рыбой.       — Никаких проблем, — я поднял раскрытые ладони и улыбнулся. — Интересное прозвище. — Да, так называла... назвал меня один человек, — она неожиданно совсем сбилась и погрустнела. Но тут же тряхнула головой и достала мобильный телефон: — Диктуй номера, я записываю.       — Звонить можешь в любое время.       — Даже ночью? — с хитрым видом спросила Рыба.       — Даже ночью, — я кивнул. — В два часа ночи и в три часа дня шанс, что я сплю, примерно одинаков.