"М" значит Моцарт

Хьюго Я открыл глаза. Комната была погружена во мрак и продолжала медленно покачиваться. Во рту было сухо и мерзко, в голове словно перекатывались шары для боулинга, сталкиваясь и ударяясь о стенки черепа. Я поднялся, не сдержав болезненный стон. Не лучшая была идея: столько пить. Все еще спали. Роб и Мэй лежали тут же, на диване, азиатская красавица робко прижималась к груди Бёрда и во сне ее лицо казалось почти детским. Майло в комнате не было. Оно и правильно, зачем ютиться в гостиной, если можно растянуться в свое удовольствие на кровати в собственной спальне? Майк развалился в одном из кресел, второе занимали Рыба и Иви. Они тоже спали в обнимку и я невольно хмыкнул. Смешок мне дорого обошелся — голова взорвалась болью и я сжал виски ладонями, борясь с подкатившей дурнотой. Как же хочется пить, если б только кто-то знал… Я медленно, стараясь не делать резких движений, поднялся и неожиданно уперся взглядом в свернувшегося калачиком Габриэля. Он спал прямо на полу, устроив голову на сумке. В груди что-то болезненно сжалось, отозвавшись ослепительной вспышкой воспоминаний, так что я снова и вполне буквально схватился за голову, тяжело опускаясь на диван. «Ну и натворил ты вчера дел, Хью». Я поборол лютое желание побиться головой о стену и снова встал, не зная, как лучше поступить: разбудить Гэйба — от одной этой мысли меня бросило в дрожь — или позволить ему и дальше спать на полу? Будь я в лучшей форме, я смог бы перенести его на диван на руках, но сейчас голова кружилась и буквально разрывалась от боли. К тому же, он наверняка проснется и… черт, ну что, что я могу ему сказать?! Гэйб зябко поежился и что-то пробормотал во сне. Я осмотрелся, вытянул из сваленных в кучу вещей свою куртку и укрыл ею Габриэля, в последний момент не удержавшись, и погладив его по волосам. Хмель почти прошел, но желание прикасаться к нему никуда не делось. Я на мгновение прикрыл глаза, встал и медленно побрел в кухню. Да уж, Хьюго, кажется, ты здорово вляпался… Не включая свет, я напился воды из-под крана и умылся. Это принесло небольшое облегчение, но куда меньшее, чем мне бы хотелось. Главным образом потому, что холодная вода, к сожалению, совсем не помогает от тяжелых мыслей и чувства вины. Я прикурил и уставился в окно. Солнце еще и не думало вставать, на часах — половина пятого утра. Сна ни в одном глазу, как всегда бывало со мной, если накануне я перебрал с выпивкой. Лучше всего уйти сейчас, пока все — особенно Габриэль — еще спят. До дома не близко, но прогулка по безлюдным улицам и освежающий ночной воздух — как раз то, что мне сейчас нужно. Я застегнул рубашку, раздавил окурок в пепельнице и вернулся в гостиную. Осторожно, стараясь никого не разбудить, убрал в чехол гитару — кто ее вообще брал и зачем? — и только тут осознал, что идти придется как есть, в рубашке, потому что курткой ты, Хью, укрыл Гэйба. Что ж. Значит, прогулка будет чуть более освежающей, чем я думал изначально. Когда я уже пробирался к выходу, Иви завозилась в кресле и подняла голову: — Хьюго? — свистящим шепотом позвала она, но я покачал головой и прижал палец к губам. Она задумчиво на меня посмотрела, вздохнула и улеглась обратно, прижимаясь к продолжающей мирно спать Рыбе. Вот все люди, как люди, а ты, Хью… Когда я ввалился в квартиру, солнце уже поднялось над горизонтом, но теплее от этого не стало. Я продрог до такого состояния, что мог бы выстучать зубами какую-нибудь несложную барабанную партию со вчерашнего концерта. Зато мысли почти прояснились. Мысли, но не ситуация. Я разделся, побросав вещи на пол, и забрался в горячий душ, но меня продолжала бить дрожь и я не был уверен, что холод был единственной тому причиной. Вспоминая вчерашний вечер и наши прошлые встречи, я вполне убедился в том, что я — слепой идиот. Потому что других причин, по которым я мог так упорно не замечать симпатии Гэйба, я придумать не мог. Было ли это отражением чувств Моцарта? .. Этого я не знал. Но, как бы там ни было, вчера он потянулся ко мне… От одного воспоминания о нашем поцелуе у меня перехватило дыхание и я прижался лбом к холодному кафелю, пытаясь справиться с возбуждением. «Влюблен ли ты в кого-нибудь сейчас?» Не знаю, Гэйб, в том-то и беда, я не знаю. Будь он девушкой, я не сомневался бы и минуты, но… Я никогда не интересовался парнями, абсолютно. В свое время Майло пытался подкатывать ко мне, но в итоге отношения закрепились в рамках дружбы. Наверное, после его выходки с поцелуем не было бы и этого, но к тому моменту первый состав Iced mind был сформирован, и я не мог просто так бросить группу. Пришлось купить виски и вызвать Майло на откровенный разговор. К счастью, Холт все понял, инцидент был исчерпан и больше мы к этой теме никогда не возвращались. Вскоре он встретил Линду, и через пару лет я был свидетелем у него на свадьбе. Вместе с тем, Сальери, мое наваждение и головная боль, мужчинами как раз-таки интересовался. По крайней мере, одним мужчиной. И мое замороченное снами сознание, кажется, смешивает Габриэля и Моцарта… и я не знал, насколько сильно. Я вышел из душа и, не одеваясь, упал на кровать. Голова все еще была тяжелой, но боль почти прошла. Стараясь ни о чем не думать, я некоторое время созерцал темный потолок — солнце еще не добралось до моих окон. Мысли неторопливо проползали по обочине сознания, тяжелые и неповоротливые, и я начал медленно проваливаться в сон. Уже отключаясь, я подумал, что целовать Гэйба было невероятно приятно и я был бы совсем не против, если бы проклятый Сальери с его чувствами оказался тут ни причем. Вокруг была непроглядная, гулкая мгла. Тишину нарушал лишь звук шагов и чье-то негромкое дыхание. Тонкие прохладные пальцы сжимали мою руку, ведя за собой. Постепенно тьма начала рассеиваться и я вышел к порогу маленького, богом забытого, трактира. Его окна, полускрытые за ставнями, матово светились в темноте. Моцарт, встрепанный, в припорошенном снегом камзоле, остановился рядом со мной, не выпуская мою ладонь из своей. — Здесь можно снять вполне приличную комнату, — шепнул Вольфганг, не поднимая на меня глаз, — где мы сможем… поговорить наедине. Я ощутил, что невольно улыбаюсь уголком рта. Я провел пальцами по лицу Моцарта и он тут же вспыхнул, устремляя на меня встревоженный взгляд. — Нас не должны видеть вместе, Вольфганг. Ступайте вперед, я поднимусь за вами, — и, не устояв перед искушением, скользнул пальцем по его приоткрытым губам. — Идите, — я отнял руку и набросил капюшон плаща. Стоя у дверей сомнительного питейного заведения, я успел немного прийти в себя от охватившего меня эйфорического безумия. Снег продолжал падать, превратившись в сухую колючую труху. Я спрятал руки в рукава плаща и вгляделся в хмурое небо. «Ты еще можешь уйти». Я сжал подрагивающие пальцы, понимая что нет, уже не могу. Потому что от одной этой мысли в груди становилось горячо и больно. «…не отпущу вас. Больше никогда». Я глубоко вдохнул, как перед прыжком в омут, и распахнул двери трактира. Перед глазами все поплыло, я сделал шаг и очутился в сумрачной, плохо обставленной комнате. Моцарт стоял ко мне спиной, глядя в темное окно, пламя свечи играло на его растрепанных волосах, на вышивке измятого камзола и казалось, что от его фигуры исходит легкое свечение. Я прикрыл за собой дверь и повернул оставленный в замке ключ, отозвавшийся легким щелчком. От этого звука Вольфганг чуть заметно вздрогнул, но не обернулся. Я снял плащ, отбросив его на спинку стула. Где-то в груди зарождалась горячая дрожь, волнами разливающаяся по всему телу. Я приблизился к Моцарту, поколебавшись не дольше мгновения, опустил ладони ему на плечи, и поцеловал вихрастый затылок, прошептав едва слышно: — Вольфганг. Тот шумно выдохнул и медленно обернулся. В тусклом свете единственной свечи его лицо казалось особенно бледным, глаза лихорадочно блестели. Он обнял меня за пояс и несколько мгновений молча вглядывался мне в лицо, прежде чем поднять руку и осторожным движением развязать ленту, стягивающую мои волосы. — Так вы выглядите моложе, — хрипло прошептал он.— И не таким холодным. Я нервно усмехнулся, прикрывая глаза. Вся моя напускная холодность рассеялась еще в том темном проулке. От разгорающегося внутри желания становилось почти дурно, так, что кружилась голова и не хватало дыхания. Я провел пальцами по его щеке вниз, поглаживая шею, спускаясь к распахнутому воротнику рубашки. — Вы так смотрите на меня, Вольфганг, словно я вот-вот растаю в воздухе, — улыбнулся я. Кажется, никогда прежде я не видел, чтобы Моцарт так робел. Вольфганг зажмурился и прикусил губу, замирая под моим прикосновением. — Я все еще боюсь проснуться, — шепнул он, осторожно перебирая пальцами пряди моих волос. — Но даже если это сон, я хочу взять от него все… С этими словами он подался вперед, накрывая мои губы своими. Я ответил на поцелуй, медленно, наслаждаясь каждым мгновением, каждым прикосновением языка и каждым неровным вздохом. Мои пальцы скользили по его лицу, шее, груди, сминали ткань камзола, ставшего невыносимо лишним. Хотелось прикасаться к нему, целовать его горячую кожу, каждый дюйм… Я оторвался от его губ, едва переводя дыхание, и обхватил ладонями его лицо. Голубые глаза казались темнее обыкновенного, не ласковая лагуна — море в шторм. Я коснулся губами выступившей на виске венки, уголка рта, кончика носа, лба, подбородка и снова приник к губам нетерпеливым, требовательным поцелуем. Вольфганг тихо, едва слышно, застонал, обнимая меня, вжимаясь всем телом, так что я явственно ощутил его желание. — Антонио, — задыхаясь, прошептал он. — Антонио… я вас… Вольфганг замер, глядя мне в лицо широко распахнутыми глазами. Я смотрел в его дрожащие, расширенные зрачки, и не находил ни сил, ни слов, чтобы ответить, лишь на мгновение прикрыл глаза, надеясь, что он поймет. Должен понять. «Я вас тоже». Вольфганг улыбнулся открытой, смелой улыбкой. В его пьяных, шальных глазах заплясали черти. Он погладил меня по щеке, немного отстранился, торопливым движением избавляя меня от удушающего жабо, и приняться покрывать поцелуями шею. Я закрыл глаза, зарываясь пальцами в волосы Моцарта. Тонкие руки проворно расправились с застежками жилета, скользнули по груди. Короткий укус у самого основания шеи и тут же легкое, почти дразнящее прикосновение языка — и я не сдержал низкий хриплый стон. — Амадео! .. Я сжал его плечи, отстраняясь, глядя в глаза, и в следующее мгновение вновь приник к его губам. Не разрывая поцелуя, я стянул с него камзол и обнял, поглаживая спину, даже сквозь тонкую ткань рубашки ощущая жар его кожи. Вольфганг вжался в меня сильнее, заставляя сдавленно застонать. Не разрывая поцелуя, он сделал пару шагов вперед, вынуждая меня отступить. Тонкие ладони легли на грудь, короткий укус — и он отстранился, мягко, но сильно толкая меня назад. Я на мгновение задохнулся, но падение было кратким. Кровать подо мной скрипнула. Я поднял голову и встретился взглядом с Вольфгангом. Он улыбнулся, медленно, провоцирующе, совершенно бесстыдно, и на это было просто невозможно смотреть. Я прикрыл глаза, облизывая пересохшие, искусанные губы. Вольфганг стащил рубашку через голову и отбросил ее на пол, чтобы затем опереться коленом о постель. — Я хочу… чтобы вы запомнили эту ночь навсегда, — прошептал он, усаживаясь на меня верхом. И от самой этой позы, от вожделения в его взгляде, от бледной, почти мерцающей кожи, не скрытой рубашками и так любимыми им цветастыми камзолами, наконец, от того, как он прижимался к моей возбужденной плоти, у меня на миг потемнело в глазах. — Даже если завтра все будет по-прежнему. Даже если завтра небо грохнется на землю и все полетит в тартарары… — его голос стал совсем низким, почти бархатным. Вольфганг взглянул на меня из-под ресниц и коснулся застежки кюлот. Я с трудом сглотнул и хрипло произнес: — Я в любом случае не смогу ее забыть. Мне не хотелось, чтобы он торопился. Я слишком долго этого ждал и собирался насладиться каждым мгновением. Я сел, перехватывая руку Моцарта и целуя ладонь, запястье, венку на сгибе локтя и, наконец, губы. Его кожа была обжигающе горячей, я скользил по ней ладонями, пытаясь впитать это ощущение, касаясь худых лопаток, проводя пальцами вдоль позвоночника вниз, к пояснице, заставляя его выгибаться и постанывать мне в рот, но этого было чудовищно мало. Не отрываясь от губ Вольфганга, я стянул с себя камзол вместе с жилетом, не глядя, отбрасывая его куда-то в сторону, и взялся за пуговицы рубашки. — Позвольте мне, — прошептал он мне в губы, накрывая мои пальцы своими. Я покорно уступил, и Вольфганг ловко стянул с меня рубашку, отбросив ее в сторону. Кончики его пальцев коснулись моей груди и от этого простого прикосновения по спине пробежали мурашки. Он заворожено следил, за тем, как его руки скользят по моей обнаженной коже, и я замер, не в силах отвести взгляд от его подрагивающих ресниц и закушенной губы. Я сглотнул, и Вольфганг словно отмер, встречаясь со мной взглядом. Уголки его рта дрогнули и он снова толкнул меня на постель, опускаясь сверху, прижимаясь ко мне всем телом и осыпая страстными, беспорядочными поцелуями. По тому, как судорожно он дышал, как вжимался в меня бедрами, я чувствовал его разгорающееся желание, и от этого мое собственное возбуждение становилось все невыносимее, я уже не мог сдержать стонов. Его укусы все реже чередовались с поцелуями, становясь довольно агрессивными. В какой-то момент Вольфганг вдруг замер, испуганно коснувшись языком особенно чувствительного укуса, и распрямился. — Простите, — прошептал он, задыхаясь, — я увлекся… Вместо ответа я рвано выдохнул, поглаживая Моцарта по вспыхнувшей щеке. Его смущение завораживало меня и влекло не меньше, чем страстные поцелуи и болезненные укусы, от которых горела кожа. Я скользнул ладонью по его шее и привлек к себе, целуя. — Не просите прощения, — прошептал я, скользя ладонями по его спине, вверх — к затылку, и вниз, проводя пальцами по коже под кюлотами, ощущая, как он выгибается в моих руках. — Или вы и в самом деле сожалеете об этом? Я с улыбкой взглянул в его глаза. — Нет, — шепнул Вольфганг, прижимаясь щекой к моей груди и на мгновение закрывая глаза. — Просто не хочу причинить вам боль, не имеющую отношение к удовольствию… — Даже пожелай вы этого, у вас бы не получилось, — я провел пальцами по его волосам, и он приподнял голову, заглядывая мне в глаза. — Любое ваше прикосновение… Я задохнулся, не сумев продолжить фразу, вместо этого вновь целуя Вольфганга в губы. Он подался мне навстречу и я обвил его руками, переворачиваясь и подминая его под себя. Вольфганг замер, но тут же улыбнулся так провокационно, что горячая пульсирующая тяжесть внизу живота стала нестерпимой. Покрывая поцелуями его шею и едва сдерживаясь от укусов, я скользнул рукой по груди, вниз, к впалому животу, на короткое мгновение инстинктивно напрягшемуся от моего прикосновения, и провел рукой по ткани кюлот, ощущая его возбуждение. Вольфганг выгнулся и хрипло застонал, глядя на меня из-под ресниц затуманенным взглядом. Он попытался подняться, но я не позволил ему этого сделать, мягким, но сильным, движением заставляя откинуться на постель. Он подчинился, прикусывая губу, но продолжая похабно улыбаться. И откуда в этом хрупком гениальном существе такая развратность? Я снова коснулся губами его чуть солоноватой кожи. Пальцы скользнули по кромке кюлот, пробираясь чуть ниже, и тут же снова легли на темную ткань. Вольфганг коротко, почти возмущенно, выдохнул, и я улыбнулся, прижимаясь лбом к его животу. Его хотелось дразнить, зацеловывать, по дюйму гладить его бледную кожу, наслаждаясь каждым моментом, не позволяя спешить. И в то же время отчаянный жар, волнами распространяющийся по телу, требовал немедленно сорвать с него остатки одежды, покрывать жестокими поцелуями бледную кожу, оставляя на ней следы своей страсти, овладеть им… Я выдохнул, нарочито медленно ведя рукой по его бедру от колена вверх, к паху, вновь поглаживая его сквозь одежду, заставляя выгибаться под моей ладонью. — Антонио… пожалуйста… Я медленно стянул с него кюлоты и чулки, на мгновение прижимаясь губами к тонкой щиколотке, и тут же скользя ладонями выше, по горячей коже бедер, покрывая ее легкими, едва ощутимыми поцелуями. — Что вы со мной делаете! .. — низкий, хриплый шепот, почти рычание. Вольфганг порывисто приподнялся, запуская пальцы мне в волосы, заставляя податься навстречу, и жадно, агрессивно, целуя. — Вы просто… издеваетесь… надо мной — выдохнул он, опрокидывая меня на постель и нависая сверху. Теперь его возбужденная плоть касалась моего живота и я провел по ней кончиками пальцев. Вольфганг застонал, падая мне на грудь. Через мгновение он поднял на меня пылающее лицо, и я улыбнулся, выгибая бровь. Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза, затем его губы изогнулись в шальной, бесстыдной улыбке. Его ладонь скользнула по моей груди, вниз, пробираясь под ткань кюлот, и медленно поглаживая возбужденную плоть. Я не сдержал хриплый стон, выгибаясь под его руками. Вольфганг склонился к моему лицу, вглядываясь в глаза. Он прошептал что-то — я видел, как двигаются его губы, но я не смог разобрать ни слова — и сжал руку, ловя губами мой судорожный стон… Я открыл глаза и с трудом выдохнул, все еще ощущая горячие ладони на своей коже и пульсирующий жар от проникновения. Сердце бешено колотилось так, что стук крови заглушал мысли, а тело медленно наполняла приятная истома, приходящая на смену возбуждению. Я несколько раз моргнул, пытаясь понять, где я и что происходит, но сознание не желало проясняться. Комнату заливал солнечный свет, где-то в квартире надрывно верещал мобильный. Утро. Нет, скорее день. Я снова моргнул и привстал. Телефон смолк и в квартире воцарилась тишина. Я тряхнул головой. «Ну же, давай, Антонио, приходи в себя!» Я сел и потер лицо ладонями. Мне казалось, я все еще там, в комнате дешевого трактира, ласкаю человека, который несколько лет занимал все мои мысли. По спине пробежали мурашки, и я почувствовал, что улыбаюсь, глядя в пространство перед собой. Хотелось немедленно вновь обнять его, целовать его губы… — Вольфганг, — прикрывая глаза, произнес я, словно пробуя имя на вкус. В гостиной снова раздалась телефонная трель. Я вздрогнул и замер, глядя в пространство перед собой. Сердце ухнуло куда-то вниз, на лбу выступил холодный пот. «Нет. Нет, блядь, нет. Нет-нет-нет…» Меня начала бить дрожь. Я медленно выдохнул, ощущая, как к горлу подкатывает комок. «Спокойно, Хью. Все в порядке». Какой там порядок! Я рухнул обратно на постель, хватаясь за голову. Сознание Сальери так тесно переплелось с моим собственным, что я не знал, где кончается моя мысль и начинается его, где — его чувства, а где — мои собственные. Мне казалось, что на несколько минут Хьюго Олдридж исчез вовсе и… никогда в жизни мне еще не было так страшно. Что если однажды утром я просто не проснусь, исчезну, а мое место займет проклятый Сальери? Дыхания не хватало, воздух стал сухим и колючим, и мне никак не удавалось набрать его полной грудью, легкие горели, словно я пробежал несколько километров. Звук телефона доносился словно сквозь толщу воды, зрение медленно сужалось, мне казалось, я падаю в липкий холодный мрак. Меня охватила паника. Я попытался подняться, но тело стало тяжелым, руки не слушались, и все, что я мог — бессильно комкать простыни, пытаясь удержать уплывающее сознание. Если я сейчас отключусь… Я даже не мог позвать на помощь. Рядом не было никого, только в соседней комнате продолжал надрываться мобильный. Или у меня просто звенит в ушах? «Я с тобой…» — встревожено прошептал голос Габриэля. — «Это только сон…» Он крепко держал мою руку, прижимаясь ко мне, и тепло его тела отгоняло жуткие видения и чужое отчаяние. Когда это было? Я не помнил. Но на мгновение мне показалось, что Гэйб прямо сейчас успокаивающе касается моей ладони. И хотя я знал, что этого быть не может, что я здесь один, паника начала отступать… Зрение прояснилось, звон в ушах стих, комната остановила свое вращение. Я с трудом оторвал ладони от постели и потер влажное от пота лицо. Еще некоторое время я просто лежал, глядя в потолок и приходя в себя. Я никогда в жизни не терял сознание. И, думаю, не стоило и начинать. Но, по крайней мере, теперь оно, сознание, принадлежало мне одному. Сон рассеялся, как и навеянные им чувства… Сон. Я ощутил, как к лицу приливает кровь. Перед глазами теснились образы, один откровеннее другого, и если бы я был лишь наблюдателем… «Просто не думай ни о чем, окей? Это… только сон. Даже не твой. Всего лишь… пикантные подробности личной жизни одного итальянца». Легко сказать, не думай! Я тряхнул головой. Во рту пересохло, по телу распространялась горячая дрожь. Ощущение чужих рук на коже было таким явственным, что по спине пробежали мурашки, и я передернул плечами, пытаясь избавиться от этого чувства. Мне немедленно нужно в душ. Я попытался встать и замер, замечая то, что прежде как-то ускользнуло от моего внимания. Простынь была влажной и липкой от спермы. Блядь. Я закрыл лицо руками и нервно рассмеялся. Такого со мной, кажется, со средней школы не случалось… *** Я уже несколько часов бесцельно бродил по городу, потроша сигаретную пачку и изучая асфальт под ногами, когда вдруг обнаружил себя у дверей «Jagged sun». Голова гудела от мыслей, которые роились в сознании и ровным счетом никуда не вели. И от безнадежности попыток разобраться в происходящем — со всеми этими снами, со мной, с Гэйбом и между нами — хотелось выть. Или забыться, наконец, хоть на несколько часов. То есть попросту снова сбежать. Поэтому я толкнул дверь и вошел, окунаясь в грохот музыки, гвалт голосов и тяжелый запах алкоголя и табачного дыма. — Хью? — подведенные глаза Мэй расширились от удивления. — Не ожидала тебя тут увидеть. Ты к Майку? Его сейчас нет… — Нет, — я пожал плечами. — Я и сам не планировал… решение было принято ногами. Мэй усмехнулась и внимательно на меня посмотрела: — Выглядишь… несчастным. Все в порядке? Ты так неожиданно исчез утром… Я снова ощутил укол вины и неопределенно пожал плечами: — Более или менее. Мэй, сообразительная девушка, не стала донимать меня вопросами и кивнула в сторону бара: — Устраивайся. С душевными ранами — это к Ллойду. Он хороший парень, хотя немного… — она сделала неопределенное движение рукой, — странный. И знаешь… что бы там у тебя ни произошло… напейся как следует и забей, ок? Я кивнул и она подмигнула: — Тогда вперед. У бара было в меру тесно. Ллойд — достойное имя для местного божка, хотя я и остерегся бы заказывать у него сухой мартини — все с тем же потусторонним видом разливал напитки и негромко переговаривался с клиентами. Я поймал его оценивающий взгляд, после чего Ллойд без каких-либо вопросов кивнул, смешал джин-физ и отточенным движением отправил мне стакан. Оставив влажную дорожку на барной стойке, бокал сам лег в руку. Я пригубил напиток, окончательно уверившись в мистической природе местного бармена. В клубе было шумно и людно. Под электронные биты на танцполе извивались разгоряченные алкоголем тела, по большей части женские. Мелькали длинные волосы, тонкие руки, тесно обтянутые маечками груди и короткие, мало что скрывающие, юбки. Я искоса наблюдал за этим праздником жизни. Пронзительные звуки надежно парализовали мозг, исключая всякую возможность мысли, и это было то, что нужно. Я опустошил бокал и подумал, что напиться — это и в самом деле хорошая идея. Почему бы, черт возьми, и нет? — Ллойд, два джина! Бармен, не оглядываясь, кивнул. Я опрокинул в себя первый шот, опаляя горло. Можжевельник напомнил прикосновение горячих губ и сбивчивое дыхание. Изгоняя непрошеное воспоминание, я осушил второй бокал и прикурил. К черту джин. В голове зашумело. Звуки стали мягче и словно бы глуше. Я бросил еще один взгляд на танцпол и засмотрелся на темноволосую девушку в просторной рубашке, извивающуюся так, что танцующий рядом парень, кажется, забывал дышать. — Она ничего, да? — Мэй хитро улыбнулась, опираясь на стойку рядом со мной. Я пожал плечами. — Ну да, немного угловатая, но как двигается. Не смотри на меня так, — рассмеялась Мэй. — Я вообще просто мимо пробегала, — она указала пальцем в сторону кухни. — Но, если что… я шепну охране, что ты свой, — Мэй подмигнула и тут же умчалась. Я только фыркнул и отвернулся от танцпола. Снова прикурил, остановившимся взглядом глядя в пространство или куда-то вне его. — Что ты здесь делаешь с таким видом? — я вздрогнул и обернулся. Ну и голос у Ллойда. Пожалуй, такой и в самом деле мог бы быть у истукана с острова Пасхи. Он поставил передо мной бокал и я молча его осушил. Виски. Нужно спросить у Мэй, какие жертвы предпочитает этот божок. — Пытаюсь разобраться в себе, — ответил я после паузы, убедившись, что бармен не торопится уходить. Ллойд налил кому-то вермут и снова повернулся ко мне. — Зачем? И в самом деле. Я хмыкнул, затягиваясь: — Чтобы знать, что делать дальше. Бармен поставил передо мной еще один шот виски: — Зря теряешь время. Ты все равно сделаешь то, что хочешь и никогда-то, что тебе чуждо. Пока мысль пробиралась сквозь дым и алкоголь до моего мыслительного центра, Ллойд ушел в дальний конец бара и заговорил с нервной, ярко накрашенной женщиной. «…И никогда-то, что тебе чуждо». Мысль, конечно, глубокая, я даже готов с ней согласиться, но… если бы я только мог быть уверен, что мои действия и, что еще страшнее, мои мысли и чувства, были и в самом деле моими, а не преследующего меня призрака. Или кем он там был? А, Сальери? Кто вы теперь? И что вам, черт вас дери, от меня нужно?! — Я тебя знаю, — девушка, недавно извивавшаяся на танцполе, подошла к бару и уселась на соседний стул. Грудь ее тяжело вздымалась, по шее стекала капелька пота. Одаряя меня томным взглядом, она отбросила на спину волосы. Тонкие руки обхватывало несколько крупных браслетов. — Ты вокалист Iced Mind. — Верно, — я улыбнулся, извлекая из пачки новую сигарету. — У тебя волшебный голос, — она наклонилась очень близко. Я втянул в себя острый запах парфюма, разгоряченного тела и алкоголя, ощущая, как в груди зарождается приятный жар, но ответил сдержанно. — Спасибо. Ее колено, обтянутое тонкими джинсами, прижималось к моему бедру, и я почувствовал желание провести по нему рукой вверх и… Я поднял глаза и встретился с ней взглядом. Девушка игриво изогнула бровь и прикусила губу.  — Угостишь меня коктейлем? — Ллойд! .. — бармен, не оборачиваясь, кивнул и через несколько мгновений поставил перед девушкой высокий бокал. Она сделала из него несколько глотков и снова мне улыбнулась: — Я видела, как ты на меня смотрел… — ее рука вновь взлетела к волосам. Браслеты соскользнули вниз, открывая бледную кожу запястья и небольшой рисунок на нем. Дыхание на мгновение сбилось. — Как? — хрипло спросил я, делая глоток виски. Она облизала губку, затем, не спуская с меня взгляда, положила в ротик вишенку с коктейля и на несколько секунд прикрыла глаза. Затем снова наклонилась ближе, так что ее ножка скользнула по внутренней стороне моего бедра. — Знаешь, я просто очарованна тем, как ты поешь. Я бы хотела отблагодарить тебя… — она поднесла пальцы к губам и через мгновение бросила в мой бокал завязанный узелком черенок от вишни. — Хочешь, я станцую только для тебя? .. Когда мы проходили в гримерку, охранник, стоявший у двери в служебные помещения, лишь молча кивнул. Девушка, чьего имени я так и не узнал, обвила меня руками еще в коридоре, целуя куда-то в шею. Ее волосы остро пахли самбукой и немного потом. Она живо избавила меня от толстовки, забралась под рубашку и вскоре уже отбросила ее куда-то в сторону, но стоило мне прикоснуться к пуговицам ее блузки, как она отпрянула. Движение показалось мне нервным, но она тут же взглянула на меня из-под ресниц с очаровательно бесстыдной улыбкой: — Не торопись, я обещала тебе танец… Негромкая минорная мелодия с ее мобильного мало подходила для стриптиза, но девушка задвигалась, покачивая бедрами. Волосы упали ей на лицо, она запустила в них пальцы, и резким движением отбросила назад темные пряди. Тонкие пальчики взялись за пуговицы рубашки. В полумраке бледная кожа казалась почти мерцающей. Девушка извивалась, поглаживала себя, наконец, рубашка соскользнула к ее ногам, обнажив острые ключицы и маленькую, почти плоскую грудь с темными сосками. Девушка нервно вздохнула, и мне показалось, на мгновение едва не поддалась порыву обнять себя руками, но в тут же нарочито нахально улыбнулась. Девушка была симпатичной, хотя и излишне худой: с острыми плечами, узкими мальчишескими бедрами, над грудью темнели бугорки ребер. В комнате было прохладно и ее соски тут же отвердели. Она вновь отбросила назад волосы и на запястье мелькнула татуировка, которую я приметил еще у бара. И неожиданно ощутил головокружительное желание. Худая мальчишеская фигура, хрупкие ладони с длинными пальцами, бледная кожа, рисунок на запястье… На мгновение в полумраке гримерки, рассеиваемом только тусклой лампочкой у зеркала, я почти увидел Габриэля, изгибающегося, медленно скользящего ладонями по шее, груди, впалому животу вниз, к пряжке ремня и запускающего под него пальцы. Я моргнул, судорожно вцепляясь в подлокотники кресла. Иллюзия рассеялась так же внезапно, как и появилась. Я бессильно откинулся на спинку, переводя дыхание. Хмель слетел, словно его и не было. Девчонка продолжала танцевать, но теперь я ясно видел, что это нравится ей не больше, чем мне. Она едва скрывала нервную дрожь, огромные испуганные глаза влажно блестели, словно она вот-вот расплачется. И как я не заметил этого раньше? Вот дуреха. А какая смелая была в зале… Ее счастье, что мысли мои сейчас заняты… черте чем они заняты. Меня снова обдало жаром, и я не знал, что было сильнее: смущение или возбуждение, не имевшее к этой девице, к сожалению, никакого отношения. Она прикоснулась к ремню своих джинсов, но я не дал ей его расстегнуть, притянув к себе и уткнувшись лбом в худые ключицы. Ее сердце стучало так громко и лихорадочно, словно я держав в руках перепуганную птицу.  — Тебе не нравится? — голос ее тоже дрожал и она тихонько выдохнула, пытаясь это скрыть. Вместо ответа я взял с кресла свою рубашку и набросил ей на плечи, чуть отстраняясь.  — Ты мне очень нравишься. Но не нужно делать того, чего сама не хочешь, — она ведь не виновата, что молоденькая и глупая. Какую только дурость не сделаешь, чтобы доказать что-то себе или другим. Девушка прикусила губку и нервно запахнулась, моя рубашка была ей велика и она куталась в нее, как ребенок.  — Я… ты меня прогоняешь, да? — она едва не плакала. — Нет, но…  — Чем я хуже других? — голос звенел от обиды. Только истерики мне не хватало. Самому хоть плачь.  — Каких других?  — Которые… которых… — С которыми я якобы сплю после концертов? — Майло как-то приносил мне слухи об этом и мы тогда здорово посмеялись. Но, кажется, кто-то в это верит. — Нет никаких других.  — Но ведь…, но ведь она говорила… — И ты можешь говорить. Расскажешь подружке, какой я страстный любовник — увидишь, как она умрет от зависти, — нервно улыбнулся я и поежился, в комнате было прохладно. Толстовка обнаружилась на полу, я встряхнул ее от пыли и набросил на плечи. Девчонка сидела в кресле, продолжая кутаться в мою рубашку, другой рукой комкая свою и явно смущаясь снова при мне обнажаться. — Можешь не переодеваться. Рубашка твоя, если пообещаешь больше так не делать. — Как не делать? — она вскинула на меня глаза. Слез в них больше не было, только растерянность. — Не пытаться переспать с мужчинами, если сама этого не хочешь, кто бы там что ни говорил. Окей? Несколько секунд она смотрела на меня, затем кивнула, усмехаясь. — Окей. У выхода в зал, она остановилась и обернулась ко мне: — А ты… лучше, чем о тебе говорят. Я фыркнул: — Ну спасибо за сомнительный комплимент. Она улыбнулась. Дерзко, почти так же, как тогда, у бара. — Пожалуйста, — и прильнула ко мне, целуя в уголок губ: — Пусть все видят, что у нас что-то было, — прошептала она со смешком. Я обнял ее в ответ и спросил, отстраняясь: — Что за татуировка у тебя на руке? — Это? — она растерянно отодвинула браслет и показала мне какой-то затейливый иероглиф. — «Судьба» по-китайски. А что? — Ничего, — я оглянулся на барную стойку. Мэй щебетала о чем-то с Ллойдом. Словно почувствовав мой взгляд, она обернулась и заговорщически мне подмигнула. Нужно позвонить Майло, чтобы забрал меня где-нибудь через час. Потому что мне нужно как следует напиться. Срочно. *** Я проснулся от бьющего в глаза солнечного света и с трудом сдержал болезненный стон. В голове траурно звонил большой тяжелый колокол, гулко ударяясь о стенки черепа. Я прикрыл рукой глаза и это всё, на что у меня хватило сил. Мир вокруг все еще немного раскачивался. Во рту был такой вкус, словно… даже подходящего описания не подберу. — Выпей, — к моей руке прижался приятно прохладный стакан и я тут же в него вцепился. — Спасибо, — брр, ну и голос у меня. Я приоткрыл глаза и увидел склонившуюся ко мне Линду. Несколько секунд я вглядывался в ее лицо, пытаясь переработать поступающую в мозг информацию, но безуспешно. Я моргнул, но Линда, загорелая, с мокрыми волосами, в футболке Майло и каких-то чудовищных джинсовых бриджах, никуда не делась. — Открой ротик, — фыркнула она, присаживаясь перед диваном, на котором я изволил проснуться. Диван, что характерно, принадлежал Майло и находился, несомненно, в его квартире, хоть и непривычно чистой. Я подчинился и Линда тут же запихнула мне в рот таблетку. — Давай, запивай и двигай в душ, — она встала и похлопала меня по плечу. — От тебя табаком несет, как… ну и не только, — Линда снова фыркнула. Будь я чуть менее удивлен, я бы обязательно смутился. Но на тот момент я лишь осушил стакан воды и безропотно направился в ванную. — Тряпки свои брось в стиралку, я там тебе оставила переодеться! .. — крикнула Линда мне вслед. — Рассказывай, — Линда поставила передо мной кружку зеленого чая и уселась напротив. Я помолчал, разглядывая чаинки на дне и пытаясь вспомнить, как оказался у Майло. Воспоминания обрывались на третьем шоте виски. Или это бы четвертый? Линда терпеливо ждала ответа. Помимо массы достоинств, начиная с невероятного таланта превращать своего мужа из Бисти в человека и заканчивая острым умом и не менее острым языком, у нее был один существенный недостаток: неудержимое любопытство. Если она решила что-то узнать, то остановить ее было невозможно. Это здорово помогало ей в исследовательской деятельности, но делало невыносимым длительное общение. Когда Линда хотела получить от тебя информацию, единственный путь — сдаться самому, не дожидаясь пыток, или покинуть страну. Я начал спешно прикидывать, как побыстрее удрать, и попытался сменить тему: — Ты когда прилетела? Линда фыркнула и встала: — Ночью. Миниатюру «Майло волочет вусмерть пьяного Хьюго» я не застала. Ты есть хочешь? — Прости, — даже не помню, когда мне последний раз было так стыдно. — От меня… не было лишних проблем? — Спал, как младенец, — улыбнулась Линда, скрываясь в холодильнике. — Если и блевал, то где-то в другом месте. Слушай, могу сделать яичницу… Или просто тосты? Я потер лицо руками. — Спасибо, Ли, не нужно… — Да брось, — она обернулась и бросила на меня строй взгляд. — И не вздумай мне тут раскисать. Сколько раз ты Майло домой притаскивал — у нас с тобой пальцев не хватит сосчитать! Как насчет французских тостов? .. — Линда извлекла из холодильника коробку яиц и включила плиту. — Спасибо, — я пил чай, пытаясь восстановить в памяти вчерашний вечер, но не добился никаких успехов. — Так что у тебя случилось? — Линда поставила передо мной тарелку тостов и уселась с ногами на стул напротив. Мда, а я почти расслабился. Я пожал плечами. Только сейчас я ощутил, что смертельно хочу есть. — А где Майло? — предпринял я еще одну попытку к спасению. — В студии, скоро уже должен вернуться, — она достала кисет с табаком и теперь неторопливо сворачивала сигаретку. — Не пытайся перевести тему. Я тебя знаю четыре года. Это Майло надирается до бессознательного состояния, когда ему становится скучно, а не ты… кстати, рубашку-то куда дел? — с любопытством спросила она, прикуривая. Я снова смутился и страшно заинтересовался золотистыми тостами. — Фанатка раздела. Линда фыркнула, выдохнув струйку ароматного дыма. Под ее молчаливым взглядом я расправился с тостами, сполоснул тарелку, налил себе еще чаю и вернулся на место. Линда протянула мне аккуратно свернутую сигаретку: — Хью, я знаю, какой ты молчун. Но не обязательно все время всё таскать в себе. Я кивнул, прикуривая. Табак был крепкий, ароматный и я с наслаждением затянулся. — Вот ты киваешь, а вид у тебя… Я точно ничем не могу помочь? Помочь? Я даже не мог толком сформулировать, что меня беспокоит. Но от одного воспоминания о том, что произошло в этой кухне двумя днями ранее, меня начинало потряхивать. Прежде, чем я нашелся с ответом, в кухню вошел Майло: — Привет, алкоголик! Мэй мне все про тебя рассказала! .. — он подошел к Линде и обнял, утыкаясь носом ей в макушку. Она сразу расцвела, прижимаясь виском в его плечу. — Что рассказала? — не понял я. — Что ты решил утолить свою тоску алкоголем и не в меру раскованными девушками, — осклабился Майло, вынимая у Линды из пальцев сигарету и затягиваясь. — Я не думал, что ты еще переживаешь из-за Бэт, — добавил он, бросая на меня тяжелый взгляд. Из-за Бэт? .. Я даже не сразу понял, о чем он говорит, но на всякий случай неопределенно кивнул. — Бетти? Это та загадочная девушка, с которой ты начал встречаться месяца три назад? — Линда подняла голову, пытаясь заглянуть Майло в лицо, и снова перевела взгляд на меня. — А что случилось? Холт продолжал сверлить меня взглядом, словно пытаясь транслировать мне в мозг какую-то мысль, и медленно кивнул. Я растерялся, но произнес: — Она оказалась замужней дамой. Кажется, Майло решил спасти меня от расспросов Линды, хотя я и не представлял, почему. Видимо, у него была какая-то своя версия того, что со мной происходит, и таким образом он пытался… сохранить мою тайну? — Оу, — Линда поджала губы и сочувственно погладила меня по руке. — И что теперь? .. — Расстались, — ответил за меня Майло, отводя взгляд, и с несвойственной ему мягкой улыбкой поцеловал жену в макушку. — Ох, Хью, мне так жаль… Я вышел на лестничную площадку и закурил. Дверь снова открылась и из квартиры вывалился Майло, на ходу набрасывая куртку. — …куплю! Я скоро вернусь! — крикнул он, прежде чем закрыть дверь. Я бросил на него вопросительный взгляд и протянул Майло пачку. Он вытащил сигарету и тоже прикурил. — Пошли, — он хлопнул меня по плечу, и мне ничего не осталось, кроме как подчиниться. — Тебя завтра снова в городе не будет, или можем провести репетицию? Роб вчера говорил, что у него какие-то дела во вторник… Я задумался, пытаясь понять, почему Майло решил, что я собираюсь куда-то из города. — Нет, я… — слова застряли в горле. Понедельник. Четвертое число. День смерти отца. Как я мог забыть? Я сглотнул и произнес: — Нет, прости, завтра никак. Холт кивнул: — В принципе, можем во вторник порепетировать без Пташки, не велика потеря. Как считаешь? Я рассеянно согласился, думая о предстоящей поездке. Некоторое время мы молчали. Холт шел рядом, вдумчиво курил и бросал на меня косые взгляды и это уже начало раздражать. Майло был не из тех, кто долго подбирает слова, прежде чем что-то ляпнуть, поэтому эта напряженная тишина здорово выводила меня из себя. Наконец, отчаявшись дождаться, когда он начнет разговор, я произнес: — Слушай, по поводу вещей… — Отдашь как-нибудь потом, — отмахнулся Майло. — Свои можешь забрать хоть завтра. Я кивнул и вдруг вспомнил: — Я у тебя в субботу еще куртку оставил… Холт бросил на меня внимательный взгляд и произнес с нажимом: — Ее Гэйб забрал. Сказал, сам передаст тебе в понедельник. — О, — только и мог произнести я. Мы снова замолчали. — Слушай! — наконец выдохнул Майло и я напрягся. Слишком уж серьезный тон для Бисти. — Ты знаешь, я никогда не лезу в твои дела. Да и вообще, читать людям морали — это не моё, — он криво ухмыльнулся и тут же снова посерьезнел. — Но… короче, что у вас такое с Гэйбом? Я едва не подавился сигаретой. Мы остановились друг напротив друга. Майло сверлил меня внимательным взглядом, ожидая ответа, и я вконец растерялся. — В каком смысле? Холт потер пятерней коротко стриженный затылок. — Ты меня знаешь — я всегда на твоей стороне, и если понадобится спрятать труп… ну, или его организовать — только свистни. Но, Хью, ты все же постарайся не вести себя как мудак, окей? Я ошарашенно кивнул и Майло фыркнул: — Ну и вид у тебя. Слушай, уже за одно это выражение лица я должен сказать Принцессе «спасибо», — он закурил вторую сигарету и протянул мне пачку обратно. — Хью, я, конечно, произвожу впечатление идиота, но не настолько тупой, чтобы не суметь сложить два и два. — Поясни, — выдавил я, тоже прикуривая. Пальцы ощутимо дрожали. Вот же черт! Майло криво усмехнулся, глядя на меня таким проницательным взглядом, что я невольно напрягся. Хотя за секунду до этого мне казалось, что я и так напряжен — дальше некуда. — Пожалуйста. В пятницу вы с Гэйбом зависали вдвоем в кухне, — я ощутил, что стремительно краснею. Майло снова фыркнул. — На следующий день ты смотался так стремительно, что даже куртку забыл, а Гэйб ходил с мрачным видом и засосами на шее. Я закрыл глаза и сдавленно выругался. Холт похлопал меня по плечу: — Дружище, ты разбил мне сердце. Ты так правдоподобно притворялся натуралом, что я даже поверил. — Майло, иди к черту. Повисла короткая пауза. Я потер лицо руками и зарылся пальцами в волосы. — Холт? — М? — он раздавил окурок ботинком и вопросительно на меня взглянул. — Гэйб был… очень расстроен? Майло пожал плечами: — Ну, не настолько, чтобы заливать слезами корсет своей подружки, но и веселым он не выглядел. Так что у вас с ним такое? «Что у нас с ним такое?», — я выдохнул вверх сигаретный дым, вспоминая устремленный на меня взгляд, наши разговоры, случайные и не очень прикосновения… Его хотелось обнимать, зарываться пальцами в волосы и вдыхать их запах, хотелось слушать его голос, смотреть, как он улыбается… и — кого я пытаюсь обмануть? — его просто хотелось. От одного воспоминания о нашем поцелуе меня обдало жаром. Я опустил лицо и старательно затоптал окурок. — Я… не знаю. Мы помолчали и продолжили путь до остановки. Когда я уже собирался входить в автобус, Майло ухватил меня за рукав и произнес: — Габриэль, вроде, хороший парень, хоть и Принцесса. Так что, Хью, ты уж не будь мудаком, ладно? Это тебе должно быть за меня стыдно, а не наоборот. Я невольно фыркнул и кивнул. — Всё, давай, вали отсюда, — он пихнул меня в плечо. — И учти, если скажешь Принцессе, что я за него вступался — я буду все отрицать!