"М" значит Моцарт

Хьюго       В обмороках, строго говоря, нет ничего необычного. Я повторил это себе несколько раз, но почему-то не особенно внушало. Особенно, учитывая реакцию самого Габриэля. Давно я не видел, чтобы кто-то был настолько в панике. И напугал, его кажется, даже не сам обморок, а имя. Сальери. Опять. Интересно, что это должно значить? Версия с прозвищем не выдерживала не то что критики, а одного упоминания здравого смысла. Кажется, не я один тут схожу с ума...       За окном медленно сгущались сумерки и я поймал себя на том, что немного беспокоюсь. Габриэль сбежал с таким видом, словно вот-вот снова потеряет сознание. До остановки нужно еще добраться, а учитывая его способность влипать в истории... В памяти тут же всплыла пакостная морда Тома и я вздрогнул.       Немного подумав, набрал смс:       «Ты в порядке?»       Имею я право волноваться о своих учениках? Ответ не приходил ужасно долго. Я успел выкурить сигарету и начать медленно лезть на стены, когда пискнул телефон.       «Спасибо, Хью. Я в норме».       Прежде, чем закрыть сообщение я дважды пробежал его глазами. Вполне формальный ответ, но голос Габриэля в моей голове произнес эти слова с необъяснимой теплотой, и я поймал себя на том, что улыбаюсь.       После этого я усадил себя за перевод и к утру одолел его. Оставалось лишь набрать текст и отправить заказчику, но на это сил уже не было. Я упал на кровать, но заснуть не получалось. В голове мелькали итальянские и английские слова, обрывки музыки, голос Гэйба. А ведь меня наверняка ждет какой-нибудь сон, после того, как я обнимал его. То есть, после того, как он потерял сознание у меня на руках... мда, все равно звучит как-то странно. Но я уже был слишком сонным для переживаний по какому-либо поводу.       Я стоял в большой, богато обставленной комнате. Было очень душно от камина и истекающих воском свечей. В стороне беседовали какие-то люди в напудренных париках и ярких камзолах, я не мог рассмотреть их лиц. Передо мной на диване восседал полный мужчина, в летах. Он казался знакомым и вызывал смешанные чувства: уважение и вместе с тем — некоторую неприязнь. Мы о чем-то беседовали, но я не мог разобрать ни слова, звуки словно тонули в вязком сиропе, искажаясь и стихая прежде, чем мне удавалось что-то услышать.       Разговор не требовал большого участия, большей частью я вежливо улыбался и лишь изредка вставлял реплику-другую, которые, кажется, очень нравились моему собеседнику. Я ощущал скуку и то и дело оглядывал в окно на голый, обдуваемый ветрами сад. Открылись двери и в комнату вошел невысокий субтильный юноша в ярком камзоле. Он окинул присутствующих растерянным взглядом, но тут же взял себя в руки и с широкой улыбкой подошел к моему собеседнику.       — Ваше приглашение — большая честь для меня, маэстро! — произнес он, отвешивая низкий поклон. Я смотрел на вошедшего и испытывал странное чувство: я не знал его, еще нет и вместе с тем он казался мне хорошо знакомым и даже... — близким? нет — важным для меня человеком. Но через мгновение странное ощущение двойственности исчезло.       — Я ... видеть вас, герр Моцарт!.. — я не смог разобрать фразу целиком, лишь жалкие обрывки и те доносились словно бы через толщу воды.       Моцарт. Имя было мне знакомо. Я рассматривал его, пользуясь тем, что гость был увлечен беседой с... — и тут я вспомнил! Кристоф Глюк, мой учитель и хозяин этого дома. Я слышал множество разговоров о недавно прибывшем в столицу Моцарте и не мог сказать, о чем говорили больше: о его музыкальном таланте или несдержанности и некоторой... своеобразности, если выражаться мягко. Но на первый взгляд в нем не было ничего особенного, разве что несколько слишком порывистые движения, излишне вычурный камзол и, кажется, не совсем ровно сидящий парик, из-под которого выбилось несколько светлых прядей.       Глюк произнес еще что-то и жестом попросил меня подойти.       — Знакомьтесь, Антонио, это — герр Моцарт, в прошлом гениальное дитя, в будущем, я надеюсь, широко известный композитор! — произнес он.       Я сдержанно поклонился:       — В последнее время в Вене только о вас и говорят, герр Моцарт.       — Благодарю, герр Сальери! Да, нет ничего лучше возвращения после триумфального провала! Но мне кажется, что о вас говорят гораздо больше! Еще бы, без сомнений, вы — самый талантливый из учеников маэстро Глюка!       Он улыбался, широко и открыто, словно и в самом деле был рад знакомству. Я осторожно пожал его руку, тонкую и хрупкую, как и он сам, и снова испытал это странное, двоящееся чувство, похожее на дежа вю.       — Вы очень любезны.       — Вы далеко пойдете, Моцарт — прогудел Глюк, его голос снова доносился глухо, так что мне едва удавалось разобрать слова, — искусством лести вы владеете в совершенстве!       — Но людская молва так недолговечна. Вот возьмите хотя бы меня: помогла ли она мне хоть сколько-то теперь? А ведь когда-то мое имя звучало едва ли не на половину Европы!       — Очевидно, герр Моцарт, все дело в том, что невозможно всю жизнь оставаться гениальным ребенком.       Моцарт тотчас вспыхнул и с негодованием воззрился на меня.       — Конечно, герр Сальери, — почти выплюнул он, — все дети когда-то вырастают, но далеко не все достигают грандиозных успехов, не так ли? Кому как не вам об этом знать?       С дивана снова послышался смех Глюка, похожий на уханье филина. Я склонил голову на бок, словно бы рассматривая что-то невероятно забавное. Моцарт нервно сжал подрагивающие пальцы в кулак, он едва владел собой.       — Кто я такой, чтобы рассуждать о грандиозных успехах? Всего лишь, талантливый ученик маэстро. Возможно, вы смогли бы поведать об этом больше... но, очевидно, не сейчас, если только вы не настроены предаться воспоминаниям.       Моцарт взглянул на меня и было в его взгляде нечто такое... на мгновение комната словно заполнилась туманом, звуки исчезли, невнятно бормочущие фигуры в стороне растаяли и мне показалось, я вишу в пустоте, в которой гулко отдавался звонкий, полный яда и обиды голос:       — Благодарю покорно! Вы чрезвычайно проницательны, герр Сальери! Надеюсь, вы столь же искусны в музыке, как и в красноречии!       Я моргнул и картинка прояснилась. Моцарт, отвесив поклон, удалился. Я почти ожидал, что он хлопнет дверью, вымещая свой гнев. Глюк сказал что-то о хрупком самолюбии, но я его почти не слышал. Я словно все еще видел разочарование и боль, промелькнувшую в глазах Моцарта, и эта... детская обида почему-то кольнула меня. Это не было похоже на чувство, что я испытал секунду назад, гораздо менее глубокое, но оно заставило меня распрощаться с учителем и выйти из комнаты.       Я шел через знакомые коридоры. Очень медленно, словно пробираясь сквозь густой сироп, в котором не было даже звуков. Наконец я увидел остановившегося на ступеньках Моцарта. Он обернулся и выдохнул короткое:       — Вы?!       Я и не знал, что это может прозвучать с такой злостью.       — Герр Моцарт. Вольфганг, — я взглянул в влажные от слез голубые глаза и тут же отвел взгляд. — Вы не услышали в моих словах того, что я пытался вам сказать, но я попробую снова. Несдержанность простительна детям. Взрослым она может дорого обойтись. Независимо от величины их таланта.       Несколько мгновений он с недоверием вглядывался мне в глаза, затем тень сомнения исчезла с его лица и Моцарт неуверенно улыбнулся. Как быстро он поверил в искреннее расположение человека, только что прилюдно его осмеявшего.       — Я... благодарю, герр Сальери, я это учту. Только вот... без этого я уже не смогу быть собой. Вы понимаете, о чем я?       Возникла пауза. Казалось, даже воздух стал гуще и мои слова прозвучали глухо, словно увязая в нем.       — Я... понимаю. Но в таком случае, этот город причинит вам боль.       И прежде чем Моцарт произнес хоть слово, я стремительно преодолел расстояние между нами и спустился по лестнице, повернул за угол и окунулся во мрак.       — Будем знакомы, герр Сальери, — пробормотал я сам себе, вчитываясь в интернет-страничку. Вот и мой загадочный Антонио. Противоречивый человек. Я уже больше часа прочесывал интернет и никак не мог составить о нем единого мнения. Завистник или прежде всего талантливый композитор? Одни писали о нем, как о пресмыкающемся перед Глюком и прочими нужными людьми везучем ничтожестве, другие воспевали как человека, посвятившего себя музыке и обучению юных талантов, в том числе и бесплатно... Как бы то ни было, человек, которым я видел себя во сне, казался вполне самодостаточным и меньше всего его можно было заподозрить в стремлении перед кем-то пресмыкаться. Мне вспомнилась колкость, которой он одарил Моцарта в первые минуты знакомства и я невольно улыбнулся. Занятное сочетание заботы и язвительности. Интересный парень. И главное — совершенно непонятно, при чем здесь вообще я.       После на редкость яркого и подробного сна я пару часов пребывал в странном состоянии, прекрасно осознавая себя, как Хьюго Олдриджа, и в то же время ощущая себя иным человеком... дикое чувство, не представляю, как это можно описать. Обрывки мыслей, чувства, которые тебе не принадлежат, связанные с людьми, которых ты не знаешь... Это пугает, в самом деле. Не зная, куда себя деть, я слонялся по квартире. Не хотелось даже курить. Ни о каких репетициях в таком состоянии, естественно, не могло быть и речи.       Пришлось звонить Майло.       — Можем перенести на завтра, если остальных устроит. Сейчас их обзвоню, — к счастью Майло не стал допытываться о причинах, выслушав мою сбивчивую просьбу играть сегодня без меня.       — Хорошо, — я задумчиво провел рукой по волосам и поймал себя на том, что пытался поправить отсутствующую на них ленту. Спокойной, Хью. Медленно и вдумчиво дыши, не нужно ничего ломать. Особенно голову и особенно свою.       — Ты точно в порядке? Помощь не нужна? — серьезно переспросил Майло, как будто услышав мои мысли.       — Да, не бери в голову. Просто возникла небольшая проблема. Думаю, до завтра я все улажу...       …Или нет.       На вторую половину дня было назначено несколько уроков, но отменить их так просто я не мог. На мое счастье — весьма относительное — я, хоть и лег перед рассветом, проспал всего несколько часов, поэтому время, чтобы оправиться у меня было.       Когда же я наконец окончательно пришел в себя — разогнав всех остальных — и вновь обрел способность относительно здраво мыслить, время приближалось к полудню. Мысли прояснились, осталась лишь легкая головная боль. Я сделал кофе и устроился с кружкой на диване.       Итак. Сны действительно связаны с Габриэлем. Плохая новость. Хорошая — теперь я хотя бы перестану сомневаться на этот счет, определенность сама по себе немного меня успокаивала. Далее. В своих снах я вижу себя Антонио Сальери, о котором практически ничего не знаю. Странно, что я помешался именно на нем. Даже Антонио Вивальди был бы логичнее, его музыку я хотя бы люблю и часто слушаю... Так, отвлекся.       «...знаешь, мне в последние дни пару раз снилось, будто я — Моцарт», — взволнованно произнес голос Гэйба в моей голове.       Я прикурил и медленно выдохнул дым в потолок.       Кажется, я не спятил. Потому что коллективных сдвигов, вроде бы, не бывает. Неожиданно «мистическая версия» начала казаться более вероятной. Что мы имеем? Габриэль тоже видит сны, которые каким-то образом касаются Моцарта и, видимо, Сальери, хотя он и утверждал обратное. Врет он или просто не помнит этого — другой вопрос. По крайней мере, некоторое время назад странные сновидения имели место быть. Возможно, его вчерашний обморок как-то с этим связан, не зря он упомянул имя Сальери... Я хмыкнул. Значит, прозвище для меня? Какая ирония.       Впрочем, веселился я недолго, потому что все эти мысли ровным счетом ни к чему не вели и никаких ответов не давали. Где их искать я тоже не знал. То есть, был, конечно, вариант поговорить об этом с самим Габриэлем, но...       «— Знаешь, мне снится, что я — Сальери.       — Это все очень грустно, Хьюго, но ты не бойся, и не таких лечили...»       И, главное, крыть тут совершенно нечем. Даже если он и не назовет меня сумасшедшим... Нет, к черту!       Следующие два дня сны меня ожидаемо не беспокоили, тишь и спокойствие, ничего необычного. Разве что иногда я ловил себя на несвойственных жестах, но это почти не волновало. С другой стороны, особенно волноваться просто не было времени: мы усиленно репетировали, песня была дописана и в субботу мы планировали сыграть ее в первый раз. Я давал уроки, отправил перевод и взялся за следующий. Не то, чтобы в такой спешке была необходимость, скорее я просто старался как можно сильнее себя загрузить, чтобы только не думать одни и те же мысли, сводившиеся к извечному: «что делать?» и «кто виноват?». Не знаю, было ли это, так сказать, побочным эффектом снов, но итальянский язык стал даваться мне куда легче, хотя возможно это было лишь плодом моего воображения.       Вечером в среду я задался целью ознакомиться с творчеством моего наваждения. Я прослушал несколько концертов и пару арий из «Тарара». Музыка казалась смутно знакомой, и в то же время я был уверен, что никогда прежде ее не слышал. Она была красива и, на мой вкус, ничем не уступала тому же Моцарту, но никаких особых чувств не вызвала. И, кстати, о Моцарте.       Я перебрал имеющиеся у меня пластинки. Австриец никогда не относился к числу моих любимых композиторов, но его знаменитая симфония №40 пришлась по вкусу и мне. Пластинка завалилась за полку и нашел я ее скорее случайно. Смахнув пыль с конверта, я поставил пластинку в проигрыватель и закурил. А в следующее мгновение словно бы куда-то рухнул. Никогда прежде эта музыка производила такого впечатления. Знакомая мелодия звучала как-то иначе, вызывая неясные, чужие эмоции. Среди всех особенно ярким было чувство... нежности? Восхищения? От всего этого у меня здорово закружилась голова и я едва устоял на ногах. Я выключил проигрыватель прежде, чем дозвучало allegro. Хватит с меня музыкальных экспериментов.       Утром в четверг я сильно пожалел о своем исследовательском энтузиазме. После пробуждения я добрые десять минут не мог прийти в себя. Несмотря на то, что мне ничего не снилось — или я просто не запомнил — я проснулся со слезами на глазах, шепча что-то по-итальянски и сам не разбирая ни слова. Отныне ничего старше Pink Floyd, от греха подальше. Габриэль       Выбежав на улицу, я поспешил на автобусную остановку. Я уже понял, что у подъезда Хью лучше не задерживаться, кто знает, какие еще укурки бродят по здешним подворотням? Сегодня тоже накрапывал дождик, быстро темнело, и вдоль дороги начали зажигаться фонари. В окнах домов, мимо которых я проходил, тоже загорался свет, мелькали чьи-то силуэты, хлопали форточки и оконные рамы, где-то слышалась задорная, но довольно старая, музыка в стиле диско. Я отрешенно подумал, что на уроки Хью стоит одеваться попроще, чтобы привлекать поменьше внимания. Не зря он сам так любит все эти толстовки и капюшоны, за ними было очень удобно прятать не только свое настроение, но и содержимое карманов.       Дойдя до остановки, я сел на лавку, спрятанную под хиленьким пластиковым навесом, обклеенным многочисленными объявлениями, местами уже оборванными или исписанными нецензурными высказываниями. Рядом стояла девчонка, в яркой фиолетовой курточке и радующем глаз мини, которая щебетала по телефону, спешно потягивая тонкую сигаретку. Если уж она не боится демонстрировать себя в такое время, то и мне особо бояться нечего. Вновь скользнув взглядом по ее бедрам, обтянутым черными колготками в мелкую сеточку, я пристроил сумку рядом с собой, нахохлился, и зябко засунул руки в рукава куртки.       Мысли невольно вернулись к событиям сегодняшнего вечера. Сказать, что я был обескуражен произошедшим — это значит — не сказать ничего. Если раньше я мог как-то игнорировать свои странные сны и навязанные ими образы, то теперь это уже не лезло ни в какие ворота.       Конечно, я всю жизнь выглядел так, будто совсем недавно переболел какой-нибудь тропической лихорадкой, но в обмороки как-то не падал, даже в интернате, где постоянно ходил полуголодный и простуженный. А тут два обморока за неполных три дня! Да и если бы это были простые обмороки, то сие могло обозначать только то, что мне следует навестить семейного врача, попить какие-нибудь таблеточки и все бы прошло через какую-нибудь неделю. Но мои обмороки сопровождались какой-то музыкой, галлюцинациями и потусторонними голосами. Я не слишком-то разбираюсь в психиатрии, но даже у меня хватает фантазии сообразить, что если с таким обратиться к семейному врачу, то рискуешь не ограничиться одними таблеточками. К ним в набор обязательно пойдет смирительная рубашка, кровать с ремнями и парочка крепких санитаров.       Мимо, шурша шинами, проехал автобус и я вскинул голову, но это был не тот маршрут, который мне нужен. Я снова погрузился в невеселые мысли. «Сальери»… Это имя вызывало в душе трепет, который я никак не мог себе объяснить. Что мне могло привидеться такого, чтобы я назвал это имя в беспамятстве? Хьюго говорил о нем в прошлую нашу встречу, но я как-то не потрудился запомнить, что именно.       Я нахмурился и огляделся по сторонам. Вокруг было довольно спокойно, никаких личностей криминального вида не наблюдалось и я решил, что вполне можно достать телефон – желающих его отобрать пока не наблюдалось. Я вынул его из кармана, открыл первую попавшуюся поисковую систему и ввел в нее имя. Высветилось множество ссылок, в том числе биография и даже ссылки на его произведения для онлайн-прослушивания.       Снова послышался шум подъезжающего автобуса. На этот раз маршрут мне подходил. Я подхватил сумку и, все так же сжимая телефон в руке, зашел в него, сел на пустующее заднее сидение и снова уткнулся в экран. Ехать предстояло не менее получаса, за это время я вполне успею изучить нужную информацию. Двери автобуса с шипением закрылись и он тронулся с места. Я сунул в уши пуговки наушников, включил первый попавшийся плейлист и погрузился в чтение. Это действительно успокаивало.       Я узнал, что Антонио Сальери был придворным композитором в Вене на рубеже восемнадцатого и девятнадцатого века. Родился в Италии, но в раннем возрасте осиротел. Еще с детства очень интересовался музыкой, проявлял к ней большую предрасположенность. В двенадцать лет его взял к себе в ученики некий венский композитор, который увез его с собой в Австрию и фактически воспитал Сальери, как родного сына. Этот композитор был приближенным ко двору царствующего тогда императора и сделал все, чтобы поспособствовать продвижению своего воспитанника по карьерной лестнице. Но конечно, это было невозможно сделать, если бы сам Сальери не проявлял исключительного таланта к музыке…       Пока я изучал все это, телефон завибрировал, возвещая о новом сообщении. Я открыл его и сердце предательски дрогнуло: это был Хьюго. «Ты в порядке?» — гласило сообщение.       Я задумался, в то время как сердечный ритм отбивал что-то среднее между ирландской джигой и чечеткой. Назвать свое состояние «нормальным» я никак не мог, но тем более не мог написать об истинном положении дел. Но то, что Хью беспокоился обо мне, тронуло меня до глубины души.       «Спасибо, Хью. Я в норме» — отбил ответ я и поспешно отправил, чтобы не передумать. Нет, Хьюго определенно не стоило знать о том, что со мной происходит. Не потому, что он не поймет, хотя и поэтому тоже, конечно. А потому, что я не хотел его волновать еще больше.       Я вернулся к биографии. Далее следовали перечисления музыкальных произведений и заслуг этого итальянца, которые, по сути, не сказали мне ничего. Поэтому я их просто пропустил, отметив только, что кроме всего прочего, этот человек был прекрасным учителем музыки и за свою жизнь воспитал множество учеников, которые впоследствии стали известными музыкантами.       Пролистав страницу почти до конца, я заметил небольшую заметку о том, что благодаря произведению некоего известного русского поэта, за Сальери закрепилась плохая слава завистника и отравителя Моцарта, его прославленного талантливого современника. На основе этого произведения был снят широко известный фильм под названием «Амадей». Я только хмыкнул: об этом «широко известном» фильме я слышал впервые, кроме того, снят он был за несколько лет до моего рождения и потому я как-то сомневался в его удобоваримости. Я закрыл браузер и задумался, глядя в темное окно. За ним проносились яркие мерцающие вывески, вездесущие фонари и дома. Автобус уже выехал в район, который был мне хорошо известен. Еще минут десять и нужно будет выходить. И когда успели истечь те полчаса?       Нет, мне определенно нужно было что-то делать, но что? Вариант с традиционной медициной я отмел сразу же. Явно не стоило выбираться из интерната для того, чтобы через несколько лет угодить в психиатрическую клинику. Поэтому нужно искать какую-то альтернативу. Как насчет медицины нетрадиционной? И к кому можно с этим обратиться?       Я поворошил память, но понял, что уже давно не связывался ни с кем из своей бывшей эзотерической тусовки. И только Иви могла мне с этим помочь. Неожиданно я осознал, что должен не возвращаться домой к очередной порции снов, а немедленно ехать к Иви, чтобы рассказать ей обо всем и попросить совета. Ведь кто кроме моей маленькой ведьмочки мог помочь мне разобраться со всей этой чертовщиной?       Я снова вытащил мобильник из кармана и набрал ее номер. ***       На улице совсем стемнело, когда я открывал маленькую покосившуюся калитку, ведущую к дому Иви. Небольшой дом утопал в яркой, только недавно распустившейся, зелени деревьев. Пока я шел по узкой дорожке из желтого кирпича, ощущая себя если не девочкой Дороти, то уж точно — Тотошкой, над головой шумел листвой старенький сад. Каждый раз, когда я оказывался во владениях Иви и ее мамы, казалось, что я попадал в некое Зазеркалье или просто на иную сторону Бытия. Так что Хьюго был не так уж и далек от истины, сравнив мою подружку с маленьким народцем.       Я поднялся на крыльцо — оно тихо скрипнуло под ногами, словно шепнуло что-то на валлийском — и постучал в дверь. Иви открыла почти сразу, как будто сидела в прихожей и выжидала меня все это время. Хотя, может статься, что так оно и было. От нее всего можно ожидать.       — Привет, Мерлин! — провозгласила она, распахивая дверь на всю ширину проема. Видеть Ив в зеленой пижаме и накинутом сверху халате в легкомысленный оранжевый цветочек было несколько необычно, но я справился с этим зрелищем. Все верно, не может же она поддерживать имидж ведьмы круглосуточно. — Топай в кухню! Есть хочешь? На голодный желудок я не колдую!..       — Но я не… — попытался сказать я, но она уже ушла куда-то вглубь дома, судя по всему, на кухню. Не смотря на то, что мое появление было здесь практически неожиданным, она не выказала удивления и вела себя, будто я договорился о встрече за неделю. Что ж, пусть так. Я тщательно вытер ноги о коврик и прошел следом за ней.       Маленькая прихожая вела в сумеречную гостиную, где витал тяжелый запах благовоний, способный сбить с ног неподготовленного к такому приему гостя. К нему примешивался запах специй и еще чего-то вкусного.       Я был здесь уже не впервые и потому только скользнул взглядом по нагромождению книжных полок, которыми были облеплены все стены комнаты, словно улей — сотами. Книг тут было просто несметное количество. Иви как-то говорила, что ее мама уже потеряла им счет и даже не пытается их как-то систематизировать. Это вносило в коллекционирование своеобразный элемент неожиданности. Никогда нельзя было сказать наверняка, сможешь ли ты найти на этих полках необходимую книгу или она выпрыгнет на тебя сама, свалившись с какой-нибудь верхней полки. Каждый раз, когда Ив описывала свои нелегкие поиски той или иной книги, мне представлялось, что в их гостиной давно образовался портал в какое-нибудь двадцать четвертое измерение, а книги появляются или пропадают сами собой. И я бы даже не удивился, если бы сейчас передо мной соткался из воздуха чародей в мантии, расшитой звездами, поправил на носу очки и принялся рыться на одной из полок, бормоча что-то на своем непонятном наречии.       Сморгнув, я сделал шаг вперед, едва не врезавшись в кресло-качалку, любимое место обитания миссис Мастерс, которая стояла прямо посреди прохода. Сегодня оно пустовало и это означало, что она снова застряла в своей библиотеке — на этот раз городской — до поздней ночи.       Из кухни снова потянуло свежей выпечкой и ноги сами повлекли меня на этот аромат, машинально обходя все препятствия: низкий столик со стоявшим на нем кальяном, древний радиоприемник на ножках, величиной с приличный телевизор, и большой горшок на подставке, в котором чахло какое-то несчастное растение.       На кухне все было иначе. Там горела настенная лампа, источая приятный медовый свет, было тепло и глаза разбегались от изобилия фотографий, пришпиленных на обоях булавками с разноцветными шариками-навершиями. Иви хлопотала у плиты. Я никогда не отказывался от еды у нее в гостях. Она была настоящей чародейкой по части варки кофе, а ее мама, если выныривала из своей библиотеки, пекла неимоверно вкусные плюшки с корицей. Я уселся на трехногий табурет и нахохлился, словно мокрый воробей, хотя сегодняшний день обошелся без дождя.       Иви перестала крутиться у плиты и поставила передо мной дымящуюся кружку кофе.       — Давай. Рассказывай. Судя по тому, чтобы решил заявиться ко мне так поздно, случилось нечто и впрямь экстраординарное. Но сразу учти, приворотами я не стану заниматься даже ради тебя, — предупредила она с усмешкой, садясь напротив и отпивая из своей чашки.       — Ив, — укоризненно посмотрел на нее я, — не я что ли два года с тобой в одной палате... то есть, в одном клубе прошаманил? Нет. Конечно, у меня не все в порядке с головой, но не до такой же степени, чтобы просить тебя привораживать кого бы то ни было! И уж тем более… его.       Я помолчал, пригубил кофе, который был просто восхитителен, к слову, и снова вздохнул. Она продолжала смотреть на меня с усмешкой старой умудренной опытом цыганки и я не выдержал:       — Помнишь, я упоминал свои сны про Моцарта?       Она на мгновение задумалась и кивнула:       — Помню. Но, кажется, ты упоминал об одном сне... Было что-то еще?       — Да. Первый сон я практически не помню до сих пор. Только сам факт его наличия и не более. Во втором ориентировался куда более четко, но он тоже был не слишком явным, но вот последний... — я помрачнел, отставил чашку и начал выстукивать по столу какой-то ломаный ритм. — Последний превзошел все мои ожидания!       Мне нелегко было об этом говорить, но Иви внимательно слушала и не торопила меня, посему я продолжил:       — Мне снилось, что я — Моцарт. И я пришел в гости к некоему Сальери. И я... был влюблен в него... Не смейся!       Иви поджала губы и нарочито серьезно кивнула. Но через мгновение прыснула в чашку с кофе:       — Твой Сальери случайно не был похож на Хьюго? Я бы не удивилась...       Я посмотрел на нее с непомерной обидой во взоре. Зря что ли у меня бабушка — актриса со стажем? Такие вещи сами по себе не проходят!       — Ты знаешь, нет... он был похож на итальянца. Нет, не такого, как Челентано, — добавил я, предупредив ее выпад, — просто совершенно другой человек. И вряд ли я где-то видел такого раньше.       Иви посерьезнела, поставила чашку на стол и подперла голову руками. Темные волосы, которые не были убраны в прическу, заструились по ее плечам:       — Это уже интересно. Расскажешь подробнее?       Я старательно изложил ей все, что смог припомнить, и лишь когда добрался до обморока немного замялся. К счастью, Иви как раз отвлеклась, чтобы извлечь из духовки свою стряпню.       — Ну и вот, — сказал я, безразлично глядя на стройные ряды печенья, которые Ив доставала на противне, — это то, что мы имеем на сегодняшний день. И ты представляешь степень моего… моей обескураженности, когда Хью сказал, что я назвал его «Сальери»?       Иви молча кивнула, выкладывая печенье на тарелку при помощи лопатки.       — Кстати... — я задумался, оценивая свои ощущения, — знаешь, что во всем этом было самым странным?       — Что? — откликнулась подруга, ставя передо мной тарелку с печеньем.       — Перед тем, как упасть в обморок, я услышал какую-то музыку... голоса... Но не ушами. Они будто бы звучали только в моей голове, но в то же время я слышал их, понимаешь?       Иви села напротив, подпирая подбородок рукой и пристально глядя на меня.       — Я схожу с ума, да?       — Все мы не в своем уме! — возразила мне подруга, осторожно взяв горячее печенье с тарелки и аккуратно надкусывая его. — Моя мама вообще с леприконами разговаривает, это же не значит, что она чокнутая!       Ее замечание так меня развеселило, что я не удержался и прыснул:       — Если честно, то именно так я всегда и думал!       Ив одарила меня укоризненным взглядом, а я развел руками и стащил с тарелки печенье. Оно оказалось невероятно вкусным и прямо таяло во рту. Это немного скрасило мою печаль и я высказал то, что мучило меня уже не первый час:       — Слушай, а что если этот Моцарт, то есть, его призрак, хочет в меня вселиться? Ну... не смотри на меня так! Мы же отбрасываем вариант с шизофренией, потому что он мне не нравится! Значит, нам нужна новая версия. И вообще, люди с манией должны хотя бы знать, на чем они помешались. А я понятия не имею об этом Моцарте. Кроме, разве что, того факта, что он — великий композитор!       Иви с задумчивым видом надкусила печенье, глядя куда-то поверх моей головы, словно пресловутый дух Моцарта витал надо мною, собираясь играть на скрипке, а потом сказала:       — А знаешь, в этом что-то есть... Можем попробовать это проверить. Как ты говоришь, звали жену этого Сальери?       — Не помню… Кажется, Тереза, — ответил я, немного подумав. Но потом хлопнул себя по лбу и исправился. — Нет, не Тереза — Терезия! Вроде бы. Я не помнил, чтобы кто-то называл ее во сне по имени, но отчего-то был почти уверен, что прав. Иви достала телефон и некоторое время молча в нем копалась, после чего просияла и протянула его мне.       — Поздравляю, ты не болен, — сказала она тоном эскулапа, у которого только что поднялся на ноги парализованный больной. Неожиданно даже для него самого. — Гугл полностью подтверждает существование Терезии Сальери. Едва ли ты мог это знать...       Я увидел на экране подтверждение ее слов и пару минут молча пялился на него, обрабатывая информацию. Все-таки в наш прогрессивный век абсолютного доступа к практически любой информации, опровергнуть собственное помешательство значительно проще. Ну или подтвердить. Да. Иви снова отпила кофе и взяла еще одно печенье.       — Кажется, Моцарту и в самом деле что-то от тебя нужно, — глядя на меня с внимательным прищуром, сказала она,       Я нахмурился. Да, я искал информацию о Сальери пару часов назад, но вряд ли смог бы запомнить, как звали его жену. Разве что, конечно, это знание не отложилось в подсознании и не выплыло оттуда в подходящий момент.       — Да, только вот спросить у него не получится! — хмыкнул я, дожевывая печенье.       Иви с грозным видом отставила кружку в сторону:        — Мерлин, ты меня разочаровываешь! Словосочетание «спиритический сеанс» тебе о чем-нибудь говорит? ***       Я пару месяцев не был у Иви в гостях, но на ее мансарде, как и во всем доме, кажется, ничего не изменилось. Здесь все так же был минимум мебели: большая кровать с кованым изголовьем, застеленная разноцветным лоскутным покрывалом, небольшой шкаф с книгами по эзотерике и комод для белья, сверху уставленный множеством шкатулок для украшений. Большое, в пол, окно сейчас было закрыто светлой шторой, но я знал, что оно ведет на балкончик, где Ив выращивает различные травы, необходимые ей для стряпни и различных магических ритуалов.       Мы устроились на полу около каминной трубы, где был расстелен большой ковер. На этом ковре Иви и проводила большую часть своего домашнего досуга. На нем в беспорядке лежали подушки, книги, стоял ноутбук на подставке. Перед тем, как усесться, Ив сгребла книги в кучу и отложила в угол, чтобы освободить больше места.       Я сел на подушку у каминной трубы и с интересом посмотрел на подругу:        — У тебя есть оуиджа?       Иви одарила меня взглядом, полным превосходства и, покопавшись в сундуке (да, я забыл упомянуть ее сундук для всякой магической ерунды!), извлекла покрытую символами доску и планшетку.       — Даже не спрашивай, где я ее достала, — она сверкнула глазами и бережно опустила оуиджу на ковер. — Она очень старая. И еще ни разу не подводила.       — Это не первый твой опыт? — я выпучил глаза, зачарованно рассматривая доску. — А почему я до сих пор этого не знал?       Ив хмыкнула. На самом деле, несмотря на прозвище, маг из меня более чем посредственный. Я только научился гадать на разных вещах, да начитался всякой ерунды, чтобы понимать, о чем говорят всякие «посвященные». Вот вам и весь Мерлин. Но Иви — это совсем другой разговор.       — Ты никогда не спрашивал, — она невозмутимо пожала плечами. Сама серьезность, даже не скажешь, что это та же самая Иви, изводящая меня своими шуточками. Она расставила и зажгла свечи, сунула в ароматическую лампу несколько палочек с запахом ладана и, кажется, можжевельника.       — Правило первое: не нести чуши! — подруга строго сверкнула глазами и ткнула в меня пальчиком. — Никаких глупых шуточек, которые ты так любишь. Правило второе: слушаться только меня, ни на какие предложения духа не соглашаться. В панику не впадать. Как держать планшетку ты, я думаю, знать должен.       — Конечно, Ив! — легко согласился я. — Я всецело доверяю твоему четкому руководству!       От запаха ладана слегка мутило, но кипящий в крови азарт сводил это ощущение до минимума. Мне было ужасно интересно. Иви уселась напротив и, прикрыв глаза, нараспев произнесла:       — Мы взываем к помощи Высших духов. Наши намерения серьезны, а помыслы чисты.       После чего снова взглянула на меня и коснулась планшетки двумя руками, кивком головы призывая сделать то же самое.       Я повиновался, ощущая подушечками пальцев гладкое полированное дерево. Меня все еще продолжало мутить от запаха ладана. Надо было попросить Ив зажечь что-то менее приторное... лаванду или лотос, что там у нее еще есть? Запах можжевельника почему-то не нейтрализовал противный сладковатый ладан, а только оттенял его концентрацию. В голову полезли мысли о кладбище, мокрой сырой земле и, почему-то, извести. Я сглотнул ставшую вязкой слюну.       — Мы вызываем дух Вольфганга Амадея Моцарта! — провозгласила Ив трижды. Я немедленно почувствовал себя в палате с мягкой обивкой. Это могло бы меня развеселить, если бы не жуткая тошнота.       — Здесь есть кто-нибудь? — торжественным и отрешенным голосом спросила Иви. Две или три минуты ничего не происходило, а потом, когда я уже не ожидал от нее каких-либо действий, планшетка под нашими пальцами дернулась и медленно поползла по направлению к слову: «Да». Мои брови так же, словно сами по себе, поползли вверх от удивления, но я ничего не сказал, потому что в горле пересохло.       — Назови свое имя, — потребовала Ив голосом, не терпящим отказа. Ее личико было очень сосредоточенным и выглядело необычайно грозно.       Указатель медленно пополз к алфавиту, начертанному на доске. Я заворожено наблюдал за ее движением, ведь никто из нас ее не подталкивал и даже не пытался: наши руки слишком расслабленно лежали на планшетке. Буквы стали складываться в слово. А точнее, имя: «Бетховен».       «Надеюсь, это не собака!», — хотел было ляпнуть я, но вовремя прикусил язык.       — Ты знаешь Моцарта? — спросила Иви.       Снова небольшая пауза, во время которой буквы складывались в слова ответа.       «Его знают все», — ответил дух.       — Ты можешь позвать его к нам?       «Нет».       — А можешь ответить за него?       «Да, но могу ответить неправильно».       — Да он — шутник! — не удержавшись, едва слышно прошептал я. Иви то ли не услышала моих слов, то ли решила их проигнорировать. И задала следующий вопрос:       — Почему Габриэль видит его во сне?       «Почему бы тебе не спросить об этом у него?»       — А что Моцарту нужно от Габриэля?       «Незавершенные дела».       Я нахмурился. Интересно, как я могу относиться к незавершенным делам Моцарта? Пару симфоний дописать, что ли? Или этот его… Реквием? Но, кажется, его дописали до меня и слава Богу, терпеть не могу похоронные марши. Я снова сглотнул, едва перебарывая тошноту и головокружение, в ушах зазвенело.       — Кем был Сальери в его жизни? — неожиданно для себя спросил я.       Стрелка замерла и спустя мгновение поползла к букве «Л», как вдруг у меня перед глазами потемнело и я снова потерял сознание. ***       — Еще вина! — радостно провозгласил я, махая трактирщику рукой. Меня окружали незнакомые люди, на моих коленях сидела девица в весьма фривольном платье, которая менее всего была похожа на мою законную супругу. В полутемном душном помещении витал запах сальных свечей, прогорклого пива и сивушных испарений. Кажется, в этой компании пил вино только я. Нестройным хором звучали скрипки, наигрывая какую-то веселую народную мелодию, но сейчас мне было не до их фальшивых нот.       — Выпьем за маэстро Моцарта! — воскликнул кто-то и я поднял чарку, которую сжимал в правой руке. Левой рукой я придерживал округлое бедро девицы, она хохотала и время от времени целовала меня в губы.       — Это для меня особая честь — присутствовать сегодня в столь приятном обществе! — засмеялся я.       — Долой застенки императорских дворцов! — крикнул какой-то темноволосый юнец, опрокидывая в себя кружку пива. Судя по его голосу, вместо следующего тоста его ждало триумфальное падение под стол.       «Приятное общество» кабака весело расхохоталось. Девица снова впилась поцелуем в мои губы, а я, рассеянно отвечая на этот поцелуй, пытался вспомнить, как вообще оказался здесь. Даже несмотря на свой свободный нрав, я всегда избегал посещения подобных заведений, предпочитая пить на приемах у друзей или прочих, знакомых мне, господ. Но сегодня, похоже, превзошел сам себя.       Девица явно увлеклась, проникая языком в мой рот, словно пытаясь отыскать в нем парочку золотых дублонов, но я знал совершенно точно, что там не было даже золотых коронок. Однако, я позволял ей властвовать над собой. Сказать по правде, мне было уже все равно, ведь сегодня… Сегодня…       «Мы никогда не сможем быть друзьями, Вольфганг. Но мы не станем и врагами, что бы там не говорили дворцовые сплетники. Мне кажется, это самый удачный вид отношений, которые могли бы между нами возникнуть».       Мы никогда не сможем быть друзьями… Мы никогда не сможем быть… Никогда…       Эта мысль так сильно резанула что-то у меня внутри, что я вдруг обхватил лицо девицы ладонями и начал отвечать на ее поцелуй еще более страстно, до боли прикусывая ее мягкие губы. Ее темные волосы щекотали мое лицо и шею, пухлые пальчики сжимали мои плечи, а я пытался выместить на ней всю свою боль и страсть, которые терзали мою мятущуюся душу под набат звучавшего в ушах спокойного ровного голоса Сальери:       «Никогда, Вольфганг. Ни-ког-да».       Лучше бы вы ненавидели меня, Антонио. Лучше бы вы желали меня убить, каждую ночь планируя мою смерть. Но тогда бы вы хоть думали обо мне каждую ночь на супружеском ложе, так как я думаю о вас. Лучше бы мне никогда не встречать вас, Антонио, чем видеть это холодное безразличие в ваших глазах. Нам начало ощутимо не хватать воздуха и пришлось разорвать поцелуй. Девица посмотрела на меня затуманенным взглядом и улыбнулась, накручивая на пальчик локон моих волос. Она давно умудрилась стянуть парик с моей головы и теперь он валялся на столе, среди винных кувшинов и полупустых тарелок с едой.       — Вы отлично владеете языком, маэстро, — промурлыкала она, облизывая припухшие от укусов губы и поправляя оборки платья. Я невольно уставился на ее грудь, так и выпиравшую из корсажа. — И мне очень интересно, как вы управляетесь со своим… смычком.       Я рассмеялся горьким надрывным смехом и сам удивился, как странно он прозвучал. А затем твердой рукой ссадил девицу с коленей и хлопнул ее по упругой попке, отправляя в свободное плавание. Она сперва возмутилась, но тут ее перехватил кто-то другой, а после я потерял к ней всяческий интерес.       Я полез в карман, достал из него монету, которую всегда носил с собой с некоторых пор и, прежде, чем раскрыть ладонь, привычно подумал: «Аверс или реверс?»       Аверс. ***       — Держи, — Билли, которого я привык называть не иначе, как Бахус, протянул мне самокрутку.       — Что это? — вяло поинтересовался я, принимая его дар.       Я сидел в глубоком продавленном кресле, забравшись в него с ногами. В голове плескалось никак не меньше литра пива и несколько стопок абсента, который Бахус употреблял еще с большим усердием, нежели Майк. И ко всему этому не хватало только порции убойной дури, а иной у Бахуса отродясь не водилось. Я рассеяно покрутил в пальцах косяк, но не спешил его прикуривать.       Вокруг сновали какие-то люди, большинство из которых я не знал, но некоторые были знакомы мне по все тому же оккультному клубу. Девушку, стриженную под «ежика» с татуированными висками, которая сидела рядом с нами, звали Хэлен, но об этом мало кто вспоминал и реже всех — она сама, предпочитая именоваться Гекатой. Кажется, она сейчас состояла в продолжительных отношениях с Асмодеем, брутальным, внешне похожим на буйвола, парнем, а до того, как наш клуб распался, успела перепробовать едва ли не всех особей мужского пола. Кроме меня, естественно. Упомянутый Асмодей, несмотря на свой внешний вид и дьявольское прозвище, был весьма миролюбивым парнем и прекрасным кулинаром.       — Что-то ты сегодня совсем невеселый, Мерлин, — сказала она, деловито прикуривая свой косяк и выдыхая облако сладковатого дыма мне в лицо. — Мне кажется, у тебя большие проблемы на… — она покрутила косяком у меня над головой, — кармическом уровне.       — Да ну, какие там проблемы! — отмахнулся я, одновременно разгоняя едкий дым от своего лица. — Просто бытовуха заела, вот я и решил навестить старых друзей…       — Для кармических проблем у него есть Ив, не так ли? — хмыкнул Бахус, наливая абсент в чей-то стакан. Тара давно перемешалась между собой, но это никого, похоже, не волновало.       — Боюсь, от моих проблем Иви не поможет, — покачал головой я, откидываясь на спинку кресла и зачарованно наблюдая, как кружатся на потолке блики от вращающегося светильника.       Я проснулся поздним утром с больной головой и вкусом можжевельника во рту. Кажется, это растение начало меня преследовать. Особенно с тех пор, как его запах начал стойко ассоциироваться с Хьюго. Более всего это напоминало помешательство.       Я уснул в мансарде Ив, прямо на ее ковре, но подруга заботливо укрыла меня теплым пледом и подсунула под голову подушку. В голове моей все еще крутились отголоски сна и буйного гуляния, в которое предпочел удариться маэстро Моцарт, из-за того, что другой маэстро отправил его во фрэндзону. Что ж, я вполне мог его понять. Думаю, что меня в итоге ждало то же самое. Но вот чего я не мог вспомнить, так это того, чем закончился вчерашний спиритический сеанс? Пожалуй, мне следовало найти Ив и как следует ее расспросить.       Иви я нашел на кухне. Она сидела на подоконнике и грызла вчерашнее печенье. И поведала мне, что вчера я изволил уснуть прямо во время нашей ворожбы, чем немало ее напугал. Такими вещами не шутят. Не хватало еще, чтобы вызванный дух вселился в мое бессознательное тело. То ли мое тело оказалось не слишком притягательной добычей, то ли еще по какой причине, но дух вселяться не стал, и слава Богу.       Ив предложила выпить кофе, но я отказался, ссылаясь на то, что мне срочно нужно домой и поспешно сбежал. Домой, впрочем, не пошел, а отправился в ближайший парк, где просто провалялся на траве, бездумно глядя в небо, по синей глади которого вальяжно проплывали облака.       Привидевшийся сон не давал мне покоя. Хотелось немедленно напиться и забыться, по примеру герра Моцарта, но делать это в одиночку было уже последней мерой. Поэтому я озаботился поиском подходящего собутыльника. Продуктивнее всего мне удавалось напиться в компании Хьюго, но сейчас я не был готов к общению с ним, кроме того, в его жизни наверняка есть более значимые дела, чем компания по уши влюбленного в него сопляка. Листая список контактов в телефоне, я наткнулся на номер Бахуса.       Тот удивился моему звонку, ведь последний раз мы общались с ним не менее года назад, но на предложение встретиться и выпить вместе не отказался. Я наврал, что у меня серьезные проблемы во взаимопонимании с предками и потому мне срочно необходимо где-то развеяться, а еще лучше — заночевать. Бахус великодушно пригласил меня к себе, сказав, что как раз сегодня у него собирается компания, чтобы достойно и со вкусом провести свободное время. Я вспомнил о карте, подаренной дедом, которой я почти не пользовался ранее, и пообещал купить выпивки на всех.       Таким образом я и оказался в этой веселой компании. И теперь, безучастно глядя на незамысловатый танец бликов на потолке, лениво размышлял, насколько ужасными были мои дела по шкале Рихтера? Судя по всему, на все двенадцать баллов… или сколько их там, в этой шкале?       — Мерлин, — вырвал меня из пучины размышлений голос Гекаты. Она присела на поручень кресла, в котором я сидел, и внимательно посмотрела на меня. — Запомни, что лучшее средство от бытовухи — это любовь. Пока она сама, разумеется, не стала бытовухой.       Она хмыкнула и бросила взгляд в сторону Асмодея.       — Вот это точно нет! — я затрясся от смеха, вдруг представив, как вламываюсь в квартиру к Хью, усаживаюсь ему на колени и предлагаю спасти меня от бытовухи. — Моя любовь на это не согласится!       — А если нет, — Геката вдумчиво сделала последнюю затяжку и отбросила окурок в чей-то стакан. При этом ей пришлось перегнуться через меня и ее грудь, обтянутая тонкой тканью майки, мазнула меня по губам. Я невольно напрягся. — Тогда просто возьми и трахни кого-нибудь. У нас с этим просто. Я сходу могу назвать тебе, как минимум, двоих девушек, которые будут не прочь разогнать твою тоску.       Моему затуманенному алкоголем мозгу эта мысль показалась не такой уж и плохой. Быть может, вся моя влюбленность в Хьюго — это всего лишь следствие… кхм… воздержания? А сны… говорят же, что всяческая чертовщина происходит с подростками из-за их гормонального всплеска и буйной фантазии? Быть может, если я с кем-нибудь пересплю, вся эта дурь покинет мою бедную голову и я заживу себе спокойно?       — А назови! — обрадовался я. — Чем черт не шутит!       Спустя какие-то полчаса я уже вовсю целовался в углу с какой-то пухленькой шатенкой. До Майло, прямо скажем, ей было далеко, но пахла она гораздо приятнее, и в сладковатом малиновом запахе ее духов не было ничего похожего на можжевельник, что тоже не могло не радовать. В какой-то момент я до того увлекся, что даже позабыл про образ Хью, навязчиво маячивший перед моим внутренним взором все это время. Сам не заметил, как принялся расстегивать ее кофточку, чтобы почувствовать горячую кожу девушки, которая, казалось, жгла мои пальцы сквозь рубашку. К охватившему все мое тело возбуждению примешивались воспоминания из сегодняшнего сна. Девушка, имени которой я так и не умудрился запомнить, хихикала точь-в-точь, как та куртизанка, которую целовал маэстро Моцарт. И, покрывая поцелуями ее шею, я вдруг понял, что шепчу в полузабытьи: «Антонио!» Я смутился и выпустил ее из рук, отступая на шаг и растерянно глядя в ее пьяные глаза.       — Да хоть Антуанетта! — засмеялась девушка, притягивая меня обратно и снова жадно целуя.       Я смутно помню, что было потом, но, кажется, до секса у нас так и не дошло. Кажется, мы курили одну самокрутку на двоих на темной кухне. Она рассказывала про своего парня по имени Чак, которому хотела изменить сегодня, но так и не смогла. А я вдруг, совершенно неожиданно для себя, признался, что безумно влюблен в своего друга и совершенно не знаю, что с этой влюбленностью делать. Девушка сочувственно гладила меня по волосам и говорила, что «геи всегда такие милые», а я возмущался, что вовсе я не гей, а Хьюго — это просто Хьюго. В него просто невозможно не влюбиться. Такие дела. ***       Я проснулся от собственного крика и сел на кровати, где добрая половина гостей спала вповалку. В комнате было темно, только красным глазом горел индикатор на телевизоре, напоминая мне об адском пламени, в которое я только что едва не рухнул.       Сердце бешено стучало где-то в горле, руки тряслись, в ушах звенело. Еле передвигая конечностями, я встал на четвереньки, чтобы перелезть через спящих людей. Это удалось мне на чистом «автопилоте», и пройдя по столь же темному коридору, я ввалился в туалет и упал на колени.       Меня несколько раз вырвало — я еле успел поднять крышку унитаза. Голову словно бы сдавливали тиски, а все тело раздирала боль. Но не моя боль. Боль того человека, Моцарта, в теле которого я только что умер. И неизвестно, какая боль была сильнее: та которую он чувствовал физически или та, которая раздирала его душу. Сальери не пришел, а Моцарт не успел выговорить слова признания даже на смертном одре. Дрожащей рукой я оторвал кусок туалетной бумаги и остервенело утер губы, на которых чувствовался привкус желчи. За вчерашний день я так и не поел толком, зато пил от души.       Нате, маэстро Моцарт, получите и распишитесь.       Я поднялся, пошатываясь, и только тогда понял, что произошло. Я. Сам. Назвал. Себя. Моцартом. Это была последняя капля. Я схватился за голову и застонал, оседая на пол. ***       Заходить домой после трех дней отсутствия было, мягко говоря, страшновато. Но я взял себя в руки и смело шагнул навстречу своей моральной смерти. Сегодня телевизор работал, и это внушало преждевременное и напрасное облегчение: может, все обойдется? Однако, не обошлось.       Едва я дошел до лестницы, как меня окликнул голос дедушки:        — Габриэль!        — Э-э, привет, деда! — я обернулся и понял, что легкой трепкой мне точно не отделаться.       Дед замер в дверях гостиной. Лицо у него было бледным, ноздри трепетали от сдерживаемого гнева. Он окинул меня ледяным взглядом и, прежде чем я успел сказать хоть что-то в свое оправдание, стремительно приблизился и влепил мне такую оплеуху, что искры из глаз посыпались.       — Три дня! — рявкнул он. — Мы думали – ты умер!       Я схватился за голову, но не смог ничего ответить, только отшатнулся в сторону, натыкаясь спиной на стену.       — Уильям! — раздался голос бабушки из глубины гостиной. Мне немедленно стало очень-очень стыдно. Ее голос звучал надломлено и в этот раз, несмотря на всю ее театральную практику, я поверил.       — Иди, — дед крепко ухватил меня за воротник куртки, которая угрожающе хрустнула, и подтолкнул в сторону гостиной. — Немедленно извинись перед бабушкой. И потрудись объясниться.       Я едва ли не кубарем влетел в комнату. Бабушка сидела на диване, сжимая в руках пульт от телевизора так крепко, будто хотела его переломить напополам. Ее лицо было еще бледнее, чем у деда, под глазами пролегли тени.        — Бабушка... Я... — в горле застрял комок, и я замолчал, растеряно переводя взгляд на нее и обратно на деда.       — Не мямли, — отрезал дед, складывая руки на груди. Кажется, я никогда не видел его таким злым. Даже когда сборная Великобритании продула сборной Франции со счетом 5:4 в прошлом году.        — Билл, дай ему сказать, — укоризненно покачала головой бабушка, растеряно взглянула на пульт в своих руках и отложила его в сторону. Затем прижала ладонь к груди и произнесла с трагизмом в голосе. — Габриэль, надеюсь, у тебя были серьезные причины отсутствовать дома три дня и даже не удосужиться нам позвонить...       — Где твоя карта, Гэйб? — прервал ее дед, прожигая меня взглядом. Я подавил желание ощупать голову: не начала ли она дымиться?       — Билл! — снова одернула его бабушка.       — Барбара, он потратил 400 фунтов за три дня! Надеюсь, это было серьезное финансовое вложение, — губы деда искривились в саркастичной ухмылке. — Ведь нужно быть по-настоящему занятым, чтобы не найти времени на один телефонный звонок! Только сделка века способна объяснить подобное.       Трудно сказать, что на меня нашло в этот момент. Обычно я никогда не отвечал на руганью на ругань, предпочитая отмалчиваться и боясь, что меня вышвырнут из дома обратно в интернат. Но сейчас я, то ли осознал свое совершеннолетие и дарованную им свободу в выборе и поступках, то ли еще что, но вдруг тоже ужасно разозлился. Даже несмотря на то, что прекрасно осознавал свою вину.       — Насколько я помню, ты сказал, что я могу тратить эти деньги на что захочу! — выпалил я со злостью. — И я их почти не трогал целый год! Если бы ты не хотел, чтобы я использовал карту, зачем вообще было дарить ее мне?       Я даже не понял, как перешел из положения обвиняемого в обвинители. Это произошло словно само собой. На долю мгновения, кажется, они даже опешили.       — Габриэль! — попыталась одернуть меня бабушка, но дед рявкнул так, что начисто заглушил ее голос, что вообще—то было задачей нетривиальной.       — Очевидно для того, чтобы ты их пропил! Я сильно переоценил твои мыслительные способности, молодой человек! Ты — вылитая мать! Я потерял дар речи. Да как он может? Сравнивать меня... с ней?!        — А интересно, в кого это пошла моя мать, дедушка? — выплюнул я сквозь зубы, чувствуя, как к лицу приливает кровь. — Или вы ее тоже удочерили?       Дед оторопел, его, ранее бледное, лицо медленно становилось багровым.       — Ах ты!.. — с прытью, почти неприличной для человека его возраста, он подлетел ко мне и снова наотмашь врезал по лицу. Я отшатнулся совершенно машинально, едва не налетая на любимую бабушкину напольную вазу, и удар пришелся не в полную силу, но скулу все равно словно обожгло болью.       — Прекратите немедленно! — вскрикнула бабушка, вскакивая с дивана и снова хватаясь за сердце. Я так и не понял: она сейчас переживала за мою жизнь или все-таки за старинный китайский фарфор. — Билл, ты же убьешь его!       А нет, все-таки за меня.       — Пусть он немедленно извинится! — прошипел дед сквозь зубы, глядя на меня с такой злобой, что мне вдруг стало по-настоящему страшно. Я еще никогда не видел его в подобном состоянии.       Я вжал голову в плечи, опасаясь снова получить по морде, и сделал шаг ему навстречу. Но дед махнул рукой в сторону бабули:        — Перед бабушкой извиняйся, это она чуть сердечный приступ не получила!       Я послушно обернулся. Бабушка снова сидела на диване, сложив руки на коленях, но кончики пальцев ее побелели, так сильно она сжимала ладони. Я в пару шагов преодолел разделяющее нас расстояние, упал на одно колено, взял ее руки в свои и прижался к ним губами:       — Бабушка, прости меня, пожалуйста. Я — идиот…       — Барбара, где твои капли? — поинтересовался дед. Кажется, он ни на грош не поверил моим словам.       — На столике, в спальне, — отозвалась бабушка, не вынимая рук из моих ладоней, но и не реагируя на жест раскаяния. — Все в порядке, Уильям...       Но дед уже выходил из гостиной.       — Я с тобой еще не закончил! — грозно произнес он, обернувшись на пороге и вперив на меня убийственный взгляд.       Когда его шаги стихли, бабушка участливо погладила меня по голове.       — Ты в последнее время сам на себя не похож, — драматично произнесла она, мягко приподнимая мое лицо за подбородок и заглядывая мне в глаза. — Ты не влюбился?       Я уставился на нее недоуменно: как она могла догадаться? Неужели это у меня на лбу написано? Хотя... Мелькнула мысль, что ее догадка может только сыграть мне на руку. Главное, чтобы там не было написано в кого я влюбился...       — Как ты узнала? — тихо спросил я, вглядываясь в ее бледное лицо, и к своему неудовольствию замечая, что она очень осунулась за эти несколько дней. Какой же я все-таки идиот… Ведь мне действительно ничего не стоило им позвонить.       — Ну, мой дорогой… — взгляд бабушки потеплел и она едва заметно улыбнулась, продолжая ласково поглаживать мою голову, словно мне снова двенадцать и я оплакиваю котенка, погибшего на моих глазах. — Об этом догадаться как раз не сложно. Гораздо сложнее понять, почему ты решил пьянствовать по этому поводу?       Я только хмыкнул. Пожалуй, не стоит даже и пытаться что-то объяснять. В больницу все еще не хотелось. Я начинал подозревать, что за всем этим стоит нечто посерьезнее простого психического расстройства. Мания величия, например.       «Бабушка, мне почти каждую ночь снится, что я — Вольфанг Амадей Моцарт. А еще я слышу наяву музыку и какие-то голоса. Как думаешь, можно ложиться в психушку уже сейчас или лучше подождать, когда они начнут мне советовать кого-нибудь убить?»        — Девушки любят рисковых парней, Габриэль, — тем временем продолжала говорить бабушка, ласково улыбаясь. — Но уж точно не парней, зависимых от алкоголя.       Я снова хмыкнул. Знала бы она, что моя предполагаемая «девушка» запросто могла меня перепить и не свалиться после этого под стол. Хотя, разумеется, в данном конкретном случае, роль «девушки» наверняка отводилась бы мне. В голову тут же полезли мысли, каким именно образом это могло бы происходить, и я почувствовал, что неудержимо краснею.       «Допрыгалась, Принцесса?» — прозвучал в голове ехидный голос Майло.        Я встряхнул головой, словно отгоняя надоедливую муху, в то время как перед глазами маячили не совсем приличные картинки, явно порнографического содержания. Не совсем подходящие мысли для все еще незавершенного «разбора полетов».       В это время дед вновь возник в дверях гостиной.        — Итак, — он подал бабушке стакан воды, остро пахнущий валерианой, оттесняя меня в сторону. Я поднялся на ноги, отступая на пару шагов. Дед явно был все еще зол, хотя и не так, как еще несколько минут назад. Бабушка попыталась успокаивающе погладить его по руке, но дед только поморщился.       — Габриэль. Ты не оправдал моего доверия. Карту, немедленно! — не терпящим возражений тоном, произнес он, протягивая руку.       — Хорошо, сейчас... — покладистым тоном ответил я и полез в карман куртки. Но там ее не оказалось. Так же, как не оказалось и во всех остальных карманах тоже, включая сумку. Я перерыл их все дважды, прежде чем осмелился поднять на дедушку глаза.       «Ну же, тряпка, пора научиться признавать свои ошибки!»       — Кажется, я ее потерял... — прошептал я и, заметив, как глаза деда снова потемнели от гнева, сделал предупредительный жест рукой. — Только не бей по лицу, пожалуйста. Лучше по почкам.       — Билл, наш мальчик влюбился! — умиленным тоном сказала бабуля. Ну, спасибо ей, конечно. Поспешила поделиться радостью.       — И что с того?! — взревел дед, выпучивая глаза и явно не понимая, почему сей прискорбный факт должен как-то воспрепятствовать ему вершить правосудие.       — Ты попортишь ему лицо и тогда он точно обречен на провал!       Дед грязно, совершенно не по-джентельменски, выругался и снова вышел, бросив мне на ходу:       — Карту я немедленно заблокирую!