"М" значит Моцарт

Габриэль       Я осторожно приоткрыл входную дверь. В доме царила подозрительная тишина. У нас почти никогда не бывает тихо. Даже ночью обязательно работают телевизор или радио. У старых людей — свои причуды и вот у моих они тоже есть. Бабушка не может спать без бормочущего под ухом телевизора, например, и потому он в доме работает круглые сутки. Благо, что «зомбоящики» натыканы в каждой комнате, кроме, разве что, уборных. Знай себе ходи и переключай каналы. А вот сейчас было тихо.       Конечно, я подозревал, что дома мне устроят взбучку. И что простыми нотациями дело, наверняка, не ограничится. Но подобный элемент неожиданности несколько огорошил. Они что, поехали меня куда-то разыскивать? Но куда? Ну подумаешь, напился и дома не ночевал… с кем не бывает? Я уверен, мама во время своей прихиппованной молодости и не такие коленца выкидывала, не зря же ее из дома выгнали!       Эта мысль насторожила вторично. Если меня выгонят из дома, то обратно в интернат я, конечно, не попаду. Хвала богам, уже дожил до восемнадцати лет! Но все равно я заранее приготовился падать в ноги и молить о прощении. Лучше сделать это как можно быстрее, чтобы у них не возникло мысли, что я ничуть не раскаиваюсь. Я так же осторожно прикрыл дверь, вытер ноги о коврик и только хотел начать красться к себе на второй этаж, как обернулся и вздрогнул. В паре-тройке ярдов от меня уже стоял дедушка, эдакий живой укоряющий памятник.       — Привет, деда! — расплылся в улыбке я. — Как спалось?       Кажется, последний вопрос явно был лишним. Потому что дед сделал шаг, ловко ухватил меня за ухо и с наслаждением крутанул его в сторону.       — Ай! — только и успел вякнуть я.       До этого я почти не рассказывал вам про своего дедушку. Как-то не было повода. Так вот, дедушка у меня — персона более чем неординарная. В свои неполные семьдесят он ведет здоровый образ жизни, по утрам делает зарядку, увлекается какими-то восточными практиками и выглядит, максимум, на пятьдесят пять. Хотя для меня пока нет большой разницы: пятьдесят пять или семьдесят. И, несмотря на то, что внешне он похож на хорошенько высушенную воблу, силы у него раза в два, а то и в три, больше чем у меня. Именно поэтому мне в тот момент захотелось немедленно распрощаться со своим ухом, потому что в любой следующий момент я мог этого уже не успеть сделать.       Дед оттащил меня на кухню, где в кресле-качалке восседала бледная бабушка со стаканом успокоительного наперевес. Я успел заметить, что телевизор был выключен. Это уже означало: дело плохо.       — Рассказывайте, молодой человек, — приторно-ласковым тоном попросил дед, закрывая дверь, скрещивая руки на груди и опираясь спиной о притолоку.       — Э-э, я был с Майком! — поспешно выпалил я, по очереди оглядываясь то на деда, то на бабушку.       Ба картинно вздохнула и приложила стакан ко лбу. Моя бабушка полжизни проработала в лондонском театре, пока не вышла на заслуженный отдых. То есть, вы понимаете, что у нее было время отточить подобные эффектные жесты до пределов совершенства?       — Это мы знаем, — все так же ласково кивнул дед. И выражение его лица как никогда приобрело сходство со старым лисом из какого-то диснеевского мультика. Не помню его имени, но обычно этот лис всегда хочет кого-то сожрать. — Благо, мне хватило догадливости позвонить ему около полуночи и спросить, не с ним ли ты находишься?       — Правда? — обрадовался я. — Странно, почему же он мне об этом не сказал?       В ту же секунду дед снова проявил чудеса сноровки, чтобы отделиться от дверного косяка и схватить меня за ухо. Благо, хоть теперь за второе.       — Ай-яй-яй! — взвыл я уже не на шутку, потому что это было действительно больно.       — А мне интересно, почему ты не соизволил сообщить нам где и с кем будешь находиться, сколько собираешься выпить и почему твой телефон оказался выключенным? — вопросил дед, продолжая крутить мое бедное ухо.       — Простите, ай! — более чем натурально взвыл я снова. — Я не знал, что он разрядился, честное слово! Увидел только когда ехал сюда! Утром!       Бабушка издала еще один, достойный премии Шекспира (или какие там есть театральные премии?), вздох и посмотрела на меня из-под своего стакана взглядом, исполненным печали и укоризны.       — Если б не Майк, мы бы тебя уже с фонарями по всему городу разыскивали! — дед явно решил оторвать мое несчастное ухо себе на память. Чтоб, так сказать, если я все-таки сгорю от стыда, ему было чем утешиться.       — Простите-пожалуйста-я-больше-так-не-буду! — причитал я, начиная всерьез опасаться за сохранность ушей. — Я-все-понял-осознал-и-сделал-правильные-выводы!       — Это какие же? — заинтересовался дедушка, выпуская многострадальное ухо.       — Что нельзя пить виски после джина и текилы… — ляпнул я и тут же об этом пожалел. ***       В общем, они так мурыжили меня еще не меньше получаса, в течение которых я узнал о себе много нового, но не то, чтобы слишком уж лестного. Под конец экзекуции, когда я со своими пострадавшими ушами начал напоминать слоненка, дед сжалился надо мной и отправил в свою комнату. Я честно хотел отправиться в колледж на третью пару, но дед со вздохом оставил меня дома. Сказал, что его внук не должен являться в колледж с похмелья и позорить честное имя Семьи. Но так же не забыл добавить, что, де, если такое еще повторится, он собственноручно выпорет меня розгами и не посмотрит на то, что мне почти девятнадцать.       Оказавшись в своей комнате, я бросил сумку на пол и, в чем был, повалился на кровать. Уши горели и нестерпимо ныли. Но еще больше хотелось пить и спать. Еще одну вылазку на кухню я бы не вынес. Благо, у меня здесь имелась собственная ванная комната. Поэтому я отправился туда и напился воды прямо из-под крана. Затем вторично дополз до кровати, совершил над собой нечеловеческое усилие, разделся и лег под одеяло. Что ж, учитывая количество выпитого, я еще неплохо отделался. Меня только немного мутило, болела голова и ныли надранные уши.       Позже зашла бабушка, принесла стакан растворимого аспирина, который искренне считала верным средством от всех болезней. Я покорно выпил лекарство, послушал, как она вздыхает, и клятвенно пообещал больше так не делать. Вроде бы, она мне поверила. Когда я наконец остался в одиночестве, то прикрыл глаза и стал вспоминать события утра до эпизода с воспитательным процессом. ***       Я проснулся от того, что Майк ходил по комнате, спотыкался о разбросанные на полу вещи и матерился сквозь зубы.       — Можно потише? — попросил я, накрывая голову подушкой.       — Нельзя, — отрезал Майк, пиная подвернувшуюся под ноги банку из-под пива. — Пора вставать и отчаливать. Поднимайся, Роб обещал отвезти нас.       Я со стоном вернул подушку на место и сел. И только тогда заметил, что кто-то укрыл меня моей курткой. Я расправил ее и надел, затем пригладил волосы рукой и прижал пальцы к левому виску, создавалось впечатление, будто кто-то заботливо вбил туда гвоздь.       В комнату вошел Роб, поднял с пола свой телефон и посмотрел на меня:       — Готовы?       — Давно, — откликнулся Майк, надевая пиджак и хлопая себя по карманам, чтобы проверить, все ли на месте.       Я повертел головой по сторонам:       — А Хьюго уже ушел?       — Да, принцесса, — сказал Майло, входя в комнату. Вид у него был усталый или расстроенный, я так и не понял. Даже уже ставшее для меня привычным издевательское: «принцесса» звучало как-то грустно. — Он передавал тебе привет.       Дальше не случилось ничего примечательного. Я тоже собрал свои вещи, потом мы погрузились в машину и поехали.       Как ни странно, аспирин начал действовать, и скоро я уже засыпал, убаюканный усталостью, стрессом от полученной взбучки и утренним недосыпом. И вот, на самой грани сна и яви, когда зачастую тебе уже не под силу разлепить веки, я вдруг вспомнил свой сон, который привиделся мне этой ночью. Этот сон был странным. Очень странным даже для меня…       Меня оглушил шквал аплодисментов. Я открыл глаза, нервно и растеряно моргая, и увидел огромный зрительный зал, заполненный людьми. Публика аплодировала мне, кто-то вскакивал с кресел и хлопал в ладоши, кто-то оглушительно кричал «Браво!», кто-то пытался петь. Я отвесил публике глубокий поклон. А затем еще один, и еще. Я купался в этом блаженном состоянии духа и тела, когда на тебе сосредоточены все взгяды в зале. Казалось, что сегодня я впервые смог прочувствовать его до конца. Я не помнил, как вышел со сцены за кулисы. Вокруг сразу образовалась толпа: все хотели меня поздравить, пожать руку или поцеловать, похлопать по плечу, но я смотрел на все эти лица и они сливались в одну пеструю массу. Я смотрел на них и не видел. То самое лицо, которое мне действительно хотелось бы видеть здесь.       Но вдруг я скользнул взглядом дальше и — наконец!.. О, эту фигуру я узнал бы не из сотни, из тысячи! Безупречно прямая спина, будто он проглотил палку, руки, сложенные за спиной, характерный профиль…       — Герр Сальери!       Я сбежал вниз по ступенькам, растолкал особо неосмотрительных и протиснулся сквозь нерасторопных, быстро преодолел расстояние между нами и схватил его за запястье. Так было больше шансов, что я смогу удержать его, прежде чем он снова сбежит.       — Герр Сальери…       На меня обрушилась чернота его непроницаемого взгляда. Меня как будто облили кипящей смолой и эта до костей прожигающая чернота затопила разум, ввергая его в водоворот, где царили только тишина и тьма.       — Герр Сальери, спасибо, что пришли на премьеру! — воскликнул я, заключая его в объятия. Тот явно опешил. Его и без того прямая спина напряглась так сильно, что даже я ощутил это. «Неужели я ему настолько противен?» — пронеслась в голове шальная мысль. Эти мысли убивали. Тонкими иглами они впивались в мою голову, они отравляли мою жизнь, они мешали мне слышать Музыку. Но… обнимать его было так сладко.       — Не стоит благодарности, герр Моцарт, — сдаленным голосом ответил Сальери и попытался высвободиться из моих объятий.       — Для меня очень важно ваше мнение! — добавил я и, прежде чем выпустить его из объятий, легко поцеловал в щеку. Точнее, поцелуй должен был прийтись в щеку, но так как герр Сальери соизволил уклониться от моих губ, то поцелуй пришелся куда-то в ухо.       — Вы — сумасшедший, Моцарт! — издал он что-то похожее на шипение и, вырвавшись из моих рук, стремительно зашагал прочь.       — Сальери, постойте… — прошептал я, растеряно глядя его вслед. — Сальери… ***       — И что было дальше? — пихнула меня в бок Иви.       Мы сидели на траве в сквере, щурясь на яркое солнце. Сегодняшний день выдался еще более погожим, чем позавчерашний. Казалось, наступило настоящее лето: студенты, сновавшие вокруг, поражали воображение разнообразием верхней одежды. Некоторые из них уже скинули куртки и пиджаки, щеголяя в рубашках и футболках, а некоторые демонстрировали окружающим свои зимние наряды. Демисезонье — самая странная вещь, на самом деле.       Я осторожно покосился на Иви. На ней была длинная шерстяная юбка в клетку, полосатые чулки, в лучших традициях киношных ведьм, и почти классический темный пиджак. Как ни странно, смотрелось это чрезвычайно гармонично. Дополняли образ многочисленные кулоны, которыми она была обвешана, словно маленькая, но очень гордая, елка. На ее щуплой шейке можно было найти все символы, которые только могло породить человеческое воображение: кельтский крест, звезда Соломона, парочка индийских оберегов от сглаза, исламский полумесяц, китайская монета с квадратной дыркой, и бог знает, что еще. Этими кулонами у нее дома была заполнена здоровенная шкатулка и Иви никогда не носила одну комбинацию оберегов дольше дня. Каждое утро составлялась новая.       Я задумчиво перевел взгляд на непочатый сэндвич, который все еще держал в руке.       — А потом я поехал домой, где дедушка устроил мне хорошую взбучку. Уши до сих пор болят, — вздохнул я и снова посмотрел на Иви. Она являла собой живое воплощение любопытства и более всего сейчас напоминала кошку, притаившуюся у мышиной норы.       — На его месте я бы надрала тебе не только уши, но и задницу! — хмыкнула подруга, задумчиво теребя маленький медный колокольчик, который тоже болтался у нее на шее. Вот скажите, зачем ей там колокольчик? Демонов отгонять? Или наоборот, приманивать? Мимо прошли трое парней с ее курса и Иви помахала им рукой, предварительно эффектным жестом откинув назад длинные темные волосы. Куча тонких металлических браслетов на ее запястье зазвенели, струясь вниз по предплечью.       — Мой дедушка — джентльмен старой закалки, — хмыкнул я, все-таки откусывая от сэндвича кусочек. Он оказался с ветчиной и салатом. Ненавижу салат. — Он не будет бить по заднице. В крайнем случае, по рукам.       — Я бы на твоем месте, Мерлин, приударила за этим Хьюго! — мечтательно проговорила Иви, смешно пошевелив пальцами ног — туфли она сбросила и они валялись здесь же в траве.       Я подавился крошкой и оглушительно закашлялся, непроизвольно схватившись за горло.       Вот пакость же! И не объяснишь же, что Хьюго интересует меня исключительно в дружеских целях. И вообще, если я целовался с Майло, это еще вовсе ничего «такого» не значит!       Иви заботливо постучала меня по спине, а потом подала бутылку с водой. Я вытер брызнувшие из глаз слезы и проговорил, передразнивая ее:       — Я бы на его месте, я бы на твоем месте… Лучше вообрази хорошенько, что ты будешь делать на своем месте! Насколько я помню, у тебя зачет по философии через пятнадцать минут!       — Зачет! — хмыкнула она. — Можно подумать, я не смогу сочинить что-то из того, что преподаватель хочет услышать.       Да уж, сочинять Иви могла прямо на ходу и в таких количествах, что я только диву давался. Мы познакомились с ней пару лет назад, когда я бурно увлекался эзотерикой. Однажды я нашел в интернете действующий клуб по подобным интересам и отправился на очередную его сходку. Большего количества фриков, собранных в одном небольшом помещении, мне пока что так и не довелось встретить. Там были и доморощенные «черные маги», и какие-то «шаманы», обчитавшиеся Кастанеды и жрущие этот кактус уже не один год, и «ведьмы», и… словом, кого там только не было! Вся эта братия устраивала посиделки в стиле собраний анонимных алкоголиков и обменивалась опытом. Именно в этом клубе за мной закрепилось прозвище «Мерлин». К слову, именно Иви его и придумала. Там было принято называть друг друга не по именам, а по таким вот прозвищам.       Когда я спросил, почему именно «Мерлин», она лишь неопределенно повела плечиком и сказала, что «так видит». Я не возражал, ибо всегда любил легенды о короле Артуре и в свое время перечитал множество их интерпретаций.       Эзотерический клуб вскоре распался из-за какой-то ерунды, которую не смогли поделить между собой его организаторы, а Иви в моей жизни осталась. Она была старше всего на три года, а вела себя так, будто ей позавчера исполнилось семьдесят. Родная бабушка не носилась со мной так, как делала это Иви, но это скорее забавляло, нежели раздражало. Тем более, что в это время мне действительно не хватало заботы.       В процессе знакомства мы выяснили, что учимся в одном колледже, только на разных курсах и факультетах. С той поры Иви частенько заезжала за мной по утрам на своей смешной двухместной машинке, раскрашенной под божью коровку, название которой я все время забывал. Мы всегда обедали вместе и иногда ходили куда-нибудь вдвоем. В таких случаях Иви любила изображать со мной сладкую парочку, отваживая таким образом потенциальных женихов.       Не сказать, чтобы за ней увивалось так много парней, но многие сперва клевали на ее экзотический внешний вид. Правда, если она вдруг соглашалась на свидание, то после него обычно всех ухажеров как ветром сдувало. Иви любила в первый же вечер посвящать своих воздыхателей во все подробности своей оккультной жизни и изучать реакцию. Периодически ей это надоедало и она снова ходила по колледжу со мной в обнимку. Среди завистников ее частенько именовали «Морганой», Иви делала вид, что этого не замечает, а когда я попробовал ей об этом рассказать, она лишь хмыкнула: «ты правда думаешь, что они могли бы сами об этом догадаться?» Я вообще долгое время считал, что она в принципе не интересуется какими-либо амурными делами, кроме как в качестве эксперимента, пока не узнал случайно, что у нее еще в школе был парень, который погиб при весьма трагичных и загадочных обстоятельствах. Именно с той поры она начала увлекаться эзотерикой и перестала интересоваться другими парнями. И повод, я вам скажу, действительно веский, не подкопаешься.       — Так что же, вы с ним даже телефонами не обменялись? — спросила Иви, отбирая у меня бутылку и отпивая из нее.       — Нет, он ушел до того, как я проснулся, — я отрицательно помотал головой и не зря — мимо моего лица пролетел громадный шмель, который едва не врезался в меня. Совсем обнаглели эти насекомые! На людей кидаются!       — Значит, тебе нужно встретиться с Майком и попросить телефон у него, — посоветовала Иви, но я только отмахнулся, мол, без тебя знаю!       — Смотри, что получается… — Иви достала из кармана пиджака холщовый мешочек, порылась в нем и сунула мне под нос деревянный квадратик, на котором была вырезана руна «Гебо». — Эта руна означает, что человек послан тебе Судьбой, для благотворного взаимодействия!       — Ты ее специально оттуда достала, — парировал я. — Ты же сама говорила, что уже можешь различать их на ощупь!       — Чертов скептик! — буркнула Иви, демонстративно бросила квадратик обратно в мешочек, потрусила его с видом заправского игрока в кости и протянула мне. — Вытаскивай!       Я скорчил смешную рожу, но подчинился. Для нее это был своего рода ритуал, которому Иви свято верила, и мне не хотелось ее обижать. Кроме того, у меня тоже был свой способ борьбы с непредсказуемыми и непонятными ситуациями. Я немного порылся в мешочке, перебирая гладкие лакированные кусочки дерева, а потом вытащил первую попавшуюся руну. И каково было мое удивление, когда я увидел ту же самую «Гебо»!       — Вот видишь! — торжествующе воззрилась на меня Иви, и мне нечего было ей возразить. На мое счастье, в это время прозвенел звонок, возвещающий о скором окончании ланча. Иви тут же вскочила на ноги. — Вперед! Грызть гранит науки!       — Отлично, — пробурчал я, возвращая ей руну. — Значит, теперь я во власти Судьбы!       — Не ты, а — вы! — показала мне язык эта противная маленькая ведьмочка и, оттряхнув с юбки травинки пополам с прошлогодней листвой, подхватила свою сумку. — Ты едешь вечером со мной в кино?       — Нет, Иви, прости, — я тоже встал, смел с жилета хлебные крошки и потоптался на месте, разминая затекшие ноги. — Я думаю, что лучше мне сегодня не нарываться.       — Что ж, ладно, — пожала плечами она, — тогда я возьму с собой Карин. До завтра?       Я кивнул и улыбнулся ей. Все-таки Иви, несмотря на все ее причуды, понимала меня гораздо лучше, чем тот же Майк. Быть может потому, что у меня самого этих причуд было более чем достаточно? ***       — Маэстро Моцарт! — окликнул меня тоненький девичий голосок. Я обернулся и окинул девушку быстрым оценивающим взглядом. Она была чертовски хорошенькой, красоту подчеркивало богатое платье, хоть девушка явно не принадлежала к знатному роду. Белокурые волосы, уложенные в замысловатую прическу и украшенные цветами, красивое светло-синее платье, выгодно оттенявшее небесно-голубые глаза. Впрочем, и не только глаза. Мой взгляд скользнул ниже и невольно задержался на вырезе ее корсажа. Я сморгнул.       — Маэстро Моцарт, позвольте вручить вам эти цветы, как знак глубочайшего моего восторга! — только сейчас я заметил, что она держит в руках букет нарциссов, первых цветов, которые обычно расцветали в Зальцбурге весной. В Вене я видел их нечасто, здесь все чаще продавали розы или тюльпаны, и этот букет как никогда вдруг напомнил мне о покинутом доме, об отце и сестре, которые остались там.       — Ах, спасибо, дорогая фройлян… — я приложил ладонь к сердцу и постарался улыбнуться ей как можно более ласково.       — Катарина Штейн, герр Моцарт! — радостно представилась она и сунула мне в руки букет. Я рассыпался в благодарностях и поцеловал ее тонкие пальчики, затянутые в кружевную перчатку. Возникла неловкая пауза, во время которой девушка продолжала взирать на меня восторженным взглядом, а я сжимал в руках букет и растерянно ей улыбался.       — Герр Моцарт! — окликнул меня чей-то строгий голос. Я вздрогнул и обернулся снова. По лестнице спускался этот человек… Как его звали? Я все никак не мог запомнить его имя, кажется, что-то итальянское. Но он почему-то вызывал во мне чувство, похожее на страх или благоговение. — Ваш выход через пять минут, вы не забыли? Я коротко кивнул и повернулся к девушке, которая все еще стояла рядом и трепетала ресницами.       — Простите меня, фройлян Штейн, — быстро проговорил я, — но меня ждут. Спасибо за цветы, они… много значат для меня.       Девушка что-то проговорила в ответ, но я не слышал ее, глядя, как удаляется по коридору фигура в неизменно темном сюртуке. Со стороны сцены послышались аплодисменты. Сегодня вечером я исполнял свой новый концерт для клавира с оркестром, говорят, в зале присутствовали какие-то особые приближенные Императора. Я еще раз коротко поклонился девушке и поспешил наверх, мне нужно было поставить цветы в воду, прежде чем я выйду на сцену. ***       Я влетел в клуб, едва ли не задыхаясь. Утром я все-таки созвонился с Майком и спросил у него, не знает ли он, когда «Iced Mind» снова будут выступать или что-то в таком роде, ибо я забыл обменяться контактами с Хьюго. Майк порадовал меня тем, что сегодня, около четырех, группа как раз собирается в «Пьяном солнце», устраивая прослушивание, чтобы выбрать себе подходящего клавишника. Майк что-то ляпнул еще по поводу того, что если я хочу прописаться в группе на постоянной основе, то вполне могу освоить какие-нибудь ускоренные курсы по игре на фортепиано. Я беззлобно его послал и отключился.       Мне пришлось задержаться в колледже, чтобы прослушать дополнительную лекцию об малоизвестных бельгийских художниках. Нет, вы только подумайте! «Неизвестные бельгийские художники»! Да я и известных-то ни одного не знаю, даром, что будущий искусствовед. А клуб Майка находился от моего колледжа едва ли не на другом конце города, и добираться сюда было довольно сложно при отсутствии личного транспорта.       В дневное время «Пьяное солнце» произвело на меня совсем иное впечатление, нежели в вечер концерта. Оно скорее напоминало обычное кафе, пускай даже малость андерграундное. В просторном зале было почти пусто, занята всего пара столиков: у окна сидела компания из троих хорошо одетых мужчин, которые что-то негромко обсуждали за бокалом пива, в середине зала скучала над чашкой чая женщина лет тридцати пяти, уткнувшись в коммуникатор. В ее тонких пальцах тлела сигарета.       У барной стойки я заметил четверку молодых людей, которые цедили пиво из больших кружек и время от времени переговаривались с барменом. Там же у стойки скучала Мэй. Сегодня она была одета не столь вызывающе, по крайней мере, не забыла надеть бюстгалтер. На другом краю стойки я заметил Роба, бросавшего в ее сторону томные взгляды. О Боже, еще один несчастный! Я мысленно покачал головой, жалея бедняжку. Вряд ли у него есть шанс. По крайней мере, до того, как группа станет известной — точно.       Но сегодня я пришел сюда не ради Мэй, поэтому снова покрутил головой, выглядывая знакомые лица. А точнее, одно лицо. Как и следовало ожидать, они обнаружились около сцены. У правого ее края, неподалеку от меня, я заметил Майло, который был окружен небольшой группкой молодых людей, разной степени неформальности. А немного дальше, в тени, стоял Хьюго и разговаривал с какой-то светловолосой девчонкой. И улыбался при этом необыкновенно мягко и радостно, словно эта барышня уже согласилась выйти за него замуж. Должен заметить, что когда он в прошлый раз беседовал со мной на кухне, улыбался точно так же.       Я фыркнул. Ну и ну! Так значит, такое исключительное и дружелюбное внимание было даровано не только мне? Значит, он ведет себя так со всеми? Это настолько меня ошарашило, что я даже растерялся, не зная, как поступить.       Удачно прикинувшись ветошью, я обошел их вокруг, чтобы повнимательнее рассмотреть незнакомку. Невысокая, пухленькая, плечи немного опущены. Лицо острое, почти треугольное, с большими темными глазами. Как будто только что сбежала из сериала анимэ. Девушка тоже улыбалась, отчего на ее щеках проступали очаровательные ямочки.       Я снова фыркнул. «Вот тебе и рыцарь, Мерлин!..» Нет, вы не подумайте чего, но… У меня не так уж много друзей. Кроме Майка, Иви и еще пары приятелей по колледжу, больше никого нет. И потому я очень ревностно отношусь к людям, которых сочту «своими». Вот и Хьюго тоже не посчастливилось.