"М" значит Моцарт

Габриэль Проснулся я от того, что кто-то с силой тряс меня за плечо. Я что-то невнятно пробурчал в ответ и попытался перевернуться на другой бок, но в кровати почему-то было очень неудобно, а одеяло — очень коротким. И еще не открывая глаз, я почувствовал, что во рту ужасно пересохло.  — Мерлин! — донесся до меня голос Иви. — Мерлин, проснись! Ну что за дурацкая привычка будить меня по утрам? У меня каникулы, в конце концов, только начались! Тем более, мне снился такой прекрасный сон… Стоп! Это был не сон! Я подскочил с такой скоростью, что склонившаяся надо мной Иви, едва успела отшатнуться.  — Мерлин! Ты меня чуть не убил! — воскликнула Иви и тут же зажала себе рот рукой. Она оглянулась по сторонам, но все, кажется, продолжали спокойно спать. Я сел и понял, что все это время проспал на полу. А вместо одеяла на мне была куртка Хьюго. — Пошли, — свистящим шепотом велела подруга, поднимаясь на ноги, и кивнула в сторону кухни. Я покорно последовал за ней, правда, я был более озабочен тем, осталось ли на кухне пиво, чем вопросом, что же ей понадобилось от меня так рано. От сна на жестком полу у меня ныли все мышцы и я на ходу потер поясницу, которая, почему-то, пострадала больше всего. Войдя на кухню, Иви деловито огляделась, плотно прикрыла дверь и включила свет. — Садись! — она ткнула пальцем в высокий барный стул, а сама вынула из посудного шкафчика пару кружек и поставила чай с таким видом, словно каждый день только тем и занималась, что разводила чаепития на кухне Майло. — И рассказывай. — Что рассказывать? — я попытался прикинуться дурачком. С Иви это редко удавалось, но попробовать определенно стоило. Сейчас мне вовсе не хотелось устраивать сеансы психоанализа. А хотелось понять, где Хьюго и почему я оказался укрыт его курткой. — Слушай, я уже больше часа не сплю, — возмутилась Иви, бросая на меня строгий взгляд, словно в этом был виноват лично я. Она разлила по кружкам чай и поставила одну передо мной. — Ровно с того момента, как твой Хьюго скрылся в неизвестном направлении. В одной рубашке, между прочим! — она наградила меня еще одним выразительным взглядом. — Так что давай рассказывай, что у вас случилось? От одного воспоминания об этом у меня начали «гореть» не только щеки, но и уши. Я бросил на подругу взгляд и вздохнул:  — Сначала мы целовались… А потом он передумал. Иви едва не подавилась чаем и уставилась на меня. Повисла небольшая пауза. — Передумал? — переспросила она, вздергивая брови. — Да, — я криво усмехнулся, чтобы скрыть обуревающее меня желание закатить истерику или просто разреветься. — И, судя по всему, ему не понравилось… Иви подперла голову рукой и задумалась. — Так, какие выводы можно сделать из сказанного? — она с крайне сосредоточенным видом отхлебнула чаю. — Вчера ты поцеловал Хьюго, но он не проникся и энтузиазма не проявил. Поэтому ты заперся в ванной, а Хьюго сегодня так спешно ушел, даже куртку тебе свою оставил, — она смерила меня задумчивым взглядом. — Мне кажется, я что-то понимаю неправильно. От ее слов в мою голову полезли очень яркие воспоминания о якобы «не проявленном энтузиазме» Хьюго, и я тут же почувствовал, что сидеть мне становится очень неудобно. — Ох, нет, — покачал головой я и попытался пояснить более внятно. — Не так, точнее не совсем так. Мы целовались. И оба принимали в этом действе непосредственное участие, но потом он вдруг… передумал. Иви фыркнула, глядя на мое пылающее лицо, и принялась ловко переплетать растрепавшуюся за ночь косу. — Может он просто… смутился? — предположила она, не отрываясь от своего занятия. — Что он тебе сказал? Я очень кстати вспомнил о кружке с чаем, которая все еще стояла предо мной и уставился в нее с таким видом, будто на ее дне были заключены ответы на все глобальные вопросы, терзавшие меня со вчерашнего вечера. Такие как: «Я так ужасно целуюсь?!», «Почему гетеросексуал Хьюго едва не трахнул меня прямо на подоконнике, а потом сбежал?» и, наконец «Хью, я тебя безумно люблю, но почему ты повел себя, как мудак?!»  — Ничего определенного, — ответил я, наконец. Иви помолчала, одинокий колокольчик, вплетенный в ее косу, мелодично звякнул, когда она отбросила ее за спину. — И что ты теперь думаешь делать? — спросила она после паузы, во время которой успела достаточно побуравить меня пристальным взглядом и вернуться к своему чаю. — Вариант «напиться и забыться» вчера как-то не помог, поэтому — не знаю, — ответил я, поднимая на нее глаза. — Если честно, я не представляю, что делать, как реагировать на произошедшее и, самое главное, как теперь смотреть Хьюго в глаза? Я откинулся на спинку стула, нервно барабаня пальцами по столу, и бросил короткий взгляд в сторону подоконника, после чего в голову немедленно полезли воспоминания. Я тряхнул ею и спросил: — Если человек, которого ты целуешь, не бьет тебя по морде, а отвечает, это предполагает взаимную симпатию, ведь так? Иви окинула меня внимательным взглядом и фыркнула в кружку. — Мерлин, у тебя вся шея… В общем, я так смотрю, Хьюго вчера был скорее страстен, чем аккуратен, — она закусила губу, сдерживая улыбку, и красноречиво приподняла брови. Я вскочил со стула и метнулся к окну, пытаясь высмотреть в нечетком отражении стеклопакета доказательства ее слов. Отражение ожидаемо расплывалось, являя моему взору соседние многоэтажки. И только тогда я почувствовал, что место под левым ухом ощутимо болит. Я провел по нему пальцами, чувствуя болезненное уплотнение, и улыбнулся мечтательно, совершенно по-идиотски. Иви захихикала, зажимая рот рукой, потом медленно выдохнула и спросила: — Что, он и в самом деле так здорово целуется, как вчера расписывал Майло? Ее явно обуревал хохот, и моей подружке едва удавалось сохранять спокойствие. — Да ладно, не сдерживай себя, — великодушно разрешил я, снова садясь на стул. — Мне приятно, что я все еще могу веселить людей. Моя рука, словно сама собой, снова потянулась к шее, но я одернул себя и схватился за кружку. Мелькнула мысль, что придется просить у Иви шарф, а не то Майло, от внимания которого вряд ли укроется такая сенсация, как засос на моей шее, достанет вопросами. А если он еще и вспомнит, что за вчерашний вечер уединялся я только с Хьюго, то ему не понадобится даже знаменитый дедуктивный метод, чтобы восстановить цепочку событий. Думая обо всем этом, я как-то пропустил вопрос Ив мимо ушей. И когда она повторила его, он застал меня врасплох и я, все еще продолжая улыбаться, ответил: — Как никто другой… Она снова фыркнула и подперла голову рукой, наигранно мечтательно глядя на меня. — Ах, меня теперь просто любопытство разбирает… шучу-шучу, не смотри на меня так! — Иви поспешила отгородиться от меня кружкой и спросила уже серьезно. — Лучше скажи, что ты теперь будешь делать? Кроме как заматываться в шарф по самые уши, конечно, — ее губы изогнулись в хитрой улыбке. — Или ты предпочтешь свитера с высоким воротником? — Да, шарфы и свитера накануне мая особенно актуальны, — засмеялся я и нахмурился. Честно говоря, я не представлял, что мне теперь делать. Заявиться к Хьюго домой, наброситься с поцелуями, как его Бетти, и проверить, как он будет реагировать? Написать поэму о любви на двадцать листов и подбросить под дверь? Залезть в окно с букетом в зубах? Последняя мысль особенно меня насмешила.  — Не знаю, — я мотнул головой, едва сдерживая смех и отгоняя навязчивую картину, в которой я поскальзываюсь на подоконнике и сваливаюсь вниз. — А что бы ты сделала на моем месте? Иви задумалась, разглядывая чаинки в своей кружке, потом пожала плечами:  — Я бы на него наехала. И потребовала объяснений. Но это я… Скрипнула дверь. Иви выглянула из-за моего плеча и едва уловимо улыбнулась. На ее щеках проступил легкий румянец. — Привет, — кивнула она кому-то за моей спиной. — Доброе утро, — отозвалась Рыба. — Извините, если помешала. Я, не оборачиваясь, поспешно попытался прикрыть шею воротником рубашки. Рыба — это не Майло, конечно, и, учитывая, как она целовала вчера мою подругу, мой засос на шее может заинтересовать ее в самую последнюю очередь, но как-то не хотелось, чтобы наши с Хью отношения, какими бы они не оказались в итоге, стали предметом обсуждения общественности. Так сказать. — Доброе утро, — кивнул я. — Нет, ты вовсе не помешала! Рыба прошла в кухню, потрогала ладонью чайник, достала еще одну кружку и налила в нее кипятка. Потом довольно бесцеремонно покопалась в шкафчике, нашла банку растворимого кофе. Все это время в комнате висела тишина, с каждой минутой становящаяся все более напряженной. Иви следила за Рыбой взглядом и явно думала о чем-то своем. Наконец, Рыба закончила свои перемещения по кухне, уселась на стул возле Иви, одарив ее теплой улыбкой, и обернулась ко мне. — Можешь не мучиться, вот здесь еще отметинка, — она ткнула себя пальцем в шею с противоположной стороны и сделала глоток кофе. — Значит, он просто ушел, да? Я вытаращился на нее и только и смог, что беззвучно раскрыть рот и закрыть его обратно. Иви фыркнула в кружку, расплескивая чай вокруг себя. — Тебя назвали Рыбой, потому что ты лишаешь дара речи всех окружающих своими вопросами? — выговорил я, когда снова обрел вышеупомянутый дар. — Или это только мне настолько повезло? Рыба заулыбалась, на ее щеках проступили ямочки. — Нет, совсем не поэтому. Но ты не хочешь знать эту историю. Во-первых, тебе сейчас не до того, а, во-вторых, тогда ты почувствуешь себя неловко за свою шутку, — она сделала глоток кофе, стрельнув глазами в сторону Иви, и снова уставилась на меня. За ночь тушь под ее глазами немного размазалась. Не настолько, чтобы Рыба стала напоминать панду, но достаточно, чтобы придать ей несколько жутковатый, потусторонний вид. — Так уж вышло, что я немного в курсе ситуации, — пояснила она, пожимая плечами, когда пауза затянулась. — Извини, я не хотел тебя обидеть, — смутился я и опустил взгляд, но потом до меня дошло. Как она могла быть в курсе ситуации, если я уж точно с ней не откровенничал, а с Иви они познакомились только вчера? — Ив, это ты ей рассказала? — спросил я, поднимая недобрый взгляд на подружку. — Мерлин, я, конечно, болтушка, но не до такой степени, — покачала головой она и заинтересованно повернулась к Рыбе. — И, правда, откуда ты знаешь? Рыба снова улыбнулась и ее улыбка показалась мне несколько снисходительной. — Никто мне ничего не говорил. Я просто наблюдательная и хорошо разбираюсь в людях, — она отпила кофе, но, наткнувшись на мой недоверчивый взгляд, сочла нужным пояснить. — Гэйб, ты уж меня прости, но ты совершенно не умеешь скрывать свои чувства. Только Хьюго с его твердолобостью мог ничего не заметить, — она сокрушенно покачала головой. — Он не то, что намеков не понимает, я ему уже прямым текстом… — Рыба запнулась и виновато на меня взглянула. Я снова вытаращился на нее, а потом застонал, закрывая лицо руками. Рыба хмыкнула и со стуком поставила кружку обратно на покрытый царапинами стол. Она ничего не говорила больше, видимо, ожидая, что я задам вопрос сам. — Значит, за вчерашние приключения мне, прежде всего, тебя следует благодарить? — спросил я, отнимая ладони от алеющего лица. — Это вряд ли. Мы говорили еще… — она задумалась, что-то прикидывая, — в воскресенье. Он непрошибаем. Был, по крайней мере. Так что твое… приключение, — она хмыкнула и провела пальцем по своей шее, — целиком твоя заслуга. Ты — молодец. Я думала, ты еще не скоро решишься. — В воскресенье? — я нахмурился, пытаясь восстановить в памяти цепочку событий, а потом вдруг начал неудержимо хихикать. Так вот как! Значит, в ту ночь Рыба пыталась сделать Хьюго внушение насчет меня? А я приревновал, как дурак. — А я думал, думал… — смеясь, я принялся вытирать выступившие на глазах слезы. — Что ты… что вы… Рыба несколько секунд смотрела на меня непонимающим взглядом, а затем тоже расхохоталась. — Хьюго, конечно, прелесть, но увы… — она развела руками и тоже вытерла мизинчиком слезы в уголках глаз, окончательно размазывая тушь. — Увы и ах, парни меня не интересуют совершенно, можешь быть спокоен. К тому же, он же капитально в тебя влюблен. —Хьюго? — кажется, сегодня был мой личный день тупости, потому что буквально каждая реплика Рыбы вгоняла меня в ступор. — А кто же еще? — хмыкнула она, возвращаясь к своему кофе. — Я бы тоже в этом не сомневалась, имея такой шикарный засос на шее, — захихикала Иви, сгибаясь пополам и утыкаясь лбом Рыбе в колени. Я снова невольно потянулся пощупать пострадавшее (или облагодетельствованное?) место и снова же себя одернул. — Ты же сказала, что «еще в это воскресенье он был непрошибаем»? — Слушай, — Рыба погладила трясущуюся от смеха Иви по волосам с почти мечтательной улыбкой, — ты много от него хочешь. Думаю, Хьюго всегда пользовался популярностью у девушек. Так что у него не было ни малейшего повода усомниться в собственной гетеросексуальности. Понимаешь? Вы в разных ситуациях. У него есть опыт отношений с женщинами. У тебя, как я понимаю, — нет. Так что ты довольно легко принял свою влюбленность в мужчину. Для Хьюго все иначе. Ему кажется, что любить и хотеть можно только девушку… Ну, теоретически, конечно, не только, — усмехнулась она снова как-то чересчур по-взрослому, что не очень-то вязалось с ее внешностью моей ровесницы. — Но все эти теории относятся к кому угодно, только не к нему. Поэтому свои… чувства к тебе он готов принимать за что угодно: за дружескую симпатию, за интерес, за заботу, не знаю, за что еще. И обманывать себя таким образом можно довольно долго, уж поверь мне на слово. Поэтому, когда я сказала ему о том, что он с тебя глаз не сводит, он только отмахнулся. Но своей вчерашней инициативой ты здорово выбил его из колеи, — она хмыкнула. — Можно отрицать чужие слова, но не… реакцию собственного тела. Я слушал ее речь с каким-то стоическим вниманием. Хотя здравый смысл попытался меня покинуть еще в самом начале ее монолога. «Хьюго тоже влюблен в меня!» — эта мысль билась в голове, словно бешеный теннисный мячик, и от этих вибраций остальным мыслям было сложновато задерживаться в нужном месте. — Значит, мне нужно атаковать и дальше? — спросил я обеспокоено. — Точно, — задорно подмигнула мне Рыба. — Но будь готов запастись терпением. Он у тебя очень упрямый. Просто… будь рядом. Она пожала плечами и усмехнулась: — Да что я тебе советую? Ты вроде бы и сам неплохо справляешься. — Ох, — я взволнованно покачал головой, — боюсь, что терпения как раз у меня и не хватает. Тем более, после… такого. Наверно, лучше всего пару дней нам не видеться вовсе, иначе… «Я его прямо с порога изнасилую. И никакая гетеросексуальность ему не поможет», — подумал я, но вслух этого, конечно, не сказал. — Это тебе сейчас так кажется, герой, — Рыба посмотрела на внимательно следящую за нашим диалогом Иви и накрыла ее ладонь своей. — Поверь, сделать решительный шаг, когда вы находитесь лицом к лицу, это совсем не то же самое, что думать, будто готов его сделать. С этими словами она поднесла руку Иви к губам и легонько поцеловала, глядя ей в глаза. А в следующее мгновение разжала пальцы и отвела взгляд. — Ладно! — Рыба встала со стула и потянулась так, что захрустели кости. — Пойду, приведу себя в порядок, пока ванную никто не занял. И она вышла из кухни. Я снова вытаращил глаза, но теперь уже на зардевшуюся от такого развития событий Иви. — Рыба такая смешная, — сказала она, задумчиво глядя той вслед. — И, кажется, совершенно не боится ведьм…  — Приударь за ней, — сказал я, хлопнув ее по острому плечику. — Надо же когда-то начинать. И, наверно, впервые за всю нашу дружбу моя маленькая ведьмочка не отвесила колкость на подобное предложение. *** Я вернулся домой ближе к полудню, крепко прижимая к себе свернутую куртку Хью, которую собирался отдать ему при первой встрече. В голове моей царила восхитительная звенящая пустота, которую немного омрачала назревающая мигрень. Я повесил свою куртку в прихожей, а ту, которая принадлежала Хью, вознамерился оставить в своей комнате. Конечно, лучше было бы сделать это без присутствия родственников, но здесь мне не повезло. Из кухни выглянула бабушка. — Привет, милый. Все в порядке? Проходи в кухню, я как раз собиралась обедать, — она смерила меня внимательным взглядом, на мгновение задержавшись на свертке в моих руках. — Что это? — Да, все замечательно, Ба, — улыбнулся я в ответ, как можно более невинно. — Это куртка Хьюго, он забыл ее на… концерте. Я забрал, чтобы отдать в понедельник. Я сейчас отнесу ее и спущусь, хорошо? — Конечно, — кивнула бабушка и снова бросила на меня цепкий взгляд. Я поспешно смылся в свою комнату, где бросил куртку на кровать. Во мне проснулся зверский аппетит, стоило только почуять запах еды из кухни. А если учесть, что я не ел уже почти сутки, это было даже не удивительно. Поэтому я быстро переоделся, не стал тратить время на душ и спустился на кухню, откуда аппетитно благоухал обед. Бабушка уже ждала меня за столом. Когда я уселся напротив, она одарила меня еще одним выразительным взглядом и вдруг замерла с вилкой в руке. Потом чуть улыбнулась и, отложив приборы, аккуратно вытерла губы салфеткой. Повисла короткая пауза, словно она ждала от меня каких-то слов и, наконец, видимо, отчаявшись дождаться, произнесла:  — Как прошел вечер? Я сперва не обратил на это должного внимания, принимаясь увлеченно поглощать бифштекс, который бабушка всегда готовила просто замечательно. Так что, когда прозвучал ее вопрос, я только улыбнулся и, не прекращая жевать, сказал: — О, просто замечательно! — Надеюсь… — осторожно начала она, продолжая сверлить меня пристальным взглядом, — ты был достаточно благоразумен? — В каком смысле? — не понял я, поднимая взгляд на бабушку. — Как видишь, я не напился до поросячьего визга, вполне адекватен и достаточно взрослый, чтобы осознавать свои поступки. Мне показалось, бабушка несколько смутилась.  — Я имею в виду, со своей девушкой, — пояснила она после паузы, откладывая вилку в сторону и складывая руки на столе. — Думаю, тебе лучше как-то скрыть эти следы, не очень-то прилично расхаживать в таком виде. Я машинально схватился за шею и почувствовал, что мое лицо заливает краска. Мне тут же вспомнилась пачка презервативов, найденная в кармане после волнующего эпизода на кухне.  — Э-э, — только и смог выговорить я заплетающимся языком. — На самом деле, у нас еще ничего такого не было, Ба… — Тебе нет нужды передо мной отчитываться, мой дорогой, — снова берясь за прибор, возразила бабушка. — Я понимаю, что вы молоды и… Я лишь хочу удостовериться, что ты подумал о безопасности. Она сделала глоток воды из стакана и добавила как бы между прочим:  — Ты ничего не рассказывал о своей девушке. Я бы очень хотела с ней познакомиться. Как ее зовут? Вот тут-то я и понял, что прокололся. Потому что никакой предполагаемой девушки у меня не было, так же, как и не было никого, кто бы мог ее изобразить. Но пока я все это думал, губы словно сами собой сказали:  — Х-х… Хэлен! Я еле успел переправить самого себя и украдкой вздохнул. Бабушка улыбнулась и вернулась к своему обеду. Несколько минут прошли в молчании.  — Как вы познакомились? — внезапный вопрос заставил меня вздрогнуть. — Надеюсь, это не кто-то из окружения Хьюго? Не пойми меня неправильно, Габриэль, я ничего не имею против мистера Олдриджа, он сам произвел на меня исключительно положительное впечатление. Но я уверена, что он — исключение. Все эти околомузыкальные… объединения и их образ жизни, — она поморщилась и одарила меня выразительным взглядом. — Надеюсь, твоя Хелен не имеет к ним отношения? — А что, если имеет? — вопрос прозвучал гораздо резче, чем бы мне хотелось. Конечно, обижать бабулю — это последнее дело, но еще меньше желания у меня было слушать подобные отзывы о том, чем занимается Хьюго. Бабушка поджала губы.  — Думаю, это означает «да»? — она вздохнула и вдруг мягко мне улыбнулась. — Это очень мило, что ты сразу бросаешься защищать свою возлюбленную, дорогой, но прошу тебя не говорить со мной в таком тоне. — Прости, бабушка, — я покаянно взглянул ей в глаза и протянул руку, чтобы накрыть своей ладонью ее сухую кисть. — Я не хотел обидеть тебя. И спасибо за то, что стремишься меня понять. Взгляд бабушки на мгновение погрустнел:  — Что бы ты ни сделал, мой дорогой, я всегда буду стараться тебя понять. Она высвободила руку и вернулась к содержимому своей тарелки.  — И все же, как вы с Хелен познакомились? — произнесла она уже совсем другим тоном. Я только успел задуматься о том, что бы она сказала, если бы узнала правду, как ее повторенный вопрос снова выбил меня из колеи.  — Э-э… это было две недели назад, — выпалил я, на ходу соображая, что врать нужно что-то похожее на правду, чтобы это выглядело естественнее. — Я был на концерте у Хью и там… мы познакомились, да. Хэлен — их новая клавишница. И мы… как-то очень быстро нашли общий язык. — Это… очевидно, — улыбнулась бабушка. — Что ж, любовь бывает удивительно непредсказуема… Она мечтательно вздохнула и на ее лице появилось одухотворенное выражение, но спустя несколько мгновений ее взгляд снова обратился на меня:  — Габриэль, ты должен пригласить ее к нам на ужин. Я едва не выплюнул последний кусок бифштекса, который как раз успел перед этим засунуть в рот. «Ну вот и она — жопа!» — мелькнула мысль, пока я пытался удержать в себе нелепые возгласы и бифштекс.  — Ты знаешь, бабушка, — осторожно начал я, когда мне все же удалось совладать с собой, — мне кажется, это не очень хорошая идея. Конечно, с тобой у нас не будет проблем, но дедушка… — Я не вижу в этом никакой проблемы, — решительно возразила бабушка. Но проблема таки назревала. Если ей в голову взбрела какая-то идея, то извлечь ее оттуда не было никакой возможности. — Уверена, что дедушка будет исключительно лоялен. Даже если твоя Хелен выглядит несколько… необычно, он сможет это принять. Я сама поговорю с ним. «Да, периодически она забывает бриться, а еще у нее есть член!» — заботливо подсказал внутренний голос, звучащий исключительно интонациями Майло.  — Спасибо, — выдавил я и поспешил добавить. — Знаешь, я обязательно позову ее к нам на ужин… Скажем, на следующей неделе, идет? А сам подумал о том, что Рыба вполне могла согласиться сыграть роль моей девушки. Я бы подарил ей за это коллекционную пластинку Битлз, например. Бабушка кивнула, а я поспешно вскочил, вымыл за собой тарелку и ретировался из кухни, пока у нее не назрели новые вопросы, на которые мне будет еще сложнее ответить. Мог ли я поверить, хотя бы на мгновение поверить, что это не сон? Только лишь об этом я молил Всевышнего в те минуты, когда вел Сальери через темный переулок к трактиру. Все происходящее напоминало даже не сновидение, а какой-то невозможный горячечный бред или наркотический дурман. Да, пожалуй, это определение казалось самым верным, хотя я не был уверен, что мне приходилось испытывать это состояние. И все же, с неба продолжали падать крупные хлопья снега, из полуоткрытой двери трактира доносились радостные крики и бренчание какого-то инструмента. Оно было настолько отвратительным, что я даже не мог этот инструмент опознать. Он явно был струнным и на этом мысль останавливалась. В другое время мне бы неминуемо захотелось надеть инструмент на уши горе-музыканту, но не сейчас. Мне было дело только до холодной ладони Сальери, которую я держал в своей руке. Могло ли все это происходить на самом деле? Наверно, все-таки нет. Я повернулся к Антонио, который смотрел на меня совершенно затуманенным взглядом, как будто это он, а не я, пьянствовал весь вечер в трактире, и сжал его ладонь. — Здесь можно снять вполне приличную комнату, — шепнул я, вглядываясь в его глаза и гадая, почему же все это время он не позволил мне поцеловать его раньше? Или это я всегда был непростительно трезв? — Где мы сможем… поговорить наедине. Он улыбнулся одними уголками губ и мягко провел свободной рукой по моему лицу. — Нас не должны видеть вместе, Вольфганг, — его пальцы скользнули по моим приоткрытым губам и я, до того совершенно не чувствуя холода, невольно задрожал. — Ступайте вперед, я поднимусь за вами. Идите. Он отнял руку и набросил на голову капюшон, а я оставил его, сдерживая страх, что стоит только мне уйти, как он одумается и уйдет тоже. Либо вообще развеется, словно порождение сумеречного тумана, в клубах которого не раз и не два мне мерещился его силуэт. Я вошел в трактир, миновал стол, за которым продолжали пьянствовать мои случайные собутыльники, где я, наверняка, и позабыл свой плащ, и подошел к трактирщику. На момент встречи с Сальери мне казалось, будто опьянение отступило под влиянием холода или волнения, но сейчас я снова чувствовал себя едва способным шевелить языком. Благо, трактирщик не стал задавать лишних вопросов и просто принял оплату, вручив мне взамен медный ключ, кое-где покрытый зеленцой. Пошатываясь, я направился к лестнице и не удержался, чтобы не оглянуться. К моему огромному облегчению, я увидел Сальери, который вошел в дверь, пробежался по залу взглядом и наткнулся им на меня. Я едва заметно кивнул ему и стал подниматься по ступеням, изо всех сил стараясь не упасть. Разумеется, снятая мною комната была далека от идеала и, наверняка, еще более далека от тех комнат, в которых привык проводить свой досуг Антонио. Но здесь хотя бы не наблюдалось клопов и прочей живности, что не могло не радовать. Я неплотно прикрыл за собою дверь, понимая в этот момент, что каждое мгновение ожидания растягивается в целую вечность. Меня начала бить дрожь. Я обхватил себя руками, зажмурился и принялся шептать слова молитвы, хотя вряд ли хотя бы один ангел отозвался на нее, особенно если учесть, что помыслы мои являлись не просто нечистыми, но и более чем греховными. Но сейчас мне не было дела до церковных догматов. Если Всевышний действительно любит всех нас, он поймет. Да и может ли любовь идти от кого-то иного, кроме Бога? .. За этими мыслями меня и застали тихие шаги. Я все еще стоял, закрыв глаза и боясь обернуться, как скрипнула дверь, послышался щелчок замка, и я невольно вздрогнул от этого звука. Еще несколько невыносимо долгих мгновений и на мои плечи легки теплые ладони, я почувствовал, как он зарывается лицом в мои волосы, едва слышно выдыхая: — Вольфганг… И тогда я понял, что молитвы были не напрасны. Я обернулся, обвивая его руками за талию, цепляясь за ткань его одежды так, будто я тонул, а он был последним шансом на спасение. Впрочем, примерно так оно и было на самом деле. Мне хотелось так много ему сказать, но язык совершенно не желал меня слушаться и потому я сделал то, чего мне ужасно хотелось все эти годы ожидания и бессилия: протянул руку, взялся за конец ленты, которой были перевязаны его волосы, и потянул ее на себя. Антонио не стал возражать, только замер, пристально глядя на меня. А я, затаив дыхание, смотрел, как темные пряди ложатся ему на плечи, мучительно желая провести по ним ладонью и почему-то боясь это сделать. Но спустя пару мгновений, я снова обрел способность говорить. — Так вы выглядите моложе, — прошептал я, внутренне поражаясь, насколько хрипло прозвучал мой голос. И добавил. — И не таким холодным. В ответ Сальери усмехнулся, прикрывая глаза. Он провел пальцами вниз по моей щеке, поглаживая шею и спускаясь к распахнутому вороту рубашки, а я не мог отвести от него очарованного взгляда, чувствуя, как следом за движением его руки у меня в груди разгорается отступившее на время пламя. — Вы так смотрите на меня, Вольфганг, словно я вот-вот растаю в воздухе, — улыбнулся он, а я зажмурился и до боли прикусил губу, ощущая, как его пальцы скользят по моей коже. — Я все еще боюсь проснуться, — прошептал я, не открывая глаз и лишь перебирая пальцами пряди его волос. — И все же, даже если это сон, я хочу взять от него все… Я поддался вперед, находя губами его губы, и он ответил, отчего перед моими глазами заплясали разноцветные пятна. Пальцы Антонио скользили по моему лицу, шее, груди, а я все не мог выпустить его из объятий, просто прижимая его к себе и боясь отпустить. Антонио разорвал поцелуй и обхватил мое лицо ладонями. Я открыл глаза, глядя на него и понимая, что мои страхи были напрасными — он не уйдет. И словно в подтверждение этих мыслей, он невесомо коснулся губами моего виска, уголка губ, кончика носа, лба — каждый поцелуй отзывался нестерпимым жаром у меня внутри — и снова приник к моим губам нетерпеливым, требовательным поцелуем. Это было последней каплей. Я застонал и вжался в него всем телом, в слепом желании почувствовать жар его кожи не только руками или губами, но и всем своим существом. — Антонио, — говорить между поцелуями было нелегко, но молчать я не мог. — Антонио… я вас… И в этот момент язык словно одеревенел. Я замер, не выпуская его из объятий и глядя в темные глаза, в которые был готов смотреть целую вечность. Я так и не смог выговорить последнее слово. Оно застыло в горле, словно горячий обжигающий ком, но в его глазах отразилось нечто, по чему я понял, что делать этого не обязательно. Меня услышали и поняли именно так, как мне хотелось. В это мгновение между нами словно рухнула, зазвенев, последняя преграда. А вслед за нею ушел страх. Я улыбнулся, чувствуя, как мои плечи расправляются, словно бы сами собой. Выпустив его из объятий, я протянул руку, погладил его по щеке и немного отстранился, принимаясь развязывать замысловатый узел на пышном жабо Антонио. А отбросив его в сторону, стал покрывать поцелуями смуглую шею. Пальцы Сальери зарылись мне в волосы, пока я проворно расстегивал крючки черного жилета, чтобы потом прихватить зубами выступающую ключицу и легко коснуться этого места языком. Антонио не сдержал низкого хриплого стона: — Амадео! .. Он сжал меня за плечи, пока я, переводя дыхание, не мог оторвать взгляда от его лица. За то, как он произнес мое имя, я был готов отдаться ему прямо сейчас и к черту все возможные прелюдии! Словно уловив мои мысли, он вновь приник к моим губам и, не разрывая поцелуя, стянул с меня камзол, влажный от растаявшего снега, и обнял. Сквозь тонкую ткань рубашки я почувствовал, насколько горячи его руки, и это ощущение отозвалось почти нестерпимой пульсацией внизу живота. Все еще продолжая отвечать на поцелуй, я сделал пару шагов вперед, вынуждая его отступить. И, прежде чем с силой толкнуть его на кровать, я ощутимо прихватил зубами нижнюю губу Сальери. Антонио шумно выдохнул, встречаясь со мной взглядом, и я улыбнулся ему совершенно безумно, чтобы после стащить рубашку через голову и отбросить ее на пол. — Я хочу… — сказал я, опираясь коленом о постель и глядя на то, как он закрывает глаза, облизывая искусанные мною же губы, — чтобы вы запомнили эту ночь навсегда, — я сел верхом на его бедра, проводя ладонью по животу Антонио, и продолжая горячо шептать. — Даже если завтра все будет по-прежнему. Даже если завтра небо грохнется на землю и все полетит в тартарары… Я скользнул ладонью ниже, нащупывая завязки кюлот. Сальери сглотнул и тихо ответил: — Я в любом случае не смогу ее забыть… Он вдруг сел, перехватывая мою руку и целуя ладонь, запястье, венку на сгибе локтя, в то время как я рвано дышал, изнывая от желания умолять его действовать быстрее. Сальери притянул меня за руку и снова поцеловал в губы, обнимая и скользя руками по спине. Я даже не заметил, когда он успел снять с себя камзол и жилет. Мой взгляд прояснился только в момент, когда Антонио взялся за пуговицы рубашки. — Позвольте мне, — прошептал я ему в губы, накрывая его пальцы своими. Он не стал спорить и вскоре я отбросил снятую рубашку на пол, чтобы после провести кончиками пальцев по его груди и снова толкнуть на постель. Я тут же улегся сверху, принимаясь покрывать тело Антонио поцелуями, куда только мог дотянуться из этого положения. Но слаще всего было целовать место на шее, где чувствовался ток крови. Кожа ощутимо пульсировала под губами, и это окончательно свело меня с ума. Я стал целовать его агрессивно и эти укусы оставляли на коже алые следы. В какой-то момент я даже испугался своего напора и распрямился, растерянно глядя ему в глаза. — Простите, кажется, я увлекся, — шепнул я, чувствуя, что неудержимо краснею. Вместо ответа он приподнялся и привлек меня к себе обратно. — Не простите прощения, — прошептал Антонио в ответ. Его ладони скользили по моей спине, вверх — к затылку, и вниз — я прогнулся ему навстречу, когда ладонь проникла под ткань кюлот. — Или вы и в самом деле сожалеете об этом? — Нет, — шепнул я, прижимаясь щекой к его плечу, и на мгновение закрывая глаза. — Просто не хочу причинить вам боль, не имеющую отношение к удовольствию. — Даже пожелай вы этого, у вас бы ничего не получилось. Любое ваше прикосновение… Он оборвал фразу и, вместо того, чтобы продолжить, снова поцеловал меня в губы. Я тихо ахнул, подаваясь ему навстречу, и в тот же миг оказался на кровати. Сальери нависал сверху, а я не мог сказать, что мне не нравится это положение, и улыбнулся. Антонио принялся покрывать мою грудь поцелуями, спускаясь ниже и находя пальцами застежки кюлот. Я коротко выдохнул, чувствуя, как от его прикосновения по телу словно бы проходит разряд молнии, а он прижался лбом к моему животу, не двигаясь дальше. Я застонал почти отчаянно, от того, что его нарочитое промедление было уже почти невозможно выносить. Это слегка подстегнуло Антонио и он провел рукой по моему бедру, от колена вверх, к паху, а я выгнулся ему навстречу, до крови закусив губу. — Антонио… пожалуйста… — простонал я снова, отчаянно цепляясь пальцами за простынь и глотая проклятия. Он снова прижался губами к моему животу и медленно провел пальцами по внутренней стороне бедра. Кажется, в этот момент я принялся ругаться на латыни, ибо Сальери перестал медлить, стягивая с меня кюлоты и чулки. На мгновение я почувствовал обжигающее прикосновение губ на щиколотке и снова его руки заскользили вверх по моим ногам, покрывая бедра легкими поцелуями. Но мне вполне хватало и этого. — Что вы со мной делаете! — почти взвыл я, на границе сознания поражаясь, как хрипло звучит голос. Я порывисто вскочил, запуская пальцы ему в волосы, заставляя поддаться навстречу, и жадно проникая языком в его рот. Я желал отомстить ему хотя бы так, целуя до умопомрачения, заставить хотя бы отчасти прочувствовать все то, что так мучило меня сейчас. Этот поцелуй напоминал скорее схватку, чем проявление ласки. Сдаваться не хотелось каждому из нас, я даже не заметил, как оказался сверху, прижимаясь возбужденной плотью к его животу. Сальери протянул руку, поглаживая меня кончиками пальцев. От его легкого прикосновения перед глазами у меня потемнело, руки ослабли, и я со стоном рухнул ему на грудь. Пытаясь выровнять сбитое дыхание, я вскинул на него покрасневшее лицо, и встретил его провоцирующую улыбку. Ему так нравится играть со мной? Я немедленно оскорбился и зловеще осклабился, решив немедленно ужасно отомстить. Мое положение позволяло действовать более расковано: я медленно провел ладонью по его груди вниз, проникая под ткань кюлот, поглаживая кожу на лобке, но пока не двигаясь дальше. Он, кажется, даже позабыл, как дышать. Но через мгновение вместе с выдохом с губ Сальери сорвался тихий стон, в такт движениям моей руки. — Вы будете моим лучшим инструментом, — прошептал я, склоняясь к его лицу, и тут же понял, что моя месть более чем удалась. *** Я проснулся с колотящимся сердцем и болезненным тянущим чувством в груди. Оно, казалось, заполняло всю мою сущность и выносить его не было никакой возможности. Я вскочил с постели и с удивлением обнаружил, что на часах всего лишь семь утра. В такую рань я не просыпался самостоятельно уже очень долгое время и даже не мог точно вспомнить, когда это было в последний раз. Тянущее чувство никуда не исчезло. Руки у меня дрожали, сердцебиение продолжало нарастать. А перед глазами теснились образы, которые мне не под силу было отогнать: свеча на подоконнике, белые хлопья снега за темным окном и горячие губы, требовательно ласкающие мои собственные. При одном воспоминании об этих поцелуях (и не только поцелуях, скажем прямо), я ощутил, как по телу прокатывается горячая волна, от которой руки задрожали еще сильнее. Я понял, что мне срочно нужно выпить кофе и в душ. Или сперва в душ, а потом уже кофе. Плохо только то, что нельзя пить кофе прямо в душе. Мне бы он явно там не помешал. Потратив на водные процедуры не меньше получаса, я закутался в халат и отправился на кухню, исполнять свое второе желание. Но дрожь в руках никуда не делась, и я в течение пяти минут просыпал полбанки кофе, сахар и едва не разбил бабушкину любимую кружку, которая очень некстати оказалась в опасной близости от места моей деятельности. Но мне удалось перехватить ее практически в пяти дюймах от пола и только тогда я смог перевести дыхание. Надо сказать, что кофе мне тоже не очень-то помог. Потому что, сварив кофе и переместившись с кружкой в свою комнату, я занялся тем, чем обычно коротал свой досуг в то время, когда у меня было свободное время и ничего не хотелось делать: включил компьютер, залез в интернет и долго пялился на фото Хьюго на форуме, посвященном Iced Mind. Я не питал иллюзий. Мне бы не стало от этого легче, особенно вкупе с воспоминаниями о пятничном вечере, но я не мог заставить себя оторваться от его лица. К тому же, его немного отстраненная улыбка на фото помогала хоть немного позабыть другую. Улыбку, которая принадлежала призраку из снов. Гоняя по кругу песни Хью и вслушиваясь в его голос, я закрывал глаза и снова погружался в тягучую пучину рефлексии, в которой купался вот уже второй день. И если субботний день я потратил на сон и разные мелкие дела, то сегодня заняться было нечем. Конечно, я мог хотя бы, например… прибраться в комнате, но это было явно не то, чем мне хотелось бы заниматься. Телефон молчал. Сколько я бы не гипнотизировал его взглядом, он оставался безмолвным, словно камень. Да и правда, зачем Хью мне звонить? Если ты целовался по пьяни со своим другом — это явно не та информация, которую хочется держать в памяти на трезвую голову. Все доводы Иви и Рыбы сегодня казались мне призрачными, словно сон. Хотя если взять сон сегодняшний, то… Он был весьма реальным. И я ужасно завидовал Моцарту. За то, что у него хватило смелости довести дело до конца. Ну или просто Сальери действительно любил его. А Хью… Я не смог произнести это даже мысленно. Слишком было тяжело. Вместо этого я вдруг поймал себя на мысли, навязчивой такой мысли, что эти сны снятся нам неспроста. Тем более, с такими подробностями, которые вряд ли бы пришли в голову даже самому отчаянному биографу в самом кошмарном сне. Конечно, Хьюго не рассказывал мне о наличии в своих снах любовной линии, но не нужно было быть Шерлоком Холмсом, чтобы сообразить: если она в них была, говорить об этом Хью не стал бы даже под угрозой для жизни. Потому что это не та тема, о которой можно побеседовать с другом за бутылочкой пива. Если, конечно, ты — не Майло. Я невольно хихикнул. А интересно, что бы сделал Майло, если бы вдруг подобная чертовщина началась с ним? Вероятно, не стал бы рефлексировать и тут же взял быка за рога, а Сальери за… воротник. Я снова уставился на фотографию Хью. Он стоял на сцене, осиянный светом прожектора, откинув голову назад и с силой сжимая руками микрофонную стойку. В голову немедленно полезли воспоминания о том, как эти же руки прижимали меня к себе на темной кухне с таким энтузиазмом, который при всем желании нельзя было назвать случайным, и немного успокоившееся, было, сердце заныло с такой силой, что я едва не задохнулся. Не зная, куда себя деть, я схватился за блокнот, в котором обычно писал всякую ерунду, становившуюся впоследствии стихами. Или так и остающуюся недописанной ерундой. Я зарылся пальцами в еще влажные волосы, растрепывая их, и закрыл глаза, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Перед глазами снова встала полутемная комната трактира и силуэт, который шагнул мне навстречу из темноты и улыбнулся. Только теперь это был не Сальери, а Хью. Я открыл глаза и принялся писать, ожесточенно черкая в блокноте. «Мой дорогой синьор, еще аккорд, прошу…» *** Я сидел в автобусе, ожесточенно теребя в руках сложенный вчетверо лист, который нещадно вырвал из своего блокнота. За окном проносились дома и магазины, ехать мне предстояло еще около получаса и я совершенно извелся, думая о том, что я могу сказать Хью по приезду и что он обо мне после этого подумает. На коленях лежала его куртка и каждый раз, когда я переводил на нее взгляд, губы сами собой расплывались в улыбке. Я все еще не мог предельно честно ответить себе на вопрос: почему я так отчаянно влюбился в Хью? Особенно, если учесть, что раньше особенной тяги к парням я за собой как-то не замечал. Но встретив Хью, я моментально ощутил к нему непреодолимое влечение, теперь я осознавал это предельно точно. Едва ли не с того момента, когда мы впервые пожали друг другу руки. Между нами словно пробежала искра — эвфемизм довольно избитый, но предельно точный. В сотый раз прогоняя в уме возможные варианты нашей предстоящей встречи, я остановился на двух, которые казались мне наиболее вероятными: либо я вызываю его на предельно откровенный разговор, либо просто отдаю ему куртку и стихи под предлогом оплаты ими уроков. Ведь был когда-то у нас такой уговор. Еще до того, как мы всерьез подружились. Если, конечно, то, что произошло между нами, можно было назвать дружбой. Я невольно улыбнулся. Да уж. Друзья обычно не целуются до засосов или я чего-то не понимаю в дружбе. При мысли об инциденте на кухне, у меня снова заныло сердце и появилась та самая тянущая боль в районе солнечного сплетения, от которой хотелось согнуться пополам. Я с силой сжал пальцами рукав куртки Хью, невидящим взором глядя в пасмурное небо за окном, и постарался выровнять сбившееся дыхание. Это было нелегко, но несколько минут спустя мне все же удалось преуспеть в этом нелегком занятии, хотя полностью унять боль в груди не вышло. Интересно, подумалось мне, как Моцарт жил со своей болью несколько лет? Как вообще можно жить, постоянно сталкиваясь с объектом твоих страданий, и понимая, что тебе здесь ничего не светит? Я как-то старался не думать сейчас о том, что со мной будет, если Хью отправит меня восвояси. Он обязательно должен проникнуться моим стихотворением, ведь… Иначе быть просто не может. Чтобы отвлечься от этих мыслей, я решил подумать о чем-то другом. И, разумеется, в голову тут же полезла сцена, которую я увидел ночью. Подумав об этом еще пару мучительных минут, я начал ужасно завидовать Моцарту. Да, он действительно страдал несколько лет. Даже женился в надежде, что это как-то поможет ему справиться с безумной любовью по отношению к Сальери, но не тут-то было. Но в конце концов, он получил свое. Буквально вырвал его у судьбы. Быть может, мне нужно сделать то же самое? Не зря же, в конце концов, мне все это снится… И тут меня вдруг проняло. До сегодняшнего сна, судя по всему, что я увидел об их жизни раньше, выходило так, что Моцарт так и не смог признаться Сальери в своих чувствах до самой смерти. Сон про то, как он умирал, я тоже помнил так отчетливо, будто это происходило со мной. И это было единственным, о чем думал в свои последние минуты. Кажется, даже звал Сальери при смерти. Но теперь получалось, что между ними все-таки что-то было. И вполне такое себе очевидное «что-то». Этот вывод явно требовал дополнительного обдумывания, но только именно сейчас у меня не оставалось на него времени, потому что автобус подъехал к той самой остановке, которая за этот неполный месяц стала для меня почти родной. Я спохватился и стремительно выскочил на улицу, прижимая к груди куртку Хью. Время для рефлексии закончилось, наступило время действия.