"М" значит Моцарт

Хьюго Я вышел за ворота и на мгновение остановился, глядя в низкое темно-серое небо, обещавшее в любой момент просыпаться снегом. Я не помнил имени человека, которому наносил визит, но прошедший вечер отдавал скукой и усталостью. Час был поздний, воздух дышал прохладой и сыростью, но мой дом был недалеко и мне хотелось немного пройтись. На город опускались ранние зимние сумерки и прохожих было совсем немного, но я все равно шел, не поднимая взгляда, не желая быть узнанным. На сегодня больше никаких пустых светских бесед, на сдержанную иронию не осталось сил, на показное дружелюбие — и подавно. Поэтому когда звонкий голос произнес мое имя, я вздрогнул и даже сделал пару шагов, скорее по инерции, чем в самом деле намереваясь уйти, и лишь затем остановился, оборачиваясь. В слабо освещенном проулке, который я почти миновал, замерла знакомая фигура. — Сальери! — Моцарт сделал несколько шагов вперед, окидывая меня искрящимся весельем взглядом. — Вы ли это? Или воображение вновь играет со мною свои шутки? Я ощутил привычное волнение, но сейчас оно казалось особенно сильным. Меньше всего я ожидал встретить Вольфганга, пребывая в уверенности, что он все еще в Праге. Я сглотнул, но голос прозвучал в должной степени бесстрастно, как и всегда: — Добрый вечер, герр Моцарт. Вы выбрали довольно позднее время для прогулок. — Позднее, но зато самое удачное! Я скучал по вам, Сальери! Я вздрогнул и тут же попытался придать себе максимально равнодушный вид, боясь, что он заметит, как тронули меня его слова. Вольфганг снова шагнул мне навстречу, и в это время с неба начали падать большие хлопья снега. — Смотрите, Сальери, снег! — Вольфганг замер, поднимая ладони к небу и всматриваясь в него с совершенно детским восторгом. — Как красиво, черт побери! Только сейчас я заметил, что на Моцарте был один лишь камзол, волосы, не скрытые париком, растрепались, а на щеках играл нездоровый румянец. Мое обычное хладнокровие изменило мне. Я стремительно шагнул к Моцарту, едва удерживаясь, чтобы не схватить его за плечи, но это было бы уж слишком: — Вольфганг! Вы с ума сошли! Что вы делаете здесь в таком виде? — Я дышу свежим воздухом в компании самого прекрасного итальянского композитора! — воскликнул он, покачиваясь, и в следующее мгновение практически упал в мои объятия. — Сегодня такая ночь, Антонио, — прошептал он, заглядывая мне в глаза. — Я знал, что обязательно случится что-то необыкновенное. От его шепота во мне что-то дрогнуло и я на мгновение прикрыл глаза, пытаясь взять себя в руки. Я чувствовал резкий запах дешевого вина, но и без этого было ясно, что Моцарт совершенно, катастрофически пьян и едва ли соображает, что несет. И всё же... он был так близко, что мне казалось, стоит замереть, и я услышу, как бьется его сердце. — Например, вы простудитесь и сляжете до самой весны с воспалением, — получилось хрипло и совсем не строго. — Ерунда, — Вольфганг помотал головой, и его разметавшиеся волосы коснулись моего лица. — Я не смогу замерзнуть рядом с вами, Антонио. Рядом с вами я просто горю... Я замер, не сумев вдохнуть. Внутри что-то вспыхнуло, наполняя тело искрящимся жаром, отдающимся покалыванием в кончиках пальцев. «Ты должен проснуться, Антонио. Это всё равно произойдет, так пусть это случится сейчас, пока пробуждение еще не будет до боли, до горечи во рту разочаровывающим». Но влажное дыхание Вольфганга, обжигающее шею, и ледяное прикосновение снежинок к пылающему лицу — всё это казалось таким реальным... — Вы пьяны, — произнес я, пока руки, словно сами собой обнимали плечи Моцарта, прижимая его ближе. И я ничего не мог с этим поделать. — Да, черт побери! Я пьян! — засмеялся Вольфганг, откидывая голову назад и глядя в темное небо, откуда ему прямо на лицо сыпался снег. — Но у меня есть на это полное право! Завтра — мой день рождения. Он вдруг прильнул к моей груди и прошептал, закрывая глаза: — И вы, Сальери, больше не сможете меня отрицать! — Вы невозможны, — выговорил я непослушными губами, глядя в пространство перед собой. Казалось, мира не стало. Он взорвался еще несколько мгновений назад, от горячего, совершенно пьяного шепота Вольфганга. — И отрицать вас тоже невозможно. Меня начала бить дрожь и я никак не мог с ней совладать. Этим вечером я выпил едва ли бокал вина, но, казалось, еще никогда не был так пьян. Мои руки скользнули по спине Моцарта, сминая яркую ткань камзола, потом вверх — к затылку, погружаясь в мягкие, прохладные и пахнущие снегом волосы. Вольфганг издал нечто вроде мурлыканья и откинул голову назад, прижимаясь к моей ладони, но продолжая держать глаза закрытыми. — Антонио, — едва слышно шепнул он, облизывая губы, — вы сводите меня с ума... И как бы я хотел, чтобы мое безумие было хотя бы чуточку взаимным. Глядя на мелькнувший между влажных губ кончик языка, я не знал, за что ненавижу себя сильнее: за желание немедленно впиться в них поцелуем — и пошло оно всё прахом! — или за то, что я до сих пор этого не сделал. — Вы не только безумны, Вольфганг, вы еще и слепы. Я осознал, что произнес это вслух, только когда Моцарт медленно открыл глаза, встречаясь со мной взглядом. Он поднял руку и провел пальцами по моему пылающему лицу, так нежно и бережно, словно я мог рассыпаться от неосторожного прикосновения, а в следующий момент с силой обхватил ладонью за шею, целуя, жадно, отчаянно, страстно. Я знал, что не должен делать этого по очень многим причинам, но все они разом перестали быть достаточно убедительными, чтобы оттолкнуть Моцарта, а не прижаться теснее, скользя руками по спине и шее, и не целовать в ответ эти губы, не прикусывать их, тут же проводя по ним языком. Голова закружилась, не то от жара, разливающегося внутри, не то от недостатка воздуха. Я покачнулся и едва устоял на ногах. Вольфганг отстранился, с несвойственной ему робостью заглядывая мне в глаза. Он тяжело дышал, раскрасневшиеся губы чуть припухли от поцелуя, и он облизнул их, вызывая невыносимое желание снова притянуть его к себе. — Вы точно сумасшедший, — хрипло проговорил я, ощущая как неистово колотится сердце, — нас должно быть видит вся улица. — Да. Я — сумасшедший, — подтвердил Вольфганг, глядя на меня снизу вверх. — Но это вы свели меня с ума, здесь ничего не поделаешь... Он выскользнул из моих объятий, вызывая короткое чувство паники — не отпускать, не дать ему уйти! — и взял меня за руку, шепнув: — Идемте со мной... На миг я смешался и замер, не двигаясь с места. Моцарт оглянулся и очень серьезно произнес, переплетая свои прохладные тонкие пальцы с моими: — Вы же понимаете, что я просто не отпущу вас? Больше никогда. Вам от меня не спастись, — и он улыбнулся, очень мягко, одними глазами. В легких разом закончился весь воздух и я не нашел в себе сил ответить. Я сделал шаг и неожиданно мир перед глазами исчез, потонул во мраке и грохоте, и я рухнул куда-то вниз. Я открыл глаза и несколько раз моргнул, пытаясь понять, где нахожусь и что меня разбудило. Было очень темно, мысли разбегались. Мне казалось, я все еще там — в грязном темном проулке, умирая от желания, целую страстно прижимающегося ко мне Вольфганга. Моцарта. Мужчину. Комнату осветила вспышка молнии, и я вздрогнул, попытался сесть, запутался в пледе и едва не упал с дивана. От громового раската звякнули оконные стекла, и я окончательно пришел в себя. Вы меня доконаете, Сальери! Я снова откинулся на подушку и потер лицо руками. Хотелось курить, но дымить в чужой квартире было верхом хамства. Чертов итальянский композитор и его наклонности! Тело не желало понимать, что сон — это всего лишь сон, чужое воспоминание, не имеющее ко мне вообще никакого отношения, и реагировало неадекватно. Ну то есть вполне адекватно тому, что переживал Сальери, но страдать от этого почему-то должен был я! Нужно было ехать после паба домой. Там есть холодный душ. И можно курить, пока никотин из ушей не закапает. Я закрыл глаза, выдохнул и начал перемножать в уме трехзначные числа. Зачем я вообще поехал вчера в паб? Плохая идея. Во-первых, Хью, в последнее время ты слишком много пьешь. Во-вторых, любопытство тебя до добра не доведет. «Я думаю, что Габриэль в тебя влюблен!» Я вздрогнул и к очередному громовому раскату это не имело никакого отношения. Думает она... Я встал, натянул джинсы и аккуратно, стараясь ничего не задеть и не опрокинуть, прошел в кухонную зону, которую успел приметить прежде, чем заснул на диване в Рыбиной гостиной. Искать стаканы в темноте, в чужой кухне, было делом безнадежным или близким к тому, включать свет не хотелось, и я напился воды прямо из-под крана. После джина, а мы таки уговорили бутылку на двоих, в голове поселилась сухая, монотонная боль, словно кто-то с силой давил на череп изнутри. Хорошо еще, что завтра у меня нет уроков... Я умылся ледяной водой и сунул голову под кран. Отфыркиваясь и поеживаясь от холодных капель, стекающих по шее, я вспомнил, что когда мы выходили из паба, Рыба казалась почти трезвой. Страшный человек. От холодной воды последние отголоски сна окончательно рассеялись, осталось только желание курить. И воспоминания. Их смыть, к сожалению, не получалось. Глаза окончательно привыкли к темноте и я без проблем добрался до дивана. Мобильный утверждал пять часов утра, сна не было ни в одном глазу, а гремевшая за окном гроза и вовсе не оставляла на него никаких шансов. Но альтернатив не было и я, не раздеваясь, лег на диван, глядя в темный потолок. Разговор с Рыбой немного успокоил меня. Та его часть, что касалась странных снов. Несмотря на то, что у меня не появилось ни ответов, ни решений, да и история Рыбы была далека от моей, стало как-то... легче. Просто от того, что я наконец-то смог рассказать кому-то о творящейся со мной чертовщине. «...случайно... назвал тебя именем человека, который после начал тебе сниться». Не после. В том-то и дело, что свои сны мы видели практически одновременно! Эта мысль так меня взволновала, что я, забывшись, едва не закурил, в последний момент вспомнив, где я нахожусь. Застонав от разочарования, я откинулся обратно на подушку и принялся гонять во рту не зажженную сигарету. Строго говоря, я не мог поручиться, что это был первый сон, увиденный Гэйбом. Что этот сон вообще был как-то связан с тем, что происходило со мной. У меня было только имя «Сальери», упоминания снов о Моцарте, которые он видел «последние пару дней», и странный обморок. И крепнувшая уверенность, что нам обязательно нужно это обсудить. Эта мысль воодушевила меня, но лишь на мгновение. Хорошенький получится разговор: « — Гэйб, ты как-то назвал меня Сальери. Так вот, мне снится, что я — это он. — Кхм, чудесно, Хью. Ты, главное, не нервничай. Знаешь... я пожалуй пойду...» Ладно-ладно, допустим, я прав, и ему тоже снятся сны, а значит за сумасшедшего он меня не примет. Все равно плохо: « — Гэйб, мне снится, что я — Сальери. — О, надо же! А мне, что я — Моцарт! А что именно тебе снится? — Что я целую тебя в темном переулке...» Не «тебя», не «тебя»! Моцарта. Да блять. Я ощутил, как лицо заливается краска, и с ожесточением прикусил фильтр сигареты. Так, спокойно. Оговорился, с кем не бывает. Сосредоточься лучше на том, как построить этот чертов разговор так, чтобы не выглядеть идиотом. Но сосредоточиться не получалось. Как назло в голову начали лезть намеки Рыбы на чувства Гэйба, которые он якобы ко мне испытывает. «Какие намеки? Она сказала это прямым текстом!» Заткнись, ок? Без тебя тошно. «Я тебя обожаю!» — произнес голос Габриэля в моей голове, и я со стоном закрыл лицо руками. Все, я вернусь к этому позже, когда окончательно протрезвею. Я стоял в темном проулке, с неба крупными хлопьями падал снег, исчезая прежде, чем успевал коснуться земли. Из сумрака выступила невысокая светловолосая фигура. — Антонио. Я попробовал сделать шаг навстречу, но ноги не слушались. Человек приблизился, протянув ко мне раскрытую ладонь. Контуры его лица расплывались, но одно его присутствие рождало покалывающее тепло в груди. Чуть вьющиеся волосы были собраны в небрежный хвост и несколько прядей знакомо ложились на лоб. Яркий камзол расстегнут и измят, я помнил, как снимал его и небрежно отбрасывал куда-то в сторону... — Хьюго... Взгляд прояснился. Габриэль осторожно касался пальцами моей груди, вглядываясь глаза. Я обнял его за плечи и он потянулся навстречу, касаясь моих губ. Что-то вспыхнуло в груди, разрываясь, затапливая жаром, и я ответил на поцелуй, прижимая его к себе. Я проснулся рывком и тут же зажмурился от яркого света. Сердце бешено колотилось. Я медленно выдохнул и потер лицо руками. — Кошмар? Или снова твои сны? — раздался участливый голос Рыбы. Она сидела на кухонной тумбе, болтая пухлыми ножками, и поедала сельдерей с хлебом. Я моргнул, но картинка не изменилась. Рыба поймала мой взгляд и как-то виновато произнесла: — С похмелья есть хочется — ужас. Так что снилось? По спине пробежали мурашки и я передернул плечами: — Что-то среднее... Я сел, зарываясь пальцами в волосы. Этот сон был не похож на те, что я видел прежде. И к Сальери он, кажется, не имел никакого отношения. Это всё Рыба с ее идиотскими предположениями! Я скрипнул зубами, пытаясь отогнать образ целующего меня Габриэля, но результат стремился к нулю. — Слушай, на тебя смотреть страшно. Ты всегда такой после своих снов? Я потер лицо руками. Мне вспомнился недавний кошмар, из которого меня вытащили теплые объятия Габриэля — и здесь он! — и окончательно смешался. — Иногда хуже, — ответил я после паузы. Рыба задумчиво поджала губы, но ничего не сказала. Для человека, выпившего вчера полбутылки джина, она выглядела неприлично бодрой, разве что взлохмачена была сильнее обыкновенного. Я встал, потягиваясь, и измятая сигарета, с помощью которой я пытался вернуть себе душевное равновесие, скатилась с футболки на пол. — Ты что уже, даже спишь с ними? — спросила Рыба, выразительно вздергивая бровь. Я смутился и пожал плечами. Мда, сигарета была измочалена будь здоров, теперь только выбросить. — Просто гонял во рту... — Так и запишем: фиксация на оральной стадии, — расфыркалась она и тут же прикрыла рот ладонью. — Прости, дурацкая шутка. Сестра — психолог, совсем уже спятила со своим Фрейдом, и я следом. Я бросил на нее убийственный взгляд и оставил реплику без комментариев. — У тебя есть сестра? — спросил я вместо этого. — Я тебе больше скажу, у меня их три, — Рыба догрызла стебель сельдерея и спрыгнула с тумбочки на пол. Безразмерная футболка с успехом заменяла ей платье. Довольно короткое платье. Но ее это нисколько не смущало, как и явное отсутствие бюстгальтера. Очевидно, идею моей гомосексуальности она принимала всерьез. Или ей просто было плевать. Прислушавшись к себе, я понял, что мне, в общем-то, тоже. Несмотря на привлекательность, никаких особых чувств Рыба во мне не вызывала. И хорошо. — Но со мной живет только Мэг, — Рыба сунула нос в холодильник и, вдумчиво изучив содержимое, со печальным вздохом его закрыла. — Как же кушать хочется. Я был с ней, в общем, солидарен. И это было совсем не удивительно, если вспомнить, что в последний раз я ел еще перед вчерашней репетицией. Желудок отозвался жалобным урчанием, и я спросил: — Слушай, а сколько вообще времени? — Почти два часа, — она шныряла по шкафчикам, но, видимо, без особого успеха. — Я сама только недавно проснулась. Слушай! — Рыба обернулась и ткнула в меня пальчиком. — А ты умеешь готовить? — Умею, — удивился я. — Класс! — обрадовалась Рыба. — Такая беда — меня к плите подпускать нельзя категорически, это всё очень плохо кончается. Сестра уехала неделю назад, всё готовое уже два дня как съедено... — она печально вздохнула и посмотрела на меня исподлобья. — В счет прошлых и будущих заслуг, спаси меня от голодной смерти, а? — А ты кроме как группой, ничем больше не занимаешься? — поинтересовалась Рыба, убирая со стола тарелки. — Если бы, — хмыкнул я, изнывая от невозможности закурить. — Я даю уроки фортепиано, в свободное время занимаюсь переводами. А ты? — А я программист и маньяк-компьютерщик, — поведала она. Я удивился. — Правда? Если честно, в жизни бы не подумал. — Ну-ну, это ты в моей комнате не был. Там черт ногу сломит от кабелей и запчастей, как говорит сестра: диагноз налицо, — она сгрузила посуду в мойку и этим ограничилась. — Я пару лет просидела в офисе, полгода как уволилась. Теперь вот фрилансом занимаюсь. До сих пор каждый понедельник испытываю эйфорию от того, что не нужно никуда тащиться с утра пораньше... — она потянулась и сладко зевнула. Понедельник. Меня как током ударило. «Идиот и раб привычки!» Перенос репетиции с субботы на воскресенье сбил мне внутренний календарь. Я поспешно взглянул на часы. Начало четвертого. Габриэль. — Рыба, мне срочно нужно оказаться дома. Очень срочно.