"М" значит Моцарт

Хьюго В коридоре было темно и этот мрак казался живым, пульсирующим. Или это всего лишь гулко билось мое сердце, отдаваясь дрожью в кончиках пальцев. Трепетное пламя свечи в моих руках едва освещало дверь темного дерева, играя золотыми бликами на тяжелой ручке, которой я не решался коснуться. Никогда прежде я не ощущал такого волнения. Даже делая предложение моей милой Терезии... Мысль о жене, спокойно спящей в нашей супружеской спальне, в противоположном конце этого поглощенного мглой коридора, вызвала укол вины, но я едва заметил его. Должно быть, я слишком часто ощущал их в последнее время, и эта часть меня окончательно онемела, утратив всякую чувствительность. Я глубоко вздохнул, прикрывая глаза. Образ жены растаял быстрее, чем рассеивается дым от погасшей свечи. Сердце вновь подпрыгнуло к самому горлу. Я облизнул пересохшие губы и легко прикоснулся к тепло поблескивающей дверной ручке, ощутив, как пальцы кольнул холод металла. Волею случая этой ночью Вольфганг оказался в моем доме, и это было ни с чем не сравнимое искушение. Свеча в моей руке дрогнула. Еще можно уйти. Вернуться в нашу постель, чтобы Терезия, не просыпаясь, обвила меня руками. Теплая, родная... любимая? «Антонио...» Я знал, что этот голос прозвучал лишь в моей голове, но все равно вздрогнул. Волоски на моих руках поднялись дыбом и к прохладе коридора это не имело никакого отношения. Звучание этого голоса всегда заставляло меня на короткий миг замереть, впитывая его жадно, как я слушал лишь написанную этим же человеком музыку. И когда его губы произносили мое имя, я едва сдерживал нервную дрожь в пальцах. Не колеблясь больше ни секунды, я бесшумно отворил дверь и замер на пороге. В комнате было ожидаемо темно. Я осторожно опустил тяжелый подсвечник на пол, почти не замечая льющегося на пальцы и ковер воска, и осторожно прикрыл дверь. Я знал, что весь дом давно спит, но что-то во мне содрогалось от мысли, что я могу быть застигнут здесь, в гостевой спальне, в три часа ночи, наедине с моим спящим гостем. Пламя свечи играло на вышивке камзола, небрежно сброшенного на спинку стула, и на светлых волосах, разметавшихся по подушке. Несколько секунд я смотрел, не в силах пошевелиться, наконец медленно, как сомнамбула, обмирая от одной мысли, что Вольфганг может в любой момент пробудиться, подошел к его постели и вновь замер. В моих снах в этот момент он всегда открывал глаза и... тогда сон всегда либо обращался в кошмар, от которого я просыпался с чувством стыда и разрывающимся на части сердцем, либо... — я облизнул пересохшие губы — либо от этого сна не хотелось просыпаться вовсе. От одного воспоминания о руках, прижимающих меня к себе, горячей коже под моими ладонями, жаркого дыхания и губах, которые я мог целовать до головокружения, до темных пятен пред глазами, кровь, уже согретая вином, вскипела. Мир покачнулся и я опустился на колени перед его постелью, не в силах справиться с дыханием. Моцарт и не думал просыпаться, не пытаясь осыпать меня ни упрекам и обвинениями, ни поцелуями. Он безмятежно улыбался чему-то во сне и от этой его улыбки что-то разрывалось внутри меня, заливая жаром грудную клетку. Я нервно усмехнулся. Как вы жалки, Антонио. Поднимайтесь и уходите, возвращайтесь к жене и больше никогда... «Я больше никогда не решусь на это». Он был так близко, что я не мог совладать с собой. Я склонился к нему, почти касаясь кончиком носа волос, не скрытых нелепым париком, и вдохнул в себя их запах, ощущая, как горячая дрожь прокатывается по телу до кончиков пальцев. Словно в забытьи, я почти коснулся губами его щеки и лишь панический ужас от мысли, что мое прикосновение разбудит Моцарта, заставил меня сдержаться. Я поднял руку и скользнул пальцами над его кожей, спустившись к шее, до распахнутого белого воротничка — почти прикосновение, почти ласка. «Вольфганг». Я закрыл глаза, не позволив себе произнести имя, чтобы случайно не спугнуть его сон, лишь бессильно выдохнул. «Одно ваше присутствие — невыносимая мука. Но она становится еще более чудовищной, если вас нет рядом». Сердце стучало так сильно, что почти причиняло боль. Я должен уйти. Я осторожно оперся на край кровати, чтобы встать. Моцарт, перестав улыбаться, вдруг шумно вздохнул и пошевелился, заставив меня замереть, но он лишь немного повернулся во сне и снова затих. Теперь его раскрытая ладонь лежала совсем рядом с моей и перед этим искушением я не мог устоять. Почти не дыша, я склонился к его запястью и на мгновение прижался к нему губами. Я проснулся с тяжело бьющимся сердцем и едва не слетевшим с языка именем. Но вместо того, чтобы произнести его, несколько секунд рассматривал пляшущие на потолке солнечные лучи, пытаясь втиснуть в легкие хоть немного воздуха. Лицо пылало, а губы все еще жег поцелуй, запечатленный на тонкой коже чужого запястья. Я перекатился на живот и уткнулся лицом в ладони. Антонио... вы открываетесь мне с неожиданной стороны. Могли ли ваши биографы помыслить об этом? Я едва сдержал нервный смешок. Чувство, захватившее меня во сне — сумасшедшей нежности и влечения, тугой пружиной засевшего где-то внутри, что одно неосторожное слово, жест, полувзгляд — и всё, и не думало рассеиваться. Вкупе с утренней эрекцией это было особенно мучительно. «Если бы Вольфганг проснулся от этого поцелуя, вся конспирация и самоконтроль Антонио пошел бы прахом...» — чтобы сдержать нервный смех, на этот раз пришлось на несколько секунд задержать дыхание. Отдышавшись, я поднял с пола сигареты и прикурил, пытаясь как-то справиться с наплывом чужих эмоций. Перед глазами все еще стоял образ спящего Моцарта и это здорово сбивало с толку. Я сел, случайно столкнув на пол книгу, которую читал ночью. В следующий раз следует выбирать что-то поскучнее, потому что эта явно не способствует здоровому сну. В отличие от того же джина... «Хью...» В горле пересохло и я едва не подавился дымом. Образ Моцарта перед глазами поплыл, неуловимо меняясь, и спустя мгновение обратился в Габриэля, прижимающегося щекой к моей ладони. Чувство нежности, затопившее меня в момент пробуждения, вновь всколыхнулось и по телу разлилось приятное тепло, заставляя снова вспыхнуть лицо. Я прижал пальцы к вискам, ощущая в них бешеный стук крови. «Ты слишком смешиваешь сны и реальность». Потому что этих чертовых снов слишком много для одной ночи! Я порывисто встал и отправился в душ. К черту, к черту, к черту. Вернувшись в комнату, я и в самом деле ощутил себя значительно лучше. Сон, кажется, совершенно рассеялся и это несколько воодушевляло. Зато нестерпимо захотелось есть. И кофе. Часы показывали начало одиннадцатого и я решил, что, возможно, Гэйб уже проснулся. Я неторопливо оделся и закурил, припоминая, что съедобного припасено в холодильнике и не придется ли бежать в магазин, но, подходя к двери в гостиную, вдруг замер. Блики солнечного света на серебристой ручке вдруг напомнили томления Сальери перед дверью в спальню Моцарта. К лицу прилила кровь. Стараясь отогнать непрошеные воспоминания, я слишком резко толкнул дверь, но успел подхватить ее прежде, чем она отскочила к стене. Гостиная была погружена в легкий полумрак — солнце вовсю светило в окна спальни. Габриэль безмятежно спал на диване, завернувшись в плед так, что из-под него виднелась одна светловолосая макушка. Я подошел к дивану, не зная, стоит ли разбудить Гэйба или позволить спать дальше, и вдруг замер, вспоминая, как прикасался к этим волосам, зарываясь в них пальцами, короткое прикосновение губ Габриэля к запястью, и голос, вытягивающий меня из лап кошмара: «я с тобой...». В это время Гэйб пошевелился, откинул плед и принялся ожесточенно тереть руками глаза, словно давая мне время отступить. Я так и сделал, а Габриэль сел на диване и, прищурившись, сонно мне улыбнулся: — Доброе утро? — Доброе утро, — получилось хрипло. Я моргнул и поспешно отвел взгляд, ощущая, что лицо заливает мучительный румянец. Да что, черт возьми, такое?! Габриэль, к счастью, ничего не заметил. Он выбрался из-под пледа, потянулся за своими джинсами, из кармана которых тут же вывалился телефон. — Твою филармонию! — выругался Габриэль, поднимая аппарат, и, бросив короткий взгляд на экран, выдохнул: — Ну, теперь меня точно убьют! Он снова потер лицо и попытался пригладить волосы рукой, но это едва ли ему удалось. — Пожалуй, я пока не буду его заряжать! — решил Гэйб и зевнул. — Хью, это не будет слишком нагло с моей стороны, если я попрошусь в твой душ? Я пожал плечами: — Душ в твоем распоряжении. Полотенца в угловом шкафчике. Габриэль кивнул и отправился в ванную, спотыкаясь на ходу. Оставшись наедине с собственным растрепанным состоянием, я прикурил еще одну сигарету и полностью сконцентрировался на простых бытовых вещах, отгоняя все прочие мысли: свернуть плед, все еще хранящий тепло Габриэля, — Хьюго! — убрать в шкафчик забытую ночью бутылку джина, поставить кофе, сполоснуть кружки, поджарить хлеб и яичницу. Выкладывая на тарелку тосты, я поймал себя на мысли, что это удивительно странно — готовить завтрак на двоих. Наверное, только чуть менее удивительно, чем все эти мистические сны. В последний раз завтрак со мной делила... Сью? И было это больше трех лет назад. Пары месяцев под одной крышей оказалось слишком много, чтобы терпеть друг друга дальше. Я невесело хмыкнул. Утро всегда принадлежало мне одному. Мать по своему обыкновению слишком спешила, чтобы позавтракать со мной и нельзя сказать, что ее компания особенно бы меня порадовала. Папа так редко бывал дома, что эти дни обращались для меня в подобие рождественских каникул и в этих завтраках не хватало какой-то успокаивающей обыденности. Может оттого, что я знал — еще несколько дней и отец снова исчезнет, и эта мысль ни на секунду не позволяла расслабиться, затмевая все остальное? Кэти, моя первая, во всех смыслах, девушка, осталась до утра лишь однажды. После нашей первой — и последней — ночи. В тот же день она улетала с матерью в Америку, чтобы никогда не вернуться. Не лучшее утро в моей жизни: мне было 16 и я искренне считал, что жизнь кончена. Я снова хмыкнул, выключая плиту и сбивая сигаретный пепел в мойку. Послышался негромкий скрип половиц и я обернулся. Габриэль, раскрасневшийся, с волосами, оставляющими влажные разводы на плечах тонкой футболки, какой-то очень по-утреннему хмурый, остановился у дивана, щурясь от яркого света, врывающегося в двери спальни. Я невольно улыбнулся, ощущая, как в груди поднимается какое-то приятное теплое чувство. — Четвертую ночь подряд ночую не дома, — поведал мне Габриэль, усаживаясь на диван и поджимая под себя босые ноги. — Мне всегда говорили, что когда я стану студентом, меня ждут настоящие открытия, но я не ожидал, что они будут подобного рода! — Надеюсь, ты не все три прошлые ночи провел в наркотическом дурмане? — я произнес это прежде, чем остановил себя. И тут же зажмурился, едва сдерживаясь, чтобы не выругаться. Идиот. Во-первых, это было грубо. Во-вторых, элементарная арифметика подсказывает, что домой Гэйб не возвращался после понедельничного обморока, который здорово испугал его. «И тебя». Всё же ты кретин, Хью. Следовало остановить его тогда, не позволить сбежать, как-то успокоить... — Хах! Нет! — отозвался Габриэль, но тут же как-то стушевался и тему развивать не стал. На этот раз мне тоже хватило ума воздержаться от дальнейших комментариев. Пока я извлекал из шкафчика посуду, Гэйб встал с дивана и перебрался за стол, тут же начав выстукивать по нему какой-то ритм. — У тебя разве была не столь буйная юность? — спросил он. Чтобы увидеть его улыбку мне даже не пришлось оборачиваться, так живо она встала перед глазами. Я фыркнул, перекладывая на тарелки яичницу. — Ну вот, теперь я почти чувствую себя стариком. — Да ну тебя! — Гэйб снова рассмеялся и шутливо ткнул меня кулаком куда-то в ребра. — Мой дедуля, которому почти семьдесят, и то себя таковым не чувствует! Я невольно вздрогнул, не столько от неожиданности, сколько от самого жеста. Габриэль едва прикоснулся ко мне, но я отчего-то смешался и едва не выронил тарелку, с громким фарфоровым стуком опуская ее на стол. Гэйб удивленно на меня взглянул, и я поспешно отвернулся, пытаясь скрыть неловкость, и ответил с каким-то излишне нервным смешком: — Фантастический человек твой дедуля. Главное, чтобы он проникся сочувствием к юности и связанному с этим буйству. — В любом случае, помирать, так с музыкой! — хмыкнул Габриэль. На мгновение перед глазами промелькнул образ залитых кровью рук, но я решительно сморгнул его и прикурил, зажав сигарету в зубах. — Если будут совсем убивать — приходи, предоставлю политическое убежище из чувства солидарности к бурной молодости, — я улыбнулся уголком губ. Повисла короткая пауза. Пытаясь понять, что я такого ляпнул, я посмотрел на Габриэля и встретился с его несколько ошарашенным взглядом, а спустя мгновение Гэйб просиял, соскочил со своего стула и заключил меня в объятия. — Спасибо! Я тебя обожаю! Я замер и почти машинально провел ладонью по плечу прижавшегося ко мне Гэйба, борясь с неуместным желанием уткнуться пылающим лицом в светловолосую макушку. «Ты меня с ума сведешь». Но ни этого, ничего другого я не сказал — язык стал ватным и смог лишь шумно выдохнуть. «Спокойно Хью, ты же знаешь Гэйба и его манеру кидаться на шею в порыве восторга», — рассудительно заметил внутренний голос. — «По крайней мере, к тебе». Щеки вспыхнули еще жарче и я отстранился, наверное, даже слишком нервно, глядя куда угодно, только не на Габриэля. «Антонио, чтоб вас черти взяли! Вас и ваши гребанные сны!». Габриэль, кажется, и сам смутился. Он неловко отступил на шаг, вернулся на свой стул и уткнулся в тарелку. Остаток завтрака прошел в неловком молчании. Но, допив кофе, Габриэль улыбнулся, как ни в чем не бывало: — Спасибо, ты спас меня от голодной смерти! — Всегда пожалуйста, — я тоже улыбнулся, обращаясь скорее к своей кружке или сигарете в пальцах, чем к Гэйбу. Когда дверь за ним закрылась, я шумно выдохнул и растрепал волосы, ощущая, что только теперь могу по-настоящему расслабиться. Кажется, намечается тенденция чокнутых пятниц. Класс. Я устроился на диван и закурил, откинувшись на спинку. Впереди был еще целый день, а я уже чувствовал себя каким-то... задерганным. В голове скопилась куча вопросов и просто мыслей, которые стоило как следует обдумать, но разгребать ее не хотелось, и я просто смотрел, как медленно рассеивается выдыхаемый мною дым. Проклятые сны совсем выбили меня из колеи. И сложно сказать, какой сделал это эффективнее: кошмар, где Антонио в приступе безумия — мне сложно представить, как это можно сделать, находясь в здравом уме — пытался располосовать себя ножом и, надо сказать, даже достиг в этом определенных успехов, или же... второй сон. Сальери был влюблен в Моцарта, кто бы мог подумать... Я хмыкнул, давя окурок в пепельнице. Интересно, знал ли австриец, какую страсть разжигает в душе своего невозмутимого друга одним своим присутствием? От одного воспоминания обо мне — то есть, разумеется, о Сальери — склонившемся над постелью спящего Вольфганга по телу разлился жар. Я тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение, но не особенно преуспел. Хорошо еще, что Антонио ограничился невинным поцелуем... Мне вспомнились губы Габриэля, на мгновение коснувшиеся моего собственного запястья и я вскочил, с остервенением растрепывая волосы. Кажется пятницы я скоро буду ненавидеть куда сильнее, чем когда-либо не любил воскресенья!.. *** О пианино я вспомнил лишь к вечеру. Послонявшись немного по квартире и терзаясь не хуже Горлума в его знаменитом диалоге с самим собой, я, наконец, решил, что для начала стоит хотя бы просто позвонить матери. Возможно, мои метания вообще не имеют никакого смысла — за эти пять лет она уже могла давно избавиться от инструмента, хотя и не имела на это никакого права. Ощущая нервную дрожь в руках, я набрал номер и долго слушал гудки. — Ты забыл, что мой день рождения только в июле или решил звонить чаще двух раз в год? Я прикрыл глаза и медленно выдохнул. — Едва ли я могу себе это позволить. Боюсь, это слишком раздует мои счета за телефон. В трубке что-то зашуршало, раздался негромкий щелчок, наконец мать все тем же сухим голосом, но уже без язвительности, произнесла: — Что случилось? — Пианино отца, — я достал из пачки сигарету и прикурил. — Надеюсь, оно все еще в доме? Снова повисла короткая пауза. Только скажи, что давно от него избавилась!.. — Зачем оно тебе? — удивление. С ума сойти просто. — Собираюсь забрать его. — Зачем оно тебе? — повторила она с нажимом. Я сжал зубами фильтр сигареты. — Буду ставить на него цветочные горшки с кактусами! А зимой пущу на растопку! Так оно все еще в доме? — Не разговаривай со мной в таком тоне. — Есть, мэм, — руки сами сжались в кулаки. Как будто так сложно просто ответить на вопрос, который даже не подразумевает пространных рассуждений, только «да» или «нет». — Пианино в доме, — ответила она после короткой паузы и тут же повесила трубку. Я с трудом удержался, чтобы не запустить телефон в стену. Вместо этого я осторожно, чуть ли не двумя пальцами, опустил его на кофейный столик и содрал с себя футболку, с наслаждением швырнув ее на диван. Нужно пробежаться. Конечно, в это время суток это занятие сопряжено с определенным риском, но, если говорить честно, сейчас я даже хотел встретить кого-нибудь из местной шушеры. К сожалению, удача мне не улыбнулась, и если этим вечером чей-то нос и пострадал от столкновения с враждебно настроенным кулаком, это произошло без моего участия. Вернувшись домой и сбросив в корзину для белья мокрую от пота толстовку, я прикурил и, не вынимая изо рта сигареты, забрался под горячий душ. Никто и никогда не бесил меня так, как это умела делать мать. Иногда мне даже казалось, что она делает это специально. Лет так до двадцати. Но даже несмотря на то, что период «демонизации» давно миновал, она все равно временами доводила меня до трясучки. В какой-то степени я мог понять ее. Сложно любить ребенка, которого не хочешь. А хочешь карьеру профессора и уик-энд в компании друзей, и на берега Испании — пить молодое вино и валяться на пляжах, и любимого мужчину рядом. А любимый мужчина хочет детей. Хлоп! И вместо преподавательской кафедры, пикников и ароматного испанского вина у тебя на руках орущий и пачкающий пеленки младенец, а любимый мужчина носится по всему свету с фортепианными концертами. Отец бывал дома нечасто, превращая несколько дней моей жизни в сплошной праздник с фейерверками. Он был терпелив, он был заботлив. Он учил меня играть на фортепиано и скрипке. Он привозил множество историй и забавные вещицы из далеких стран — география быстро стала моим любимым школьным предметом. А потом он целовал меня в лоб и снова исчезал. Мать была заперта со мной. А я — с каменной статуей. Она никогда не улыбалась мне, а если я пытался обнять ее, напрягалась и замирала, словно ей на руку садилось опасное насекомое, и мне казалось, что я обнимаю мрамор. Я не могу сказать, что она не заботилась обо мне: я был накормлен и одет по погоде. Она вызывала врача, если я заболевал. Она ни разу не поднимала на меня не то что руку, даже голос, она вообще нечасто со мной говорила. Она была рядом со мной 18 лет моей жизни. И в то же время... мать никогда меня не любила. Отец — да. Но не она. Это едва ли поддается объяснению и вообще глупо звучит. Но такие вещи просто чувствуешь, как чувствуешь капли дождя на коже или болезненную пульсацию от ушиба. Я мог понять ее, думаю, что так. Но вот простить почему-то не получалось. Субботнее утро началось со взволнованного звонка Роба. У него что-то там стряслось на работе и устранять последствия придется до вечера. Репетиция сама собой перенеслась на воскресенье, о чем я и известил остальных. День оказался свободен, а у меня не было ни одной идеи, как его провести. В окна било яркое солнце, припекающее даже сквозь стекло, и навевающее мысли о неторопливой прогулке по улицам и зеленеющим паркам за ленивой беседой. Я вернулся с пробежки, принял душ и позавтракал, а солнце и не думало скрываться за тучами. Интересно, есть ли у Габриэля планы на сегодня?.. «Наверняка. А у меня есть отличный план — проведать отцовское пианино». Я отложил в сторону телефон, который успел достать, и потер лицо руками. План не то, чтобы отличный, но исполнять его, кажется, придется. *** Я остановился перед крыльцом и несколько секунд не мог заставить себя подняться по ступенькам. Дом возвышался надо мной, как в детстве, и я так же робел перед ним, словно мне снова 10 и я возвращаюсь с рассеченной губой и сбитыми костяшками, освещая себе путь хорошим фонарем под глазом. Тогда мне казалось, что если мать не может меня любить, то можно заставить ее хотя бы злиться на меня. Я тряхнул головой, прикурил. Не дав себе времени на раздумья, взбежал по ступенькам и нажал на звонок. Ответом была тишина. Точно. Совсем как в детстве. Я достал ключ и сам отпер дверь. Дом дохнул на меня запахом книжной пыли и материнских духов. Я прошел в кухню и открыл окно. На тарелке лежал надкусанный тост, рядом — кружка с недопитым чаем. Она снова спешила... Я взял кружку и стряхнул в нее пепел. Лестница поскрипывала под ногами. Кажется, раньше, ковер на ней был другого цвета. Фотографии на стенах точно другие, на них больше нет меня. Ученики. Она со своими учениками. Она в окружении веселой компании коллег. Она с цветами в руках. Зачем женщины, не созданные для семьи, выходят замуж? Дверь в ее комнату распахнута настежь, постель не заправлена. Ветер, врывающийся в распахнутое окно, поднимал к потолку тонкую занавеску. Моя комната, моя прежняя комната, была напротив. Несколько секунд я стоял у запертой двери. Я не был здесь... пять лет? Дверь открылась легко и без скрипа, значит, мать часто сюда заходит. И через мгновение я понял, почему. Ничто в этой комнате больше обо мне не напоминало. Вдоль стен громоздились стеллажи, уставленные книгами и файлами для бумаги. У окна — заваленный документами стол. Несколько дипломов. Медали. И фотографии. На стенах, на столе. С них улыбались незнакомые мне люди: бывшие ученики в строгих костюмах или в шапочках выпускников, мужчины и женщины с бокалами в руках, с документами в руках, с наградами в руках... улыбающиеся, довольные собой и компанией. Я прошелся по комнате, тщетно пытаясь найти хоть одно семейное фото. Ничего. Впрочем, это именно то, чего я ожидал. Верно? Пианино стояло в гостиной, в самом углу. Я открыл крышку и нажал на пыльные клавиши. Звук разлился по пустому дому и замер, медленно растворившись в воздухе. Я подвинул ногой стул и сел, не снимая рук с клавиатуры. Взял несколько аккордов, не особенно задумываясь над тем, что именно играю. Пальцы сами бежали по бархатистым от легкого пыльного налета клавишам. Инструмент пел безукоризненно чистым голосом, и я почувствовал, что улыбаюсь. — Я хотела его продать. Я обернулся. Мелодия оборвалась на резкой высокой ноте и я поморщился. Мать стояла в дверях. По-прежнему стройная, с хорошей прической. Даже цвет помады, кажется, прежний, только волосы чуть подернуты сединой. — Оно принадлежит мне. Она скептично улыбнулась: — Неужели ты стал бы со мной судиться из-за старого пианино? Я не ответил. Она сняла плащ и вышла из комнаты, стуча каблучками по паркету. Я встал, закрыл крышку пианино и провел по ней ладонью. Мне вспомнилось детство. Мне пять лет и я прижимаюсь щекой к прохладной лакированной поверхности, глядя, как пальцы отца скользят по клавишам. Меня очаровывают звуки, которые он извлекает. Завороженный, я зажимаю крайнюю клавишу и вздрагиваю от низкого, рокочущего звука. Музыка обрывается. Отец со смехом ласково треплет меня по волосам и сажает к себе на колени. — Ну что ж, Тони, смотри. Это «до»... — Кофе? — мать снова появилась в дверях, сжимая в пальцах тонкую сигарету. — Ты снова куришь, — это не был вопрос. Я просто удивился. Она не ответила, только указала на пепельницу на кофейном столике в углу. — Не было никакой необходимости пачкать кружки пеплом. Теперь промолчал уже я. Она прислонилась к косяку, складывая на груди руки. — Ты плохо выглядишь. Длинные волосы тебе не идут. Но хотя бы перестал сутулиться. Я достал сигареты и тоже закурил. — Ты поседела, но этот костюм по-прежнему сидит на тебе идеально. Мать поджала губы в ниточку. Злится. — Зачем тебе пианино? — Чтобы быть уверенным, что ты никому его не подаришь. Она прищурилась и выпустила дым из ноздрей. Я знал, о чем она думает. Отцовская скрипка. Несмотря на то, что я никогда так и не овладел ею так, как мне бы этого хотелось, он любил слушать, как я играю на ней. Чуть больше пяти лет назад мать подарила ее одному из своих учеников. Тем же вечером я явился к Майло с вещами, и больше ни разу не был в этом доме. До сегодняшнего дня. — Думаю, я заберу его на неделе. — Приедешь сам?.. — Возможно. Я позвоню, когда буду знать время... И, да, ключи... Мать молча встретилась со мной взглядом. В сущности, они мне больше не нужны. И давно не были, если подумать. Это уже давно не мой дом. Я вынул из кармана ключи, но мать остановила меня: — Оставишь, когда будешь забирать пианино. Возможно, меня не будет дома. Я кивнул. — На чердаке остались кое-какие твои вещи. Я попытался припомнить, может ли там быть что-то важное, но не преуспел. В конце концов, будь так, я бы давно хватился этой вещи, за пять-то лет. Что там? Одежда, какие-нибудь бумаги, фотографии... безделушки, что привозил отец? Кажется, большую часть я забрал и теперь они пылятся в коробке где-то в недрах шкафа. Наверное, стоит их достать... — Можешь избавиться от них. А книги... — Я отдала их в библиотеку, — мать поймала мой взгляд и пожала плечами, — еще года четыре назад. Они занимали много места. Я ощутил короткую вспышку обиды, бесконтрольное, почти детское чувство. «Сам виноват, давно стоило их забрать». Это верно. Как и то, что я не мог этого сделать. Четыре года назад... Если вспомнить, в какой конуре я тогда жил... Пожалуй, привези я туда свою библиотеку, и ночевать пришлось бы стоя. Это я утрирую, конечно, но незначительно. И теснота была даже не главной проблемой. Куда хуже — сырость и плесень, с которой бесполезно было бороться... едва ли книги протянули бы дольше пары месяцев. Ну что ж, видимо, давно пора, как Габриэль, переходить на электронные. — Я почти не удивлен, — со всем доступным мне равнодушием ответил я матери и прошел мимо нее в коридор. — Ты стал очень на меня похож... — она произнесла это совсем тихо. На мгновение я замер, каменея, и тут же вышел, хлопнув дверью так, что звякнули стекла. Руки дрожали, я даже не сразу попал в рот сигаретой. Габриэль Я сидел за клавесином, задумчиво взъерошивая волосы и пытаясь уловить отголосок мелодии, которая витала где-то надо мною, но она все никак не давалась мне. И это раздражало. Пожалуй, меня давно уже ничего так не раздражало, кроме собственной неспособности творить. Я нажал несколько аккордов и клавесин охотно отозвался на мои действия. Я закрыл глаза, пытаясь отпустить себя и сыграть, просто сымпровизировать что-то, как делал это сотни, тысячи раз до этого. Но аккорды были безлики и не имели никакого смысла, и я решительно не знал, что с этим делать. Я поднялся, с силой захлопнул крышку, как будто несчастный инструмент был повинен в том, что у меня что-то не получалось. Подошел к окну и распахнул его, вдыхая сырой холодный воздух ноября. Над крышами домов теплился закат, его розовато-фиолетовые отблески отражались в стеклах соседних домов и наводили мысли о другом таком же закате, но что именно это был за день и какие события его наполняли, я решительно не помнил. Я рассеяно обвел комнату взглядом, пытаясь найти в привычном окружении что-то новое, что могло бы вызвать прилив вдохновения. Письменный стол, стол для бильярда, за которым я писал гораздо чаще, клавесин — все это было покрыто нотными листами, исписанными и пустыми. Я подошел к бильярдному столу и задумчиво откатил черный блестящий шар. Он сбил стопку нот, лежавшую на противоположном конце стола, они с легким шелестом посыпались на пол, и я увидел небольшую шкатулку черного дерева, ранее погребенную под этими листами. Говоря откровенно, последний раз я убирал на этом столе не раньше лета, поэтому находка меня несколько удивила — я понятия не имел, что могло находиться в этой шкатулке, но это только увеличило мой азарт. Я приблизился к ней и поднял крышку. Внутри шкатулка была обита фиолетовым бархатом на нем покоился высушенный бутон розы. Я нахмурился, осторожно беря его пальцами и пытаясь припомнить, что сподвигло меня когда-то оставить здесь цветок, но тут что-то блеснуло в полутьме, привлекая мое внимание. На дне шкатулки лежала небольшая серебряная монета. Я взял ее и положил на ладонь. И вспомнил. Эту монету я нашел в один из первых дней пребывания в Вене, когда посетил крайне неудачный прием Глюка. И когда… Да, именно в тот день я впервые увидел Антонио. И даже перекинулся с ним парой слов. Я хмыкнул и взвесил монету на ладони. Она была довольно легкой, легче, чем обычная серебряная монета. И, возможно, она даже была фальшивой. Кажется, это был старинный итальянский флорин, но когда я последний раз бывал в Италии несколько лет назад, таких монет там припомнить не смог. «Аверс или реверс, Сальери?» — спросил я тогда, подбрасывая монету в воздух. И уронил ее в лужу. Помнится, меня ужасно насмешил этот эпизод и дурное настроение после приема растворилось, словно его и не бывало. Меня даже не расстроил тот факт, что монету пришлось подбирать из грязной лужи. А потом я положил ее в шкатулку и попросту забыл о ней. До сегодняшнего дня. Я снова хмыкнул, сжимая монету в кулаке. Сколько времени прошло с тех пор? Года три назад, не меньше. С той поры я прочно обосновался в Вене, даже сумел добиться постановки своей оперы, но мне так и не удалось выбраться из тени Антонио Сальери, от одного имени которого у меня перехватывало дыхание. Я давно не тешил себя надеждами. После Алоизии Вебер, теперь уже Ланге, я вовсе перестал ими утешаться. У меня была прекрасная молодая жена, к которой я испытывал нежнейшую привязанность. Но любил ли я Констанц? Сегодня я не мог ответить себе на этот вопрос по чести. И я благодарил Бога за то, что никто не задавал мне этого вопроса вслух. Вероятно потому, что я бы не смог солгать. По крайней мере, сегодня. Монета была теплой на ощупь. Кажется, именно это заставило меня тогда положить ее в карман. Она была похожа на маленькую птичку, которую я держал в ладони. И хотя я не привык тешить себя надеждами, но сегодня мне почему-то особенно хотелось верить в волшебство. «Реверс, если любит», — шепнул я, поднеся монету ко рту, и со звоном бросил ее на стол. Но в комнате уже было совсем темно и для того, чтобы увидеть результат гадания, нужно было зажечь свечу. Я попытался припомнить, где оставил огниво и, проходя мимо окна, увидел, что с неба крупными хлопьями падает первый снег. Казалось бы, что может быть проще, чем найти какую-нибудь временную и не слишком оплачиваемую (я не строил иллюзий на этот счет) работу для студента? Когда я не занимался этим, а видел на улицах ребят, расклеивающих афиши, или работников какого-нибудь МакДональдса, я тоже думал, что это просто. На деле же все оказалось совсем не так. Мне пришлось полдня просидеть в интернете, обзвонить кучу объявлений и потратить немало времени на заполнение совершенно дурацких анкет, прежде чем мне удалось найти что-то более-менее подходящее. Одной фирме, торгующей мелкой электроникой, требовался курьер с хорошим знанием города, я позвонил туда, и мне предложили прийти на собеседование. Здесь у меня не возникло сложностей. Директор фирмы, мистер Скотт, лично проводил собеседование. Им оказался молодой мужчина, вряд ли старше тридцати пяти, чем-то неуловимым он был до чертиков похож на Майка и я подумал, что мы сработаемся. Он спросил, насколько хорошо я знаю город, я ответил, что достаточно, чтобы в нем не заблудиться. Он захохотал и сказал, что я принят стажером. И если продержусь неделю, то меня оформят на работу официально. Меня отправили на первичный инструктаж, который проводила невысокая пухленькая брюнетка, чьего имени я не запомнил. А после вручили пару небольших коробок, бумажки, в которых должны были расписываться клиенты, и воображаемый флаг в руки. Мне показалось, что тут-то и наступил мой звездный час! Хотя бы в отдельно взятом и довольно несложном деле. Это поручение я выполнил с блеском и был отправлен домой в виду окончания рабочего дня. На следующее утро, в субботу, у меня тоже не возникло проблем. Мистер Скотт даже похлопал меня по плечу и сказал, что если я буду продолжать в том же духе, то он сократит срок моей стажировки от недели до трех дней. Я возрадовался и даже потом, вечером, похвастался дома, как легко я справился с задачей заработка карманных денег. Дед только хмыкнул, а вот бабуля похвалила меня от души. Воодушевленный таким поворотом событий, я отправился спать и снились мне исключительно золотые горы, которые я смогу сам для себя заработать. По крайней мере, на пиво их точно должно было хватить. Как и следовало ожидать, проблемы начались на следующий же день. Утром я проснулся с дичайшей мигренью. Такого приступа головной боли со мной еще ни разу в жизни не случалось: мне казалось, будто мозг намеревался не только вытечь через уши, но и оставить после себя не самые лучшие воспоминания. Но сегодня как раз был последний день стажировки и пропустить его я не мог, даже если бы мне пришлось идти на работу ползком. Я порылся в бабушкиной аптечке, нашел таблетки, которые она обычно пила в случае своих приступов головной боли, и заглотил сразу две штуки. При мысли о завтраке, желудок сделал пару неоднозначных кульбитов и я понял, что лучше ограничиться водичкой. Я сунул бутылку с водой в сумку и выполз на улицу, где нещадно светило яркое, почти майское, солнце, гудели автомобили, орали дети, деревья шумели листвой и все такое прочее. Боль в голове радостно отзывалась на каждый звук, и мне казалось, что даже стук моего собственного сердца, который я, разумеется, сейчас не слышал, провоцирует ее новые вспышки. Кое-как я добрался до работы, хотя перед глазами расплывались позитивные радужные пятна, периферическое зрение, кажется, отключилось вовсе, а цвет моего лица, если судить по тому, что отразилось в витрине при входе, более всего напоминал сейчас фисташковое мороженое. Я подумал, что если принятые таблетки не подействовали сейчас, то обязательно сделают это позже и поплелся получать задание. Разумеется, никто не обратил внимания на мой внешний вид и состояние, и не предложил отлежаться где-нибудь на диванчике, но я и не питал иллюзий по этому поводу. Забрал коробки и адреса, честно попытался выслушать то, что пухленькая брюнетка (как там ее звали? Нина? Нона?) попыталась до меня донести, и вывалился с ними на улицу. Первым в листке доставки значился адрес, находившийся в пешей доступности от офиса, и я решил, что лучше будет отправиться туда. Голова все еще нещадно болела, но в какой-то момент мне показалось, будто боль не то, чтобы отступила, но как-то локализировалась, и терпеть ее стало немного легче. Это меня вдохновило, и я даже немного развеселился, решив, что выпитое лекарство, наконец, начало действовать и вскоре боль отступит. Вручив первую коробку невысокой, пережаренной в солярии, женщине лет сорока, я вышел на улицу и снова болезненно поморщился от бьющего в глаза солнечного света. Экран мобильного показывал двадцать минут одиннадцатого. Я подумал, что вполне могу позволить себе полчаса отдохнуть, быть может, за это время лекарство окончательно подействует, и огляделся по сторонам в поисках подходящего места: какого-нибудь кафе или просто скамейки. И в этот момент я услышал музыку, доносящуюся откуда-то издалека. Нет, это не был рингтон чьего-то мобильного или очередная хитовая песня, доносившаяся из динамика. Я слышал живую музыку и был уверен в этом совершенно точно: к нежной фортепианной мелодии примешивался тихий напев скрипичной партии, которому вторили виолончели. Я повертел головой, пытаясь определить источник, откуда доносится музыка, и заметил небольшое здание, притаившееся за высоткой какого-то бизнес-центра. Оно выглядело довольно потрепанным жизнью и явно нуждалось в реставрации, но мне подумалось, что оно смотрится гораздо выгоднее, чем тот же бизнес-центр, подобных которому было натыкано по всему городу немыслимое количество. Я перешел дорогу, быстро преодолел расстояние, разделяющее меня и источник музыки, и остановился у лестницы, ведущей к парадному входу. Невзрачная ламинированная табличка проинформировала меня, что нахожусь я у здания малого концертного зала какой-то там филармонии. Но эта информация не слишком меня интересовала. Я задрал голову вверх, глядя, как колышутся занавески в раскрытом окне на втором этаже. — Любите живую музыку, молодой человек? — послышался голос у меня за спиной и я едва не подпрыгнул от неожиданности. Обернувшись, я увидел благообразного толстячка, который внимательно изучал меня, поблескивая на солнце стеклами очков в роговой оправе и безупречной лысиной. Он был одет в простенький серый костюм, а в руке держал кожаный кейс, из которого выпирали какие-то бумаги. — Да, — кивнул я и улыбнулся. — Кто это играет? — Мой оркестр, — ответил он просто. — Конечно, это только репетиция и концерт еще не звучит так, как полагается, но думаю, что маэстро Моцарт одобрил бы наши старания. — Моцарт? — переспросил я, стремительно бледнея. Мигрень вдруг снова сдавила мне виски и я невольно схватился за голову. — Да, он самый. Вольфганг Амадей Моцарт, — кивнул толстячок. — Вы же о нем слышали? — Более чем, — ответил я и поспешно добавил. — Должно быть, о нем слышали все? — Да, — снова кивнул мой неожиданный собеседник. — Жаль только, что он не дожил до этого светлого времени. Он переложил кейс из одной руки в другую и снова внимательно на меня посмотрел: — Хотите зайти и послушать, как мы играем? И я ответил: — Очень. Я сидел в полутемном зале, в низком неудобном кресле, в котором казалось, будто мои колени торчат выше головы, но не обращал внимания на эти небольшие неудобства. Пакет с коробками, которые я должен был разнести по адресам, лежал рядом со мной, в соседнем кресле, и я почти позабыл о нем. Прямо передо мной, на невысокой сцене, большую часть которой занимали скрытые за пыльными драпировками декорации, расположился оркестр, коим руководил мой неожиданный знакомый. Толстячок в деле оказался очень прытким и деятельным, чего нельзя было предположить по его внешнему виду. Когда мы вошли в зал, он предложил мне располагаться в зрительном зале там, где я сочту нужным и, казалось бы, после этого вовсе обо мне позабыл. Оркестр, которым он руководил, был небольшим. Не знаю, сколько обычно человек принято держать в оркестре, но здесь их было около тридцати. — Аллегро, 25 симфония, пожалуйста! — скомандовал дирижер, занимая свое законное место на небольшом возвышении перед музыкантами и негромко стуча палочкой по пюпитру, стоявшему рядом с ним. И вслед за его словами грянула музыка, величественней и торжественней которой мне еще не приходилось слышать. Несмотря на то, что она была довольно громкой, моя головная боль почти не реагировала на нее, а даже, наоборот, казалось бы, начала отступать тем быстрее, чем больше я погружался в волны сонма гармонично звучащих звуков. Я прикрыл глаза, отдаваясь им полностью, позволяя захватывать меня и вести сквозь окружающую тьму, сквозь пространство и время, сквозь пульсирующую пустоту, коей являлся сейчас мир вокруг меня. Мое сознание подхватил стройный хор скрипок и виолончелей, они шептали мне что-то балах, проходящих без меня уже которое столетие. Им вторила партия фортепиано, говоря о том, как долго меня не было рядом с ними, что они уже успели позабыть, каково это — прикосновение легких пальцев маэстро. Где-то вдалеке слышался напев кларнетов и волторн, которые звали меня танцевать с ними менуэты и сарабанды. «Нет-нет, — попытался возразить я, — это всего лишь сон. Я заснул на концерте, вот мне и чудится всякая ерунда! Я понятия не имею, как играть на всех этих инструментах!» Но я знал, что вру сам себе. Что на самом деле я прекрасно знаю не только то, как играть, но и как писать концерты для этих инструментов. Что на самом деле я могу писать музыку с такой же легкостью, как и стихи. Только я позабыл об этом, принеся на жертвенный алтарь свой талант во имя несбывшейся любви. «Все чем-то жертвуют, Вольфганг,» — услышал я знакомый до боли голос, сквозь окутывающую пелену музыки. Я повертел головой по сторонам, но никого не увидел. И в то же время мне казалось, будто я чувствую его присутствие, как это было много лет назад. Когда я мог пойти бродить по парку и обязательно натыкался на его подтянутую фигуру, неизменно облаченную в черное. «Антонио! — хотел позвать я, но не смог разлепить губ. — Антонио, где вы?» Я услышал звон и посмотрел себе под ноги. Возле моей левой ступни лежала серебряная монетка. Я нагнулся, чтобы поднять ее. «Реверс, если любит», — привычно подумал я и увидел, что монета застряла в щели на полу и стоит ребром. Грянула новая увертюра, которую я опознал, как начало моей новой оперы «Дон Жуан». Как горько было писать ее, вспоминая о том, кто остался в далекой Вене. Я писал ему письма и складывал в специальную шкатулку, чтобы потом сжечь и отправить по ветру. Я делал это каждую неделю. «Аверс или реверс, Вольферль?» — сказал в моей голове мелодичный, до боли знакомый женский голосок. «К черту деньги, Станци. Почему ты всегда думаешь только о деньгах?» «По крайней мере, я не думаю о других мужчинах на супружеском ложе. Сколько раз ты называл меня «Антонио»?» «Боже, какой бред…» «Аверс или реверс, Сальери?» Кто-то увлеченно потряс меня за плечо. — Молодой человек! Проснитесь! Неужели все было настолько плохо? Я открыл глаза и непонимающе уставился на человека, склонившегося надо мной. Очки в толстой роговой оправе тускло поблескивали в темноте. Я моргнул, огляделся вокруг себя и снова посмотрел на мужчину рядом. В голове крутились какие-то не совсем понятные мне образы, обрывки мелодий, грустные темные глаза полузнакомой девушки и монета, застывшая на полу ребром. — Мы так плохо играли? — с улыбкой повторил толстячок. Я вспомнил, что он — дирижер малого симфонического оркестра, репетицию которого я, кажется, проспал. — Ох, нет, что вы! — выдохнул я, пытаясь сесть в неудобном кресле. — Просто я выпил утром двойную дозу обезболивающего и, кажется, именно оно меня и усыпило. — Тогда я буду спокоен, — хмыкнул тот и распрямился, поправляя свои очки. На сцене за его спиной почти все музыканты уже разошлись и только несколько человек все еще упаковывали в чехлы свои инструменты. — И все же, я надеюсь, что вы проспали не все четыре часа нашей репетиции. — Сколько?! — в ужасе воскликнул я, подпрыгивая на своем кресле и хватаясь за мобильный. Электронные часы на дисплее безжалостно показывали начало четвертого, а разнести заказы мне следовало до трех. Странно, что мне до сих пор никто с работы так и не позвонил. — Значит, таки все? — спросил дирижер и покачал головой. — А я-то думал, что хотя бы Моцарту под силу привлечь внимание современной молодежи! — Простите, сэр… — перебил его я. — Томас Ливингстон, — представился толстячок и шаркнул ножкой. — Не путать с Джонатаном. — Мистер Ливингстон, — я невольно улыбнулся его шутке*, — простите, но сейчас мне нужно бежать, иначе на работе меня просто четвертуют! Но… — я замялся, — можно мне прийти еще раз? — Можно, — благодушно кивнул он, хитро глядя на меня. — Мы репетируем здесь каждую среду и воскресенье. Вы можете привести с собой парочку друзей, но только если без пива! — Спасибо! — воскликнул я, хватая свои вещи и бросаясь к выходу. — Спасибо, мистер Ливингстон!