"М" значит Моцарт

Хьюго Возвращался я не без опасений. Бэт была в высшей степени непредсказуема и обычно мне это скорее нравилось, но никогда прежде мне не приходилось сталкиваться с темной стороной ее натуры. Влетела как фурия, наговорила чуши... Гнев давно прошел и продолжать скандал хотелось меньше всего. Что ей стоило просто уйти, пока меня не было? Надеюсь, квартира в порядке. С Бэт станется все разнести. Но когда я вошел, никакого разгрома в гостиной не наблюдалось, а Бетти спала, откинувшись на спинку дивана. В пепельнице дымилась сигарета, туфли стояли на столике. Босые ноги она зябко поджала под себя. Один-ноль, Бэт. Не выбрасывать же тебя на улицу сонную. Я устало потер глаза. Убрал туфли, залил пепельницу водой и, подумав, накрыл Бетти пледом. Во сне ее лицо расслабилось. Сложно поверить, что эта красивая девушка с немного капризным ртом и мегера, что недавно метала молнии посреди гостиной — одно и то же лицо. Надеюсь, ей хватит ума утром просто мирно уйти. Я сполоснул кружки из-под кофе, принял душ и лег спать. Давно мне не удавалось добраться до постели так рано — еще нет и полуночи. Некоторое время в голове метались обрывки фраз, голоса: Майло, Рыбы, Габриэля, этой странной девушки — Иви. Уже проваливаясь в сон я услышал вкрадчивый голос: «Значит, для меня еще не все потеряно, Антонио?». — Просыпайся, ты не можешь такое пропустить! — раздался шепот над самым ухом. Я открыл глаза. В комнате было темно, только сквозь жалюзи проникал слабый свет фонарей. Бетти склонилась к моему лицу, ее волосы падали мне на грудь. — Бэт?.. — голос был хриплый со сна. Она ухмыльнулась и тут же прильнула ко мне всем телом, целуя. Ее кожа была бархатистой и горячей, поцелуи агрессивными, до укусов, маленькие отвердевшие соски упирались мне в грудь. Я прижал ее к себе, покрывая поцелуями шею, она выгнулась и засмеялась низким, грудным смехом. Я прикурил. Не смотря на то, что секс был отличным, а с Бетти не бывало иначе, после него осталось какое-то гадливое ощущение на душе. Я не собирался с ней спать. И теперь у меня было ощущение, что меня обвели вокруг пальца. Бэт вышла из ванной, распуская забранные в пучок волосы. — Уже уходишь? Она хмыкнула: — Прости, милый. Ты же знаешь мое правило: спать только в своей постельке. Могу рассказать тебе сказку на прощание, — Бэт надела белье и теперь натягивала чулки. Зрелище было более чем приятным, но не настолько, чтобы сбить меня с толку. — Может лучше расскажешь хоть что-нибудь о себе? Для разнообразия. Она наморщила нос. — Какая скука, Хьюго. Зачем тебе это? Разве тебя не устраивает все так, как есть сейчас? Она сняла с плечиков платье. Невероятная девушка. Секс сексом, но платье должно остаться не измятым. Интересно, «случайный» сон на диване был всего лишь представлением?.. — Нет, Бэт. Меня не устраивает, что ты вламываешься ко мне, когда тебе это удобно, хамишь... При этом все, что мне о тебе известно — твое имя. Оно, кстати, вообще твое? Бетти застегнула молнию на платье, села на край кровати и прикурила. — А какая разница, Хьюго? Тебе ведь хорошо со мной. Или тебя не устраивает секс? — Бэт. Секс такой нервотрепки не стоит. Она выпустила верх струйку дыма, встала и подошла к зеркалу, рассматривая себя со всех сторон. — Меня и в самом деле зовут Бетани. Что-нибудь еще? Я не был уверен, что она ответит, но все же спросил: — Ты ведь замужем, так? Бетти медленно обернулась. Затянулась и выпустила дым из ноздрей. — Где я прокололась? — с усмешкой спросила она, снова усаживаясь на кровать. Я пожал плечами. Да, Майло, с меня причитается. Сигарета догорела и я раздавил ее в пепельнице. Настроение стало совсем поганым. Прости меня, неизвестный мне парень, я пару месяцев спал с твоей женой. — Это важно? — она скептично вскинула брови. — Если бы ты сама считала иначе, сказала бы об этом с самого начала, разве нет? Повисла пауза. Бетани встала с постели и разгладила складки на платье. Бросила не затушенную сигарету в пепельницу и принялась красить глаза. Я снова прикурил. — Значит, в понедельник вечером ты теперь занят? Или если я приеду к девяти, твоей новой пассии тут уже не будет? — Не нужно больше приезжать, Бэт. Она бросила на меня раздраженный взгляд в зеркало, закрыла тюбик туши и стряхнула на пол пепел сигареты. — Лицемер, — прошипела она сквозь зубы. — Отличной повод: «Ах, ты замужем? Тогда прости-прощай!». — Повод? — Думаешь, я такая дура, что ничего не понимаю? — Бетани гневно обернулась. — Решил перейти на мальчиков, так и скажи! Я устало потер глаза. — Бэт, не неси чушь. Бетти поджала губы и вышла из комнаты. — Провожать не надо! — крикнула она и хлопнула дверью так, что стены задрожали. Я откинулся на подушку и подумал, что нисколько не жалею. Чувство, которое я испытывал, больше всего походило на облегчение. *** В высокое окно лился холодный солнечный свет, стекло царапали голые ветви. Границы комнаты расплывались, словно бы тонули в густом тумане. Передо мной за клавесином, скользя пальцами по клавишам, сидел человек. Я не видел его лица, только встрепанные светлые волосы, стянутые в хвост темной лентой, и сутулую спину в ярком камзоле. Руки, касающиеся клавиш, были бледны и отечны, кажется, каждое движение причиняло ему боль, но он продолжал играть. Мелодия была печальна и мне слышалась в ней какая-то особенная тоска и безнадежность. И эти невыносимые, хотя и прекрасные звуки, отчаяние, сквозившее в позе музыканта, и в то же время — невероятная нежность, которую, я знал, я не могу, не имею права, выразить, — все это просто разрывало меня изнутри, так что я едва мог справиться с дрожью в руках. Музыка смолкла. Голова музыканта склонилась ниже, худые лопатки напоминали сложенные крылья раненой птицы. Мне хотелось коснуться его, обхватить руками и никогда-никогда не разжимать объятий... От звука его голоса я вздрогнул. Он не должен был звучать так... безжизненно: — Значит, вы считаете, для меня еще не все потеряно, Антонио? Я проснулся от чувства, что не могу дышать от заполнившей грудную клетку боли. Несколько секунд я хватал ртом воздух. Еще никогда я не испытывал ничего подобного. Наконец, боль начала стихать и вскоре совсем отступила. Я сел, провел по лицу дрожащей рукой, зарылся пальцами в волосы, на мгновение удивившись, что они куда короче, чем я ожидал. Сон. Всего лишь сон. Я — Хьюго Олдридж. У меня нет клавесина, я не ношу удушающих шейных платков, и не собираю волосы в хвост. Я не знаю этого человека. Я, кажется, спятил. Я бессильно откинулся на подушки. Очевидно, было раннее утро, в окна, сквозь не закрытые жалюзи, бил свет, расчерчивая полосами комнату и золотя танцующие в воздухе пылинки. Весь день прошел словно бы в забытьи. Я пытался работать, но едва осилил страницу текста, прежде чем сдался и забросил словари куда подальше. Голова болела. Таблетки не помогали. Сигареты ситуацию не спасали, чай с гвоздикой приносил короткое облегчение. Я то и дело возвращался мыслями к человеку, что снился мне которую ночь. Антонио. Почему ты являешься мне? Кто ты такой? Почему я вижу тебя во снах, где я — это ты? Музыка обычно помогала расслабиться, но сегодня один вид белых и черных клавиш вызывал дрожь, а перед глазами вставал образ склонившегося над клавесином музыканта. Я слушал старые пластинки, старательно избегая «классики», и валялся на диване, потроша сигаретную пачку. Прежде мне казалось, что нет дня хуже воскресенья. Я заблуждался. Эта пятница была просто... рекордсменом. К вечеру сигареты закончились и пришлось выбраться на улицу. Проходя мимо качелей, на которых вчера восседал Габриэль, красной курткой и силой собственного невезения привлекая внимание местной шушеры, я неожиданно замер от поразившей меня мысли. Первый сон я увидел в день знакомства с Гэйбом. Я вспомнил странное ощущение, которое иногда испытывал, стоило ему прикоснуться ко мне: головокружение, звон в ушах и некое... дежавю. Я опустился на сидение и оттолкнулся пятками от земли. Качели отозвались душераздирающим скрипом. «Значит, для меня не все потеряно, Антонио?» Гэйб вчера произнес это. Теперь я был почти уверен, что мне не послышалось. Почему он солгал? Или он и в самом деле сказал это не осознанно. Чертовщина. Ненавижу мистику. Хотелось курить, но до сигарет нужно было еще добраться. Я встал и, набросив капюшон, продолжил путь до магазина. В прочем, остается вероятность, что это была галлюцинация. Но так или иначе Габриэль, кажется, каким-то образом провоцирует эти приступы. Хотя второй сон я увидел в ночь на вторник. В тот день с Гэйбом я не встречался. Версия нуждалась в обдумывании. К собственному стыду, я осознал, что почти боюсь засыпать. Сны не были кошмарами в строгом смысле слова, но они не на шутку меня пугали. Мне нравилось быть нормальным: писать песни, давать уроки музыки, заниматься переводами... Галлюцинации и странные сны мне не нравились. Время приближалось к полуночи. Я поборол желание приложиться к бутылке джина, припасенной в дальнем углу кухонного шкафчика. Вместо этого сделал еще чаю и упал на диван с потрепанным «Вином из одуванчиков». Когда голова начала заполняться туманом, а буквы перед глазами — расплываться, я отложил сигареты и через некоторое время заснул, прижимаясь лицом к пахнущим пылью и типографской краской страницам. Никаких странных снов этой ночью. Утро субботы было прекрасным и ранним. Даже деревянная от сна в неудобной позе шея не портили моего настроения. До репетиции было еще несколько часов, на небе — ни облачка. Воодушевленный, я даже вернулся к пробежкам, которые забросил пару недель назад. Тело требовало движения, но у меня тогда и на сон время не всегда находилось, не то что на бег трусцой. Рыба позвонила около 9 утра, когда я, порядком вымотанный, возвращался домой. Она ужасно извинялась, что не нашла времени на звонок вчера и успокоилась, только когда я уверил ее, что нет, она меня не разбудила и да, если она подъедет к 10, то мы успеем добраться до места вовремя. За сим мы распрощались. Не смотря на то, что мелодия, написанная на текст Габриэля, так и осталась недоработанной, я на всякий случай прихватил ее с собой. Прежде чем сложить листок с текстом, я некоторое время рассматривал строчки, написанные торопливым, летящим почерком. Вчерашние переживания казались мне чушью. Три немного странных сна и я уже готов в панике лезть на стены — как-то даже немного неловко перед самим собой. С другой стороны, Хью, слишком расслабляться не стоит. Приступы были и отмахиваться от них не стоило. Рыба подъехала точно вовремя. Легко выпорхнула из своего старого, но находящегося в превосходной форме, зеленого «опеля» и ловко запихнула в багажник гитару. Рыба была такой же встрепанной и улыбчивой, глаза с той же небрежностью густо подведены черной тушью, разве что толстовке она предпочла обтягивающую маечку и наброшенный на плечи жакет ничуть не скрывал крупную грудь. Мы немного поболтали о погоде и музыке. За вчерашний день она успела разобрать большую часть нот, что передал ей Майло и теперь Рыба была полна энтузиазма. — Кстати, помнится, ты говорила, что еще и поешь, — напомнил я, когда мы уже подъезжали к нужному зданию. Рыба посетовала на то, что мы умудрились забраться едва ли не в самый отдаленный и «веселый» райончик, затем припарковалась возле «Фордика» Роба и лишь заглушив мотор, внимательно посмотрела на меня: — Я долгое время занималась вокалом, но четыре года назад... заболела. И три года не могла говорить. Совсем. Но теперь все в порядке. Иногда голос пропадает, но в последнее время это случается все реже. Я могу петь, Хью. Но вокалист я ненадежный. Мы помолчали. Я невольно затронул весьма личную и болезненную для Рыбы тему и теперь ощущал себя, что называется, не в своей тарелке. — Извини. — Ерунда, не беспокойся, — она похлопала меня по руке, улыбнувшись. Мы вышли из машины. Уже спускаясь в подвальчик я решился задать вопрос: — Рыба, если вдруг... в общем, если у тебя снова случится рецидив, то... — я замялся, не зная, как вернее сформулировать вопрос. — О, не беспокойся, — она разулыбалась, словно мы говорили о разучивании новой песни или о чем-то подобном. — Концертов срывать я не планирую. Даже если вдруг онемею, на мою работоспособность это никак не повлияет. Разве что общаться будет чуть сложнее. Обычно я пишу на своем коммуникаторе. — Можешь потом сам объяснить остальным? — спросила она уже у самой двери. Я только кивнул. Репетиция затянулась. Мы прошлись по старым песням, из тех, что успела разобрать Рыба, и отыграли то, что исполняли в последнее время. Результаты были многообещающими, перспектива выступления обновленным составом в следующую пятницу перешла в категорию планов. Текст и наметки новой песни были представлены, что называется, под занавес, и с энтузиазмом одобрены. Майло немедленно снова уселся за барабанную установку, извлечь его оттуда не было никакой возможности и, в итоге, расходились мы уже к вечеру. — А Гэйб и в самом деле неплох, — отметил Майло. — Текст... внушает. — Ребят, вас подвезти? — поинтересовалась Рыба. Мы переглянулись и я качнул головой. — Нет, спасибо, мы... еще задержимся. Майло кивнул. — Как знаете. До скорого! Когда она ушла, Холт прикурил и уселся на стул у синтезатора. — Что случилось? Ты сегодня какой-то... — не подобрав слов, он просто помахал в воздухе руками, — странный. И что со спиной? — А что с ней? — не понял я. — Ну ты так держишься... будто палку проглотил, — Майло выпрямился, отводя плечи чуть назад и вниз. Сначала я принял это за глупую шутку, но тут же заметил, что и в самом деле стою именно так, вот прямо сейчас. Я даже растерялся. Сколько себя помню — всегда сутулился. Но теперь привычная поза показалась какой-то чужой, некомфортной, словно бы... излишне уязвимой. Я тряхнул головой. — Не знаю... как-то не задумывался... Майло выразительно поднял брови: — Ты меня пугаешь, дружище. Так что-то случилось? Я хмыкнул, взлохмачивая волосы. Хороший вопрос. Я вспомнил свой вчерашний день, странные сны, галлюцинацию (или это не было галлюцинацией?) во время урока с Гэйбом, чушь, которую несла Бетти... — Да, можно и так сказать, — я тоже прикурил. — Ты оказался прав, Бэт действительно замужем. Майло задумался. — И как ты узнал? — Спросил, — пожал я плечами. Мы помолчали. Я вспоминал наш с ней последний вечер, начиная от скандала и заканчивая... скандалом. Стало до омерзения гадко. — Мда, дерьмовая ситуация, — заключил Холт. — Да уж, — я потер пальцами веки. — Я пару месяцев трахал чью-то жену... Майло фыркнул, поднимаясь: — И что думаешь? — А мне что думать? Это не я замужем. Расстались в четверг. — Разумно, — Майло начал что-то выискивать в захламленной тумбочке в углу. — У тебя же уроков сегодня нет? — Нет. — Выпьем? — заговорщически улыбнулся он, извлекая пыльную бутылку. Пить с Майло нельзя. Это стоило усвоить еще в колледже, но я периодически продолжаю допускать эту ошибку. Особенно рискованное предприятие — пить вдвоем с Майло, без компании. Потому что он немедленно начинает ее искать, но находит только приключения. В этот раз опустевшая бутылка привела нас в подвальный джаз-клуб. Затем еще в какой-то бар. Кончилось тем, что Майло едва не ввязался в драку то ли из-за чьей-то девушки, то ли из-за какого-то парня. Втаскивая вяло сопротивляющегося Майло в его же квартиру, я понял, что ужасно скучаю по Линде. Никого другого, способного одним своим присутствием превращать Бисти в приличного человека, я не знал. — Я был пре-врат-но понят!.. — деловито заявил он, прежде чем отключиться. Ну естественно, кто бы сомневался. Утро воскресенья ассоциировалось у меня с церковью. На веки вечные и во веки веков, что б его. Мать, игнорировавшая меня шесть дней в неделю, в воскресенье обычно вспоминала о том, что в доме обитает кто-то еще, и торжественно волокла меня слушать заунывные проповеди и душераздирающую органную музыку. Делалось это с целью формирования положительного общественного мнения. Долгие годы от этого не было никакого спасения. Даже когда возвращался папа — и на короткое время жизнь становилась прекрасна — церковь оставалась обязательной. Как я теперь понимаю, он просто не хотел лишний раз конфликтовать с матерью, но тогда это ощущалось почти как предательство. Еженедельное предательство. С тех пор я ненавижу органную музыку, воскресенья и общественное мнение. Как известно, лучший способ провести утро воскресенья — проспать его. Что я и сделал. Было ли дело в алкоголе или же в том, что за субботу я ни разу не пересекся с Габриэлем, но этой ночью я снова не видел никаких снов. Если бы не головная боль, я был бы почти счастлив. По крайней мере некоторое время. — О, ты, я вижу, тоже чудесно выглядишь! — тише обычного, но, как мне показалось, все равно слишком уж пронзительно произнес Майло, стоило мне войти в кухню. — А жрать нечего. Из съедобного в квартире только... — он заглянул в холодильник, — пиво, джин, кетчуп... ну и мы с тобой. А нет, есть еще кофе. — Душераздирающий выбор. Давай кофе. — Солидарен. Кстати, ты теперь всегда будешь так ходить? — Как? С похмельем? Нет, планирую практиковать это как можно реже. Майло фыркнул, включая кофеварку. — Вообще я имел в виду осанку. Нет, выглядит круто, никто не спорит... Я тут же ссутулился и закурил, но надолго меня не хватило. Ощущалось как-то... непривычно. Остаток дня был посвящен переводу. После веселого субботнего вечера это было непросто, особенно учитывая общую унылость текста, но я был полон решимости разобраться с ним как можно быстрее. Работе не способствовало еще и то, что я постоянно возвращался мыслями к недописанной песне. Стоило отвлечься — и вместо того, чтобы искать очередной термин в толстенном словаре, я начинал мысленно прикидывать гитарную партию или насвистывать клавишную. В итоге, когда за несколько часов до рассвета, я заползал под одеяло, оставив на понедельник последние полторы страницы текста, то ощущал себя настолько вымотанным, что не было сил даже волноваться о снах. Их и не было. Хотя это совсем не подняло мне настроения, скорее даже наоборот. Предположение о том, что сны и приступы связаны с Гэйбом, крепло. Если это и в самом деле так, стоит свести наш контакт к минимуму. За ним, как я заметил, водилась привычка то и дело прикасаться к собеседнику. Обычно подобное поведение сильно выбивало меня из колеи и было скорее неприятно, но в данном случае я даже не сразу обратил на это внимание. Теперь же я решил всячески избегать любых прикосновений. Хватит с меня странных снов и галлюцинаций. Он хороший парень, но рассудок мне дороже. Но, с другой стороны, это не похоже на решение проблемы, а лишь на... устранение симптомов? Возможно дело было в том, что мне просто не хотелось верить в собственное безумие, — но ведь это вообще характерная черта сумасшедших? — но я не сбрасывал со счетов мистическую версию. Например, одержимость... Да брось, Хью, даже звучит глупо. И главное, на этот случай у меня даже не было вариантов, как действовать. Если начались проблемы с восприятием реальности — хотя бы понятно, к кому обращаться. К кому обращаться, если начались проблемы с самой реальностью — вот в чем вопрос. Подобными мыслями я изводил себя весь день и чем ближе было условленное время — четыре часа дня, — тем сильнее я дергался. Попытки отвлечься ни к чему не приводили: пробежки, как выяснилось, лишь способствуют всякого рода размышлениям (это стоило учесть на будущее), синтезатор вызывал целую гамму эмоций и ни одна не напоминала спокойствие, так что играть тоже не получалось. Я попробовал заняться гитарной партией к песне, но это наводило на мысли о Габриэле. Обычно, я довольно тяжело близко схожусь с людьми. Во многом дело в том, что я просто не испытываю большой потребности в общении. То есть, бывают люди — как Майло — которые всеми силами стремятся собрать вокруг себя толпу друзей-знакомых и потом искренне наслаждаются получившимся гвалом. У меня так никогда не получалось. Людей, чьего общества я и в самом деле ищу, не так уж много. К ним относились несколько школьных друзей, оставшихся в прошлом, две девушки, в которых я был когда-то влюблен. К ним относится Майло. К ним, кажется, относится Гэйб. Сложно сказать, как это работает. С Майло нас когда-то связала музыка и мечты о рок-н-ролле. Что нас могло связывать с Габриэлем — загадка. Но почему-то я действительно ждал его прихода, и не только с мистическим ужасом. И если проблема действительно в Габриэле... то есть, во мне, в любом случае, но если он выступает провоцирующим фактором моего помешательства, то общение и в самом деле придется прекратить. Хотя бы потому, что я могу стать опасен в том числе и для него. Лучше бы это и в самом деле оказалось что-нибудь мистическое, что-ли? Где-то на этой мысли у меня закончились сигареты и пришлось идти в магазин. Уже у кассы я вспомнил страдания Габриэля над горьким кофе и впервые за несколько лет купил сахар. Габриэль Я вышел из кареты и с размаху вступил в большую, но, к счастью, неглубокую лужу. В феврале наверняка есть множество прелестей, но постоянные дожди, перемежающиеся со снегом, и грязь явно не входят в их число. Я выругался сквозь зубы, поспешно выскочил на тротуар, чтобы придирчиво осмотреть чулок и туфлю. Но они, к счастью, лишь слегка запачкались. Я распрямился и гордо направился ко входу в особняк, по дороге доставая из кармана приглашение. Этот обед внушал мне нечто вроде благоговейного ужаса, но я изо всех сил старался с ним совладать. Я постучал в дверь и меня встретил лакей, чтобы помочь снять плащ и проводить в гостиную. Там меня уже ожидали. Терезия Сальери, высокая темноволосая женщина с красивым лицом и немного грустной улыбкой, встала мне навстречу. Мы уже были представлены, но прежде виделись лишь мельком во дворце и в театре, когда она сопровождала мужа. — Герр Моцарт, добро пожаловать! Я рада видеть вас в нашем доме, — она тепло улыбнулась, подавая мне руку для поцелуя. — Антонио спустится через несколько минут. — Это большая честь для меня, фрау Сальери! — воскликнул я, невесомо касаясь губами протянутой руки. Ее кисть была очень нежной и холодной, у меня тут же мелькнула мысль, что ее мужу наверняка всегда хочется ее согреть. Я распрямился и радостно улыбнулся: — Ваш дом выглядит невероятно уютным, должно быть, это стоило вам немалых усилий и особого таланта! Это была не просто лесть, я действительно так думал. Наверняка Антонио вызывает желание о нем заботиться. — Боюсь, это мой единственный талант, — мягко рассмеялась она, — и он не сравнится с вашим талантом музыканта. Надеюсь, если я попрошу вас сыграть что-нибудь после ужина, вы исполните мой маленький каприз? Она была сама любезность. Сдержанная, приветливая и красивая. Идеальная супруга для идеального композитора. — Если только ваш супруг не будет возражать, — учтиво ответил я и снова поклонился. Терезия Сальери оказалось просто очаровательной в своей манере держаться, в пору своему супругу. Вспомнив о котором, я невольно бросил взгляд на дверь, одновременно желая и боясь увидеть в ней знакомый силуэт. — Мой супруг высоко ценит вашу музыку и, я уверена, полностью поддержит мою просьбу, — Терезия грациозно опустилась в одно из кресел и легким жестом указала на соседнее. — Прошу вас, присаживайтесь. Вина? — Благодарю, — я с улыбкой повиновался. Мое кресло стояло спинкой к двери и, сидя в нем, я испытывал своеобразное томление, неистово желая скорейшего появления Сальери и не имея возможности увидеть это в первый же момент. Я неосознанно принялся выстукивать по подлокотнику какой-то сложный ритм. Мое сердце тоже стучало, как сумасшедшее, быть может, именно поэтому я ощутимо вздрогнул, услышав знакомый голос: — Рад видеть вас, герр Моцарт! Я снова вскочил, ловко развернулся и отвесил ему вежливый поклон. Сальери, улыбаясь одними глазами, ответил мне тем же: — Приятно видеть вас в добром здравии, в нашу последнюю встречу вы были очень бледны. Я видел его всего несколько дней назад, хотя мне казалось, будто с тех пор прошла целая вечность. Но он совершенно не изменился за нее. Все тот же серьезный и немного усталый взгляд, едва заметные морщинки в уголках глаз, губы, сжатые в тонкую линию, которые я столько раз целовал в своих запретных навязчивых снах… Я встряхнул головой, чтобы избавиться от этих мучительных мыслей, но сей жест, конечно же, мне не помог. Антонио подошел к жене, взял ее руку в свои и поцеловал. Терезия улыбнулась, глядя на него снизу вверх, и легко сжала его пальцы, прежде чем отпустить. Я поспешно отвел взгляд. — Должно быть, в прошлый раз мой цирюльник немного перестарался с пудрой! — осклабился я, стараясь не смотреть на смуглую руку итальянца, которую сжимали тонкие пальцы его жены. — Но сегодня я обошелся своими силами! Сальери рассмеялся. Терезия встала с кресла и улыбнулась: — Прошу меня извинить, я вас ненадолго оставлю. Думаю, ужин будет подан через несколько минут, — и вышла. Сальери проводил жену взглядом, затем подошел к столу, чтобы разлить по бокалам вино, и протянул один из них мне: — Вы очень остроумны, герр Моцарт. Но я был совершенно искренен. Насколько мне известно, «Фигаро» сейчас отнимает все ваши силы?.. — Благодарю, — я осторожно взял протянутый бокал. Искушение прикоснуться к его руке было очень велико, но я сдержался неимоверным усилием воли. Вместо этого я снова сел в кресло и внимательно посмотрел в его лицо. «Вы всегда невероятно искренни со мной, Антонио. Быть может, это меня так и притягивает?» — Да, репетиции оперы в самом разгаре и... не вам рассказывать о том, сколько усилий для этого требуется приложить, — я пригубил вино, которое оказалось приятно терпким на вкус, без оттенка сладости, который раздражал меня в винах менее изысканных. Сальери устроился в кресле, которое только что покинула его жена, и несколько секунд внимательно всматривался в мое лицо, прежде чем произнести, осторожно подбирая слова: — Главное, чтобы эти усилия окупались, — он отвел взгляд и отставил бокал, к которому так и не притронулся. — Да, вы правы! — мне очень хотелось выпить вино залпом, но я снова сдержался, лишь делая небольшой глоток. Кажется, присутствие Антонио пробуждало во мне неестественное стремление сдерживать свои порывы, которые обычно доводили меня до беды. Быть может, это все из-за слепого желания ему понравиться? Хотя вряд ли герр Сальери может оценить мои стремления по заслугам. — И вы по-прежнему тверды в своем намерении поставить эту оперу, — это не был вопрос. Сальери встал и, скрестив на груди руки, отошел к окну. Мне вдруг показалось, что он нервничает. — Боюсь, что «Фигаро» может принести вам проблемы, — негромко произнес он, машинально проводя рукой по волосам и вглядываясь в сгущающиеся сумерки. — Вы о том, что знать примет победу слуги, как оскорбление? — поинтересовался я, бессовестно пользуясь тем, что он на меня не смотрит, и любуясь его фигурой. — Но ведь я пишу прежде всего историю любви! И меня не интересуют различные политические мотивы, которые склонны усматривать в этой истории те, кто привык копаться в... — я прикусил язык и добавил с опозданием, — в нечистотах. Сальери вздохнул, на мгновение плечи его опустились. — Тогда я могу лишь пожелать вам удачи, — он обернулся с улыбкой, но глаза остались пустыми и тревожными. — Спасибо, — искренне поговорил я, пристально всматриваясь в его лицо. Мне показалось или Сальери вправду обеспокоен моим успехом? Эта мысль была приятной и я тоже улыбнулся. — А вот и ужин! — послышался голос Терезии. — Надеюсь, наш гость не успел заскучать? Следом за ней в комнату вошли двое лакеев, которые несли блюда с едой. Терезия подошла к мужу, нежно глядя ему в глаза. — Боюсь, дорогая, что именно так. Нам очень не хватало твоего общества, — произнес Сальери, улыбаясь теперь уже жене. Я ощутил новый острый укол ревности, глядя на них. Как я вообще смел ревновать его к законной жене? «Но ведь я не могу иначе, просто не могу…» — Ох, я так и знала, что ты утомишь его скучными разговорами, — Терезия шутливо погрозила ему пальцем. Сальери подхватил ее ручку и снова коснулся губами, но его взгляд казался рассеянным. Я сделал вид, что меня исключительно интересует большая коллекция чешского фарфора, любовно расставленная на посудной горке у окна. Но я стоял к ней в пол оборота, и из этого положения было более чем удобно наблюдать за ними краем глаза. Я проследил, как губы Антонио касаются пальцев жены и почувствовал, дрожь пробежавшую вдоль позвоночника. Смею ли я надеяться, что хоть когда-нибудь испытаю их прикосновение? Разве что на смертном одре... Я украдкой вздохнул и опустил глаза. В это время стол уже был полностью накрыт и фрау Сальери пригласила нас садиться. Некоторое время мы были заняты едой. Только время от времени обменивались ничего не значащими репликами о погоде и здоровье некоторых общих знакомых. — А как поживает ваша жена? — поинтересовалась Терезия, поднимая на меня глаза. — Ей снова нездоровится и потому я отправил ее на воды, — ответил я, думая совсем не о жене. — Но я передам ей от вас привет, когда она приедет. — И мои искренние пожелание поскорее выздоравливать! — улыбнулась Терезия и добавила, явно желая переменить тему. — Знаете, мне очень понравилось то, что в соперники моему мужу избрали именно вас. Это значит, что... Она что-то там щебетала о моем музыкальном таланте, а я остановившимся взглядом смотрел на Антонио и думал о том, как это, каждую ночь засыпать в его объятиях? Сколько лет они уже женаты? Десять? Двенадцать? И сколько времени ей понадобилось для того, чтобы привыкнуть к этому и воспринимать, как должное? Будь у меня такой шанс, я бы не смог привыкнуть даже за целую вечность... Я горько усмехнулся и, кажется, Антонио принял эту улыбку за что-то иное. — Не стоит называть это соперничеством, дорогая, — обратился он к жене, но продолжая смотреть в мне глаза. Мир вокруг ощутимо покачнулся. — Это была заведомо глупая игра на потеху скучающему... — он оборвал себя на полуслове, словно сдерживая просившуюся на язык резкость, — ...скучающей публике, которая, к сожалению, не может похвастаться вкусом и слишком часто оказывается глуха к таланту. От его взгляда по моей спине пробежала дрожь, а к горлу подкатил комок. Я бессознательно сжал пальцы, комкая белоснежную салфетку, очень кстати подвернувшуюся под руку. Было бы гораздо хуже, если б на ее месте оказалась скатерть. Но я так и не отвел взгляда, всем своим существом впитывая глубокую черноту его зрачков, которая затягивала меня, словно морская волна поглощающая игрушечный кораблик. — Я рад, что проиграл именно вам, Антонио, — выговорил я наконец, думая совершенно не о нашем, действительно глупом, соревновании. — Ведь это большая честь. Будь моя воля, я бы проигрывал вам каждый день... На мгновение во взгляде Сальери мелькнуло смятение, губы его дрогнули, но он так и не произнес ни звука. Вместо этого он отвел глаза и пригубил вино, словно бы у него вдруг пересохло в горле. Я захлопнул рот, чтобы ненароком не ляпнуть, в каких именно обстоятельствах мне бы хотелось ему проигрывать. Потом отодвинул стул и встал: — Герр Сальери, вы позволите мне сыграть что-нибудь для вашей прекрасной жены? Пятница на этот раз выдалась довольно пасмурной и прохладной, но я как обычно ждал Иви на совместный ланч под нашим излюбленным деревом, сидя прямо на траве. Сумка валялась рядом, я даже не спешил доставать из нее обед. Сегодня мое настроение было на удивление приподнятым и даже хмурое апрельское небо не могло его испортить. Я все думал о том, как ловко вчера у меня получалось находить нужные ноты, и еще почему-то о теплой ладони Хью, накрывшей мою собственную во время урока. А еще у меня не шел из головы сон, который я увидел сегодняшней ночью. И в этот раз я запомнил его до мельчайших подробностей. В нем я снова был Моцартом. И вел себя предельно странно. Все эти ощущения смешивались в один коктейль, от которого шла кругом голова. Я понимал, что их нужно как-то осмыслить, сделать какие-то выводы, но совершенно не был на это способен. Меня пугала реалистичность этого сна и легче было не думать о нем вовсе, чем пытаться что-то понять наверняка. Вскоре я услышал знакомый легкий перезвон колокольчиков и радостно обернулся: — Привет, Ив! — Привет, Мерлин! — Иви опустилась рядом на траву, при этом колокольчики в ее волосах зазвенели особенно рьяно, и смерила меня хитрым взглядом. Если бы ей пришлось уродиться на какую-то пару-тройку веков назад, ее бы наверняка отправили на костер за один только этот взгляд. — Я уж думала, солнце выглянуло, а это ты сияешь. Рассказывай! — Что рассказывать? — я попытался прикинуться дурачком, но это явно получилось не слишком удачно. И почему эта маленькая ведьмочка всегда знает, когда я лукавлю? Я окинул подругу оценивающим взглядом и сказал, в надежде сменить тему. — Хорошо выглядишь, кстати. — Я знаю, Мерлин, — отмахнулась Иви. — Не трать дыхание, сам знаешь, ведь от меня так просто не отделаться! Рассказывай! Как ты оказался у Хьюго? Она нехорошо сверкнула глазами. — Ну, — неопределенно протянул я, рассматривая медный кулон с анкхом, болтающийся на ее шейке. — Сначала мы случайно встретились в клубе у Майка, потом разговорились, а потом он признался в том, что его так впечатлили мои стихи, он вдохновился и даже написал мелодию... — Ну совершенно случайно встретились в клубе. В четверг. Днем, — серьезно покивала Иви, доставая из своего рюкзачка бумажный пакет с печеньем. — Очень на тебя похоже. Ты очень часто бываешь у Майка в клубе. Целый один раз, — она строго взглянула на меня из-под ресниц и достала печенье. — Продолжай, очень интересно. Я надулся и сделал вид, будто не хочу рассказывать дальше. Демонстративно надул губы и сложил руки на груди, глядя в небо. Но в там, как на зло, не оказалось ничего примечательного, а Ив ощутимо пнула меня по ноге, чтобы не зазнавался. А потом протянула печенье. Она всегда так: сначала бьет, а потом подлизывается. И почему я каждый раз ее прощаю? — Ну что там рассказывать? — наигранным тоном возмутился я, выхватывая печенье из ее пальцев. — Потом он позвал меня к себе домой... Чему ты так улыбаешься? — Я? Я крайне серьезна, — демонстративно нахмурилась Ив, но надолго ее не хватило и она закусила губу, пытаясь справиться с желанием рассмеяться. Она аккуратно положила пакет на траву и взяла в руки стакан с кофе. Браслеты на ее руке издали тихий звон. — Не смотри на меня так! Значит, он позвал тебя к себе?.. К слову, он и в самом деле очень даже ничего. Ничего удивительного, что ты им увлечен... Я так обалдел, что даже рот раскрыл. — Эй! — не зная, как отомстить за подобное заявление (девушек бить нельзя же!) я выхватил у нее из рук стаканчик с непочатым кофе и сделал большой глоток. Кофе оказался невыносимо горячим: я обжег язык и небо. Из глаз брызнули слезы. — Если я иногда хожу с тобой по магазинам, — выговорил я, утирая их тыльной стороной ладони. — И если я единожды поцеловал Майло, чтобы он не выделывался, это еще не значит, что я — гей! Иви прижала ладошки ко рту и смотрела на меня огромными печальными глазами, одновременно пытаясь не рассмеяться. Я вопросительно приподнял брови, желая узнать, что такое смешное пришло ей в голову. Справившись с собой, она успокаивающе погладила меня по руке: — Конечно, ЭТО не значит, что ты гей. То есть... — она смолкла на полуслове и указала пальцем на стаканчик. — Можно мне назад мой кофе, пока больше никто не пострадал? Я важно кивнул и молча сунул ей стакан обратно. Пару минут между нами царила загадочная тишина. А потом до меня дошло: — А что тогда значит?! Я уставится на нее, пытаясь понять, что такого она могла во мне увидеть, чтобы прийти к подобным выводам? Я вроде бы не ношу приспущенные джинсы или цветные платки на запястьях… Или какие там еще условные сигналы у геев? Несколько секунд Иви внимательно на меня смотрела, потом шумно выдохнула и сделала осторожный глоток кофе: — Ничего. Я просто оговорилась. Продолжай, пожалуйста. Ты сказал, что Хьюго пригласил тебя к себе... — Да, пригласил, — я сразу расслабился. — Мы пили кофе, разговаривали, он сыграл мне свою мелодию, которая оказалась невероятно красивой. А потом Хью предложил учить меня музыке, представляешь? В обмен на мои стихи для песен. Это просто потрясающе! Иви только хмыкнула, шурша пакетом с печеньем: — В самом деле? Ты ведь говорил, что у тебя напрочь отсутствует слух? Я пожал плечами. — Ведь я сам так всегда думал, но, — я снова вспомнил Хьюго и мои губы сами собой расплылись в идиотской улыбке, — он смог меня переубедить… Иви прыснула и тут же отгородилась стаканом: — Я молчу! Ни слова не сказала! Кстати, если все было так замечательно, почему, когда ты мне позвонил, у тебя был такой похоронный голос? Я тут же стушевался. В памяти немедленно всплыла сцена страстного поцелуя Бетти и Хьюго. И хотя последний выглядел скорее ошарашенным, чем возбужденным, но равнодушным она его все же точно не оставила. — Неожиданно заявилась его девушка и устроила Хью сцену ревности, — печально вздохнул я. — Правда, я так и не понял из-за чего. Поэтому решил быстренько оттуда смыться. О том, что сцена ревности была непосредственно из-за меня, я решил деликатно умолчать. Иви и без этого уже напридумывала себе непонятно чего... если, конечно, придумала. — У него есть девушка? — Иви поджала губы и задумчиво разгладила пальцами складки на юбке. — Оказывается, есть, — хмыкнул я и решил ее немного поддеть, — так что напрасно ты на него вешалась вчера! «И я тоже, — подумал я вдруг и поймал себя на этой мысли... — Ох, мать моя!» Я со стоном повалился на траву лицом вниз. Нет, только не это! Иви, нужно отдать ей должное, не стала добивать меня хихиканьем. Вместо этого она сочувственно потрепала меня по волосам, но в ее голосе все же слышалась улыбка: — Не страдай, Ромео. — Иви, ты не понимаешь! — слабым голосом ответил я, не поднимая головы. — Это же еще хуже, чем в случае с Мэй! Она хотя бы девушка! Иви улеглась на траву рядом со мной, заложив руки за голову и задумчиво глядя в пасмурное небо: — Это вопрос философский, Мерлин. Лучше, хуже... С Мэй у тебя изначально не было никаких шансов, — фыркнула она и добавила после паузы. — Помнишь, что сказали руны? — Ты серьезно думаешь, что мои чувства по отношению к абсолютно гетеросексуальному парню менее обречены на провал? — Я приподнял голову и посмотрел на подругу. — Хотя еще остается шанс, что я... просто поддался на его обаяние, да. И что это пройдет. — Нужно мыслить позитивнее. По крайней мере, ты будешь учиться музыке, как всегда мечтал, — она поднялась, снова поправляя юбку. — Пойдем, кажется, скоро будет дождь... Кстати, если его девушка так ему дорога, почему вместо того, чтобы... эм, улаживать конфликт, он торчал на улице? С тобой. Подруга хитро улыбнулась. — Резонный вопрос, — согласился я, тоже поднимаясь на ноги и пытаясь пятерней вынуть из волос застрявшие в них травинки. — Но, кажется, он вышел просто покурить, а потом... — я засмеялся, — неожиданно пришлось меня спасать. — Спасать? — Иви удивленно на меня уставилась. — От чего спасать? — Ну, — я смутился и опустил глаза. И счастью, мне сейчас было чем заняться: я собирал с травы свои вещи. — Прицепился ко мне один урод. А я зазевался и вовремя не удрал. Иви закатила глаза: — Ну да, ты был бы не ты, если бы не огреб приключений, — и хихикнула. — Хорошо, что Хьюго, как настоящий рыцарь, явился и спас тебя... В благодарность, ты должен был подарить ему поцелуй! Моя подружка окончательно развеселилась. — И тогда бы уже я точно огреб! — засмеялся и я, в красках представив эту сцену. Похоже, что таки не зря Майло окрестил меня «принцессой». Зрит в корень наш Бисти. Я хмыкнул, от того, что уже почти осознанно причисляю себя к их компании и группе. Это было… показательно. Что бы не думали обо мне сами ребята, теперь от моего общества им так просто не отделаться! И Хьюго. Особенно Хьюго.