"М" значит Моцарт

Хьюго набросил на плечи толстовку и поднял с пола сумку, припоминая, все ли на месте. Мобильный — в кармане, хотя едва ли кто-то станет на него звонить: Майло знает, что сегодня в городе его не будет, а больше, кажется не кому. На этой мысли он споткнулся, но тут же, в который уже раз, отмел робкое предложение внутреннего голоса позвонить Гэйбу и предупредить, что сегодня он не появится. Время приближалось к шести вечера. Габриэль, наверняка, уже и сам все понял. Если, конечно, вообще ждал. Хьюго вышел на лестничную клетку и полез в карман за ключами, когда обнаружил, что сигареты остались где-то в квартире. Черт. Поднимаясь по лестнице к квартире Хьюго, Габриэль чувствовал, что с каждым шагом его решимость испаряется, будто ее и не было. Но отступать было уже поздно, поэтому он собрал остатки смелости и хотел было звонить в дверь, как вдруг заметил, что она приоткрыта, и Гэйб осторожно вошел в квартиру. Там царила подозрительная тишина. — Хью? — позвал он тихо. Сигаретная пачка обнаружилась в спальне. Хьюго прикурил и тут же едва не поперхнулся дымом. Габриэль? Ему почудилось. Верно? Ведь не мог же он приехать сам? Или мог? Хьюго вышел из комнаты и замер на пороге. Посреди гостиной стоял Габриэль и внимательно взирал на него из-под светлой челки. — Гэйб? — глупо спросил он, словно не доверяя собственным глазам. — Нет, Вольфганг Амадей Моцарт, к вашим услугам! — тот отвесил куртуазный поклон и тут же распрямился, глядя на бледнеющее лицо Хьюго. — Тихо-тихо, я пошутил! — Смешно, — выдохнул Хьюго, ощущая, что как мелко подрагивают пальцы. Он много думал о том, как поведет себя Габриэль при следующей встрече, и ожидал обвинений, молчаливого укора, может быть — немедленного удара по лицу, или, в конце концов, поведения в стиле „ничего не произошло“, но только не такого, почти издевательского, приветствия. И теперь Хьюго просто… растерялся. — Ты не приехал на занятие, и я решил нанести визит самостоятельно, — сказал Габриэль, потом взял куртку, которая до того висела на его сумке, и протянул ее Хью. — Вот, куртку еще хотел вернуть, а то ведь… замерзнешь. Он говорил все это спокойным, уверенным тоном, а сам мысленно умирал от страха, что Хью сейчас его просто выставит за дверь и уедет. Он же явно собирается куда-то ехать. И Гэйб не знал, как его остановить. — Спасибо, — Хьюго на мгновение замялся, затем подошел и взял из его рук куртку. — Прости. Я… должен был предупредить, что не приду. „Но не смог заставить себя позвонить“. В пальцах все еще тлела сигарета. Он сжал зубами фильтр и набросил куртку на плечи, старательно избегая взгляда Габриэля. Тот продолжал молчать, не двигаясь с места. Хьюго выдохнул и произнес, зарываясь пальцами в волосы и тут же их приглаживая: — Сегодня… день смерти отца. Извини. Урока не будет. Габриэль бросил на него короткий взгляд. Нет, конечно, он подозревал, что Хьюго его выставит так или иначе, но не думал, что повод для этого окажется таким простым и непредсказуемым одновременно. Он успел заготовить пяток ответов, которые могли бы понадобиться, но на этот довод возражений у него не было. — Я не знал, — просто сказал он. — Что ж, тогда я не буду тебя задерживать. Вы с матерью встречаетесь, наверно? Он прекрасно помнил, какие у Хью взаимоотношения с матерью, но решил, что это — весьма веский повод для встречи. — Нет, — Хьюго качнул головой, все еще рассматривая носки своих ботинок. — Я ненадолго уезжаю из города. Мать здесь… ни при чем. Он помолчал, невольно задумавшись. В самом деле, как проводит этот день мать? Скорее всего, так же, как и все остальные. — Но… — Хьюго сглотнул, ощущая, как от волнения пересохло во рту, и поднял взгляд на Габриэля. — Это всего на один день, так что… в четверг урок состоится. — Хорошо, — Габриэль поднял голову, пристально глядя Хьюго в лицо. Тот выглядел до того растерянным, что Гэйбу на какое-то мгновение стало его жаль. — Тогда созвонимся. До четверга. Он развернулся на пятках, намереваясь уходить, но потом вспомнил кое-что и снова обратился к Хьюго. — Я тут написал кое-что, — он порылся в кармане, извлек сложенный вчетверо листок и, сделав несколько шагов вперед, вложил его в ладонь Хьюго. — Прочитай потом. Когда будет время. — Х-хорошо. Хью растерянно повертел бумагу в руках и убрал в карман куртки. — Тогда… до четверга, — кивнул Гэйб, бросил на него еще один нечитаемый взгляд и торопливо вышел. Хьюго посмотрел на сигарету в своих пальцах и медленно выдохнул, пытаясь унять сердцебиение. Хьюго забросил сумку на заднее сидение и сел за руль. Предстоящая поездка сама по себе вызывала волнение, но внезапная встреча с Гэйбом окончательно выбила его из колеи. „Он ведь ждал тебя сегодня. Ждал, а потом приехал сам. А ты его… просто выставил“, — Хью откинулся на спинку сидения и в сердцах побился затылком о подголовник, жалея, что это не крепкая кирпичная стена, — „Какой же ты мудак, Хью. Тебе самому от себя не противно?“ Было противно, еще как. Хьюго медленно выдохнул, пытаясь взять себя в руки. Окей. Досчитать от десяти до одного, по-итальянски, сосредотачиваясь на каждой цифре: „sette“ — значит „sette“, и никаких „позвони-извинись-немедленно-гребанный-мудак“. Он сел ровнее, поправил зеркало заднего вида и неожиданно замер. „Quattro“ встала поперек горла, словно и в самом деле уперевшись в глотку своими углами, — в отражении мелькнула знакомая красная куртка. „Еще не ушел?“. Хью опустил стекло и выглянул в окно. Габриэль сидел на корточках неподалеку от качелей и, кажется, завязывал шнурки. — Гэйб! Только когда имя уже сорвалось с языка, Хьюго вдруг подумал, что, наверное, не стоило этого делать. Габриэль вскинул голову, отбрасывая назад упавшие на лицо светлые пряди. Хьюго неловко кашлянул и произнес на одном дыхании: — Если хочешь, поехали. Габриэль просиял и еле сдержался, чтобы не броситься к нему бегом. Но вовремя одернул себя, хотя это было чертовски сложно, медленно подошел к автомобилю и небрежно оперся рукой о водительскую дверцу. — Ты правда хочешь, чтобы я поехал с тобой? — спросил он, наклоняясь и заглядывая Хью в глаза. — Потому что я… мне не нужно снисхождение, понимаешь? Хьюго шумно выдохнул и зажмурился, не в силах вынести устремленного на него взгляда. Он откинулся на спинку сидения и только тогда открыл глаза, глядя на отблеск солнца на лобовом стекле. — Гэйб. Я хочу, чтобы ты поехал со мной. Никакого снисхождения, — пальцы стиснули рулевое колесо. — Садись… пожалуйста. Гэйб окинул его оценивающим взглядом. И кроме обычного, и уже ставшего привычным, желания вцепиться в Хью и не отпускать, почувствовал совершенно неуместный укол вины. Он обошел автомобиль, сел на соседнее сидение, аккуратно прикрыл за собой дверцу и повернулся к Хьюго. Тот искоса следил за ним, но, стоило им встретиться взглядами, тут же отвернулся: — Пристегнись. Гэйб молча повиновался. И подумал, что, наверно, лучше ничего сейчас не говорить. Хьюго достал из кармана сигареты и прикурил, в который уже раз бросая на Гэйба быстрый взгляд. Тот молча смотрел в окно, теребя пальцами ремень безопасности. Мимо проносились однообразные дома, яркие рекламные вывески, граффити разной степени отвратительности и автомобили. Хью опустил стекло, чтобы дым не скапливался в салоне, и снова скользнул взглядом по Габриэлю. И тут же едва не подавился дымом. На его шее, чуть пониже мочки уха, виднелась вполне отчетливая отметина, едва прикрытая светлыми волосами, форма которой не оставляла никаких сомнений по поводу ее происхождения. По телу прокатилась жаркая волна, и Хью поспешно отвернулся. — Гэйб, — произнес он после паузы. — Спасибо, что согласился поехать. И… прости, что не предупредил заранее. Я не смог заставить себя позвонить, — неожиданно для самого себя признался Хью, глядя на дорогу перед собой. — Все в порядке, — отозвался Гэйб, поворачиваясь к нему, и глядя на Хью в упор через легкую табачную дымку. — И это тебе спасибо, что решился меня позвать. Не знаю, что бы я делал сейчас дома… На стенки бы, наверно, лез. Он хмыкнул и задумчиво потеребил кожаный напульсник, болтавшийся на запястье. — Ты не нервничай, ладно? За рулем это особенно вредно. Хочешь, я музыку включу? Хьюго почувствовал, как легкая нервная дрожь превращается в смех, готовый вот-вот вырваться наружу, и фыркнул, прикусывая сигаретный фильтр. Гэйб казался таким спокойным, что на его фоне Хью ощущал себя дерганным подростком. — Включай. Гэйб покрутил колесико старенькой радиомагнитолы, явно встроенной в этот автомобиль еще до его, Гэйба, рождения. Та зашипела, покашляла и вдруг выдала мощный пассаж той самой симфонии № 25, которую играл оркестр под предводительством кругленького дирижера с фамилией чайки. — Ну, нет, это уже слишком! — пробурчал Габриэль, поспешно вращая колесико в обратную сторону. — Думаю, обойдемся, без музыки. Габриэль согласно кивнул, снова откидываясь на спинку сидения. Вместе с симфонией ему ярко вспомнилась более чем пикантная сцена из недавнего сна, от которой немедленно пересохло в горле и стало очень жарко. От былого спокойствия не осталось и следа. — Проклятый Моцарт! — прошипел он сквозь зубы. — Чтоб ему в гробу перевернуться! — Сны? — спросил Хью после короткой паузы. — Угу, — промычал Гэйб, медленно проводя ладонью по пылающему лицу. — Но я не уверен, что готов сейчас об этом говорить. Он с остервенением потер глаза, словно этот жест смог бы помочь ему перестать видеть картинки эротического, если не порнографического содержания. — Кстати, Хью, — спросил он, чтобы как-то сменить тему. — А куда мы едем? Хьюго невольно хмыкнул: — Даже странно, что ты спросил. Мы едем к морю. В детстве мы с отцом часто выбирались на побережье. И когда он умер… — Хью на ощупь достал из пачки новую сигарету и прикурил, — я стал приезжать сюда один. Это что-то вроде… традиции. — Сто лет не был на море, — задумчиво отозвался Габриэль и снова замолчал. Откровенно говоря, он не знал, что делать дальше. Как-то не заходил он в своих планах обдумывания ситуации дальше формулы: „пошлет, значит пойду“. Однако не послали, и это как-то выбило его из колеи. Город остался позади. Солнце медленно клонилось к закату, опускаясь в темнеющие на горизонте тучи, и его лучи били прямо в лобовое стекло. От яркого света начало ломить виски. Хьюго, нервным жестом откинул защитный козырек и надел темные очки, после чего который раз закурил. Ему казалось, что в груди засела тугая, сжатая до предела пружина и что угодно — случайная фраза, жест, или какая-нибудь мелочь, вроде сломанной сигареты — может ее сорвать. И это пугало. Как всякий сдержанный человек, доведенный до предела, он становился непредсказуем даже для самого себя. Поэтому Хьюго предпочитал молча следить за дорогой, стараясь думать о чем-нибудь отвлеченном. Не о снах, не о Габриэле, сидящем рядом, не об отце, и уже точно не о том, как умудрился едва не забыть об очередной годовщине его смерти. Но не то, чтобы это у него получалось. Габриэль не нарушал тишины. Только где-то на середине дороги вспомнил, что нужно предупредить родных о своем очередном загуле, и набрал бабушкин номер. Она отозвалась почти сразу: — Да, Габриэль. У вас все в порядке? Гэйб бросил короткий взгляд на Хью. — Почти. Хьюго предложил составить ему компанию в одной поездке. Я вернусь завтра, хорошо? — Да, дорогой, — бабушка вздохнула. — Будьте аккуратнее. До завтра. Она отключилась, а Гэйб снова уставился в окно, думая о том, что действительно очень давно не был за городом, и если бы не подавленное состояние их обоих, происходящее вполне могло бы сойти за эпизод из какой-нибудь дешевенькой, но милой, мелодрамы. Они едут за город, и с ними только море и закат. Гэйб хмыкнул. Пока он думал обо всем этом, Хьюго неожиданно свернул с автострады на еле приметный поворот, и автомобиль нырнул в полумрак проселочной дороги, скрытой под кронами деревьев. Хью включил фары, разгоняя подступающую со всех сторон темноту. Еще один поворот дороги — и они выехали к огороженной парковке, освещаемой парой фонарей. Вдалеке виднелись крыши аккуратных, похожих как две капли воды, домов. Хьюго припарковался, оплатив стоянку до утра, заглушил мотор и обернулся к Гэйбу. — Пойдем, немного пройдемся пешком, — и первым вышел из машины. Вокруг была тишина, какой никогда не бывает в городе. Ни шума автомобилей, ни грохота несущейся не весть откуда музыки, лишь отдаленный собачий лай, негромкий шелест листвы и — еще более тихий, пока едва различимый — накатывающихся на берег волн. Воздух пах солью и водорослями. Хьюго забросил на плечо сумку и прикурил, сложив руки „лодочкой“. Гэйб тоже вылез из машины и поежился — с заходом солнца стало ощутимо прохладно. Он поспешно застегнул куртку и подавил желание немедленно отобрать у Хьюго сигареты (ведь за два часа он уже почти пачку скурил, скоро никотин из ушей закапает!). Вместо этого он поднял воротник куртки — морской воздух оказался весьма бодрящим — и огляделся по сторонам. — Идем, — кивнул Хью, вынимая тлеющую сигарету изо рта, и первым зашагал к выходу с парковки. Небо затягивали облака, то и дело скрывая почти полную луну — единственный источник света. Под деревьями и вовсе царил густой сумрак, но Хьюго шел уверено, словно прекрасно видел в темноте. Гэйб же кошачьим зрением похвастаться не мог и то и дело запинался, негромко ругаясь сквозь зубы. — Осторожнее, — Хьюго поймал его за плечо, когда Габриэль очередной раз зацепился обо что-то носком кед и едва не упал. Ничего больше не говоря, Хью нашел его руку своей и крепко сжал. Шелест волн становился все отчетливее, деревья расступились, и они вышли на высокий песчаный берег. Луна снова выглянула из-за облаков и на мгновение ее лучи отразились на воде расплавленным серебром. Гэйб прикрыл глаза, подставляя лицо влажному соленому ветру, и безотчетно крепче сжал ладонь Хьюго. Хьюго бросил на него косой взгляд и потянул его за собой, к едва заметной в темноте тропе, которая, петляя, вела к воде. Ботинки увязали в песке. Несколько дней назад прошел шторм, и высокие волны все еще с силой разбивались о берег, усыпанный водорослями и обломками дерева. Хью пальцами затушил недокуренную сигарету и теперь глубоко вдыхал запах моря, ощущая, как тугая пружина в груди медленно расслабляется. Шорох прибоя, легкий ночной бриз и теплая ладонь Габриэля в его руке — все это казалось таким правильным, что беспокойство, не оставляющее Хьюго в последние несколько дней, наконец, начало отступать. Высушенное солнцем и ветром дерево занялось легко. Костер потрескивал, выплевывая вверх ворох искр, и почти не дымил, распространяя вокруг приятное тепло. Небо окончательно заволокло тучами и к запаху моря и жженого дерева примешивался легкий запах приближающегося дождя. Ветер, дующий к морю, дышал сыростью и прохладой. Хьюго сел рядом с Габриэлем на плед, который они расстелили на песке. — Не мерзнешь? — спросил он, доставая из сумки бутылку вина и складной нож. — Извини, стаканов нет. Я не рассчитывал, что ко мне кто-то присоединится. — Пока нет, — пожал плечами тот, отстранено наблюдая за его действиями. — Я так понимаю, что нечаянно вторгся в какой-то ритуал? Хьюго невесело улыбнулся: — Ритуал? Можно и так сказать, — он откупорил бутылку и сделал глоток из горлышка. — Я уже говорил, что мы с отцом часто приезжали сюда. Там, чуть дальше по берегу, есть лодочный домик, отец купил его за пару лет до смерти. Планировал перестроить, но… не сложилось, — Хьюго сделал еще глоток и подал бутыль Гэйбу. — Мой отец был пианистом, мотался по всему миру. Концерты, концерты, благотворительные концерты… — он сделал паузу, во время которой вытащил из пачки очередную сигарету и прикурил. — Дома бывал редко. Он так и умер, едва сойдя со сцены. В Германии. Хьюго помолчал, глядя в огонь. Габриэль сделал глоток вина, облизнув губы от кислого привкуса, и поставил бутылку в песок. — Я узнал об этом от матери. Она вошла вечером в комнату и сказала: „Завтра я улетаю в Мюнхен“, — продолжил Хью, вспоминая строгое лицо матери, лишь чуть более бледное, чем обычно, и ее ровный голос. — А потом… Знаешь, с такой интонацией она обычно говорила: „Сделай уроки“, „Надень в церковь новую рубашку“, «Купи хлеба„… — он глубоко затянулся, — „Твой отец умер“. Хьюго сделал последнюю затяжку и бросил окурок в костер. — И вышла. В тот же вечер я сбежал из дома. Просто… не мог находиться с ней под одной крышей. Я прожил здесь пару дней, в лодочном домике, пока меня не поймала полиция и не вернула домой. Похороны я пропустил и… вообще не был на кладбище. Все эти памятники и церковные гимны… Он заслуживал чего-то получше, чем постные речи и… всё это. Хью поморщился и потер лицо руками, добавив как-то глухо: — Поэтому в день его смерти я приезжаю сюда. Он любил море. Гэйб поерзал на пледе, подтянул колени к подбородку и обнял их руками. Становилось действительно холодно. — В каком-то смысле я тебе даже немного завидую, — сказал он, глядя в пламя костра. — Безусловно, потерять близкого человека очень тяжело. Но тебе, хотя бы, есть, что хорошее о нем вспомнить. И, прежде чем Хьюго успел возразить, попросил: — Расскажи о нем еще? Хьюго задумался и сделал глоток вина. Порывы ветра стали сильнее, искры от костра разлетались во все стороны, высокие волны с шумом обрушивались на берег. Что он мог рассказать об отце? После его смерти Хьюго часто думал о нем, сидя в своей комнате. Мать… легко пережила потерю. Тогда он ненавидел ее за это, как ненавидел ее равнодушие, ее спокойный голос, ее строгое лицо, слишком похожее на его собственное. Его ненависть начала униматься лишь, когда он окончательно съехал из дома. Тогда Хьюго впервые смог воспринять ее не как мать, которая никогда его не любила, а как… человека. Их брак с отцом не был удачным. Мать вышла замуж почти сразу после колледжа, он был старше на 12 лет. Не красавец, но ужасно обаятельный, умный, к тому же — музыкант. На свадебных фото мать казалась счастливой. Хьюго больше ни разу не видел, чтобы она так улыбалась. Для его отца появление семьи мало что изменило: он уже в то время был известным пианистом, много разъезжал с концертами и не считал, что с этим есть какие-то проблемы. Когда родился Хьюго, отец был на седьмом небе от счастья. А через три месяца очередной раз укатил на другой конец света. Ситуацию усугубляло и то, что, он пользовался успехом у женщин и… даже не трудился особенно это скрывать. И даже когда бывал дома, все его внимание целиком доставалось не жене, а сыну… Хьюго сделал большой глоток, глядя в костер. От всех этих мыслей становилось тошно. Его отец был куда менее идеальным человеком, чем ему бы хотелось, но… — Он был хорошим отцом, — произнес Хью наконец, — Очень старался им быть. Редко бывал дома, но когда возвращался, пытался всячески… компенсировать мне свое отсутствие. И, знаешь, у него почти получалось. Время, когда он бывал дома, было лучшим в моей жизни. Он был невероятно живым. Энергичным, отзывчивым, веселым, очень обаятельным, из тех, о ком говорят — „душа компании“. Его нельзя было не любить. И его любили: друзья, музыканты, с которыми он работал, публика… — Хью поставил бутылку в песок, достал из бумажника небольшое, затертое по краям фото и протянул Гэйбу. Снимок был сделан где-то в парке, в начале весны. Полный высокий мужчина с выразительным лицом тепло улыбался в камеру, обнимая за плечи темноволосого мальчишку лет десяти, угловатого и глазастого, со свежей ссадиной на остром подбородке. В полушаге от них стояла женщина с темными, забранными в аккуратную прическу волосами, высокая и худощавая, как две капли воды похожая на Хьюго. Она улыбалась самыми уголками губ, но едва ли выглядела счастливой, скорее чуть раздраженной. — Мартин Олдридж, — Хьюго снова сделал глоток вина. — Сейчас его, наверное, помнят разве что в музыкальных кругах, но еще десять лет назад его имя часто мелькало на афишах. Гэйб осторожно взял у него фото, наклонился поближе к костру и некоторое время изучал снимок. — Его улыбка очень похожа на твою, — сказал он, возвращая фотографию и поднимая взгляд. — Такая же… необыкновенная. Хьюго ощутил, как по телу прокатывается приятное покалывающее тепло, едва ли связанное с вином. Он улыбнулся и отвел взгляд, убирая фотографию обратно в бумажник. Затем снял куртку и набросил ее им на плечи, обняв Габриэля одной рукой. — Не холодно? — спросил он, глядя на вздымающиеся волны. Ему показалось, он слышит отдаленные раскаты грома. На берег надвигалась гроза. Гэйб пододвинулся ближе, слегка наклоняя голову и утыкаясь макушкой в грудь Хьюго. — Уже нет, — тихо сказал он, прикрывая глаза. И не соврал, от жеста Хью его бросило в жар, сердце застучало в два раза быстрее и на мгновение зазвенело в ушах. Он медленно выдохнул, пытаясь совладать с собой. Хью погладил его по щеке. — Гэйб, — во рту пересохло и он сглотнул, стараясь скрыть нервозность и понимая, что бешеный стук сердца все равно выдает его с головой, — прости меня за… за то, что сбежал вот так, ничего не объяснив. Гэйб поднял голову, заглядывая ему в глаза, в которых отражались отблески костра. — Я не обижен на тебя, — сказал он. — В каком-то смысле я могу тебя понять. Он не сказал, почему именно не обижен и что если бы не Рыба, доводам которой он почти безоговорочно поверил, то его эмоциональный фон был бы гораздо менее стабилен. — В самом деле? — хрипло спросил Хью, теряясь взглядом в его зрачках. Сердце не желало униматься. Меньше всего он рассчитывал на такой ответ. — Хотя я не отрицаю, что первые сутки я очень хотел тебя… — Гэйб невольно запнулся, но тут же выровнялся, добавляя, — побить. И уже тогда поспешно закрыл рот ладонью, то ли от смущения, то ли сдерживая смех. Хьюго он неловко кашлянул, глядя на пылающее лицо Габриэля. — Ты все еще можешь это сделать, — произнес он, ощущая, как губы против воли изгибаются в улыбке. В этот момент Гэйб почувствовал, что просто не может больше выдерживать все это. Близость Хьюго сводила его с ума. Ему казалось, что еще чуть-чуть и просто сгорит, как вампиры в нежно любимых им мистических фильмах. Гэйб нервно облизнул пересохшие губы и прошептал: — А что если сейчас я хочу тебя поцеловать? Вместо ответа Хьюго наклонился и, приподняв его лицо за подбородок, легко коснулся губ, ощущая, как по телу распространяется горячая дрожь. Несмотря на то, что Габриэль желал именно этого развития событий, в первую секунду он настолько растерялся, что сумел только невесомо ответить на поцелуй. Словно и не было между ними той безумной страсти на темной кухне Майло. Хью отстранился, коснувшись его губ подушечкой большого пальца, и несколько секунд вглядывался в глаза, словно пытаясь отыскать в них что-то. Затем отодвинулся и встал, набрасывая куртку на плечи. — Скоро будет дождь, — пояснил он в ответ на молчаливое удивление в глазах Гэйба, поднимая с песка сумку. — Слышишь? Приближается шторм. Будет лучше, если мы доберемся до лодочного домика прежде, чем нас смоет. — Ну да, и лодка тоже пригодится, в случае чего, — хмыкнул Гэйб. Лодочный домик представлял из себя строение более чем скромное, хотя плотный мрак, рассеиваемый только все ярче сверкающими молниями, и не позволял как следует его рассмотреть. Когда они поднялись по надрывно скрипнувшему крыльцу, ветер внезапно стих. Казалось всё, кроме неистово вздымающихся морских волн, напряженно замерло. А спустя несколько мгновений с неба упали первые крупные капли. Хьюго торопливо расправился с замком, и они успели войти внутрь прежде, чем дождь обрушился на берег сплошной стеной. — Ох, а ты не ошибся на счет „смоет!“ — воскликнул Габриэль, поспешно закрывая дверь. — Надеюсь, лодка тут все-таки есть? Он попытался что-то разглядеть, но темнота в доме казалось особенно плотной, практически непроницаемой. Где-то совсем близко раздался смешок Хьюго. — Нет. Надеюсь, ты хорошо плаваешь, — снимая с плеча сумку, отозвался он. В этот момент небо над домиком озарила яркая вспышка молнии, ворвавшись в щель между неплотно закрытыми ставнями, сразу за которой грохнул оглушительный раскат грома. Гэйб невольно подпрыгнул, выронив плед, и вцепился в плечо Хьюго. — Ты будешь смеяться, но я немного боюсь грозы, — сказал он и нервно рассмеялся сам. — И впервые есть кому держать меня за ручку в этот момент. Не это ли настоящее везение? — Иди сюда. Хьюго накрыл ладонью руку Габриэля, успокаивающе поглаживая. Небо вновь содрогнулось от громового раската, и Гэйб шумно выдохнул. Капли громко стучали по крыше и обитым деревом стенам, по подгнившему крыльцу и песчаному берегу, наполняя прохладный пыльный сумрак комнаты запахом дождя. Хью мягко разжал пальцы, стискивающие его плечо, и поцеловал тонкое запястье. По телу прокатилась дрожь, отозвавшись легким покалыванием в кончиках пальцев. Гэйб тихо охнул, подаваясь вперед, и обнял Хьюго свободной рукой, прижимаясь ближе. В практически полной темноте он ничего не видел и все прочие ощущения: жар, исходящий от тела Хью, его дыхание и легкие, совершенно невинные прикосновения, производили особенно сильный, пьянящий эффект. — О, мне уже лучше… — прошептал он. Хьюго усмехнулся и, выпустив его руку, коснулся пальцами лица, проводя от скулы вниз, к подбородку. Габриэль замер и через мгновение ощутил легкое, почти невесомое прикосновение губ. На этот раз он осмелел достаточно, чтобы потянуться навстречу и обнять Хьюго за шею, переводя поцелуй из разряда невинных в более страстный. Не сильный, но ощутимый толчок в грудь — и Гэйб обнаружил себя прижатым к стене. Ладони Хьюго скользили по его телу, пробирались под одежду, жадно притискивали ближе, ласкали все откровеннее. Габриэль, задыхаясь от его неожиданного напора и разливающегося внутри жара, увлеченно отвечал на поцелуй, проникая языком в раскрывшиеся ему навстречу губы, словно желая овладеть Хью таким образом. И тут же сдавая позиции, едва тот проявлял желание наступать самому. Очередной раскат грома грохнул с такой силой, что казалось — раскололось небо. Хьюго вздрогнул и медленно отстранился, пытаясь справить с дыханием. То, как одна близость Габриэля заставляла его терять всякий контроль над собой, пугала. — Прости, — прошептал он, — кажется, я слишком тороплюсь. — Ерунда, — шепнул в ответ Гэйб, продолжая прижиматься к Хью. — Я вовсе даже не против… Он осторожно коснулся шеи Хьюго губами, мысленно прикидывая, в каком месте отпечаток его страсти будет смотреться особенно выгодно, как вдруг прямо ему на голову потекла струйка холодной воды. Гэйб с воплем отскочил, невольно выпуская Хью из объятий и витиевато ругаясь матом. Хьюго несколько раз моргнул, пытаясь понять, что произошло. — Гэйб? — давясь неконтролируемым смехом, позвал Хью, — все в порядке? Он достал из кармана телефон и посветил себе экраном, обнаруживая взъерошенного Габриэля в нескольких шагах от двери. Тот раздраженно оттряхивал воду с рубашки и волос. — Осторожно, там чуть дальше печь, — предупредил Хьюго, к которому наконец вернулась способность ясно мыслить. На плечо упало несколько капель и он озадаченно уставился на потолок. — Значит, крыша все же протекает, — пробормотал он сам себе. — Ага, душ Шарко бесплатный, — засмеялся Габриэль, губы горели от поцелуев, но холодная вода немного охладила его пыл. — А дрова есть? — спросил он, тоже доставая телефон, чтобы включить на нем фонарик и осветить пространство вокруг себя. Очевидно, это была единственная комната в доме. У дальней стены виднелась какая-то дверь, но за ней судя по всему скрывалась ванная. Насколько позволял оценить слабый свет телефона, обстановка комнаты была более чем скромной: массивный старый диван даже выглядел жестким, у шкафа провисла одна из дверец, кухня ограничивалась колченогим столом, раковиной и небольшой навесной полкой над ней. Под потолком болталась одинокая лампочка. В ближайшем к Гэйбу углу и в самом деле обнаружилась металлическая печь со сваленным возле нее деревом, собранным, судя по всему, тут же на побережье. Хьюго отпихнул к стене сумку и туда же поставил початую бутылку вина. — Я сейчас разведу огонь. Извини с проводкой тут какая-то беда, лучше не экспериментировать… Там у стены есть диван. Только он, наверняка, тоже пыльный. В шкафу должно быть одеяло. Старое, пахнущее пыльной шерстью одеяло, было на месте. Гэйб застелил им диван, бросил туда же их куртки и сел сам, наблюдая, как Хьюго возится с огнем и любуясь отражением пламени на его лице. Гроза постепенно отдалялась, раскаты грома становились все реже, только дождь все еще настойчиво стучал по крыше. Хью сел на диван, отодвинув в сторону куртку, и наткнулся рукой на сложенный в несколько раз лист. — К сожалению… — начал он, машинально разворачивая бумагу, и сбился, забыв, что собирался сказать. Это был тот самый листок, что передал ему Гэйб несколько часов назад, внезапно объявившись посреди гостиной. Хьюго успел начисто забыть об этом. — О, — с некоторым удивлением произнес он, вглядываясь в написанные торопливым почерком строчки, но света было не достаточно, чтобы как следует разобрать слова. — Стихи? Гэйб вдруг смутился. — Да, — тем не менее ответил он, с трудом совладав с голосом. — Это… тебе. Хьюго внимательно на него посмотрел и снова перевел взгляд на листок. — Спасибо, — неуверенно произнес он. Встал со скрипнувшего дивана и присел возле печки, повернув бумагу так, чтобы на нее попадало больше света.

Мой дорогой синьор, один аккорд, прошу, Пока горит свеча и движутся планеты. Один аккорд, пока я все еще дышу, Пока звучит клавир и песни не допеты. Вы посвятите мне всю боль от ваших ран, Я же дарю вам то, чего вы дать не в силах. Еще один аккорд, я так сегодня пьян. Мы в эту ночь одни, на самом крае мира. Еще один аккорд и снова — тишина. Я позабыл, мой друг, где грань меж сном и явью. Позвольте мне уснуть, налейте нам вина, И выпейте бокал, наполненный печалью. Мой друг, зачем слова? В любви не надо слов, Пусть тихий шум дождя нас от небес укроет. Три сотни зим спустя мы вынырнем из снов, Чтоб доиграть аккорд, узнать, чего мы стоим.

Хьюго медленно поднял глаза, на застывшего на диване Гэйба и попытался сглотнуть, но во рту стало очень сухо. — Хью? — Гэйб вскочил на ноги, в испуге глядя на то, как стремительно бледнеет его лицо. „Я позабыл… где грань меж сном и явью… в любви…“ Он снова и снова вчитывался в слова стихотворения, словно опасаясь, что понял их неверно. Но, ошибиться было невозможно. Хьюго провел пальцами по векам и погладил висок, словно пытаясь унять внезапную головную боль. — Хью… Габриэль опустился на пол рядом с ним и протянул руку, с удивлением замечая, что она дрожит. — Гэйб, — выдавил Хьюго, поднимая на него глаза, — ты уверен, что написал это мне, а не… — в горле пересохло и он кашлянул, — сеньору Сальери? В первое мгновение Гэйб опешил. Он точно не мог сказать почему. Но то, что Хью усомнился в его чувствах, кольнуло так сильно, что на мгновение потемнело перед глазами. — Хью… — он вскинул голову, во взгляде отразилась обида, и следующая фраза прозвучала гораздо резче, чем ему хотелось бы. — И почему ты так решил? Хьюго снова пробежал глазами строчки на подрагивающем в пальцах листке. „Значит, это все же всего лишь сны. Чертовы сны, Хью, ты — болван…“ Под ребрами нарастало холодное чувство пустоты, отдающееся покалывающей болью на каждый вздох. Если бы его кто-нибудь спросил сейчас, что он ощущает, Хьюго бы сказал: разочарование. Хотя он не был уверен, что дело только в этом. — Потому что здесь нет ничего обо мне, Гэйб, разве ты не видишь? — А ты не думал, что это может быть аллегория? — спросил Габриэль, не в силах отвести взгляда от проклятого листка, который Хью держал в руке с оттенком какой-то гадливости, словно это было не любовное посвящение, а какая-то редкая мерзость вроде гигантской сороконожки. Хьюго несколько секунд сверлил его взглядом, затем закрыл глаза, с трудом подавив тяжелый вздох. На него навалилась какая-то чудовищная усталость, словно он проплыл много километров в холодной воде и теперь едва находил в себе силы, чтобы просто говорить. Говорить и не хотелось. Разговор казался глупым, он сам себе казался глупым. Круглым идиотом. — Может быть, — эхом откликнулся Хьюго, не открывая глаз. — Но, Гэйб… здесь нет меня, ни под какими аллегориями. Здесь только этот… этот… Я не… «Что „не“? Не жду от тебя любовных клятв?» — сам себе усмехнулся Хьюго. — Я тебя очень прошу, если ты сам не уверен, что это не посвящено прежде всего этому… Сальери, лучше так и скажи. Я… все понимаю. Эти сны, чем бы они ни были, влияют и на меня, так что… Хьюго глубоко вздохнул, чувствуя, что не в состоянии продолжать. Он не должен сейчас так паршиво себя чувствовать. Сны, значит сны. Он и сам так думал. — Ты ревнуешь к нему? — вопрос сорвался с языка раньше, чем Габриэль успел его обдумать. Хотя, это многое бы объясняло. Кроме, пожалуй, одного: даже если подсознание Гэйба и смешивало Хью и Сальери, неужели можно ревновать к тому, кто умер три сотни лет назад и давно обратился в прах? — Уверен, что целуя меня, ты сам хоть раз, да думал о Моцарте, ведь так? Хьюго мгновенно вспыхнул, открывая глаза и в упор глядя на Габриэля. Гнев поднялся внутри так внезапно, что он сам испугался своей реакции. — Я НЕ ревную, Гэйб, — плохо, голос ледяной, пальцы сами собой смяли бумагу, а разжать их не было никакой возможности, все силы уходили на то, чтобы не сорваться на крик. — Но я — не Сальери. Никогда им не был и никогда не буду. И не хочу быть его заменителем. Что касается Моцарта, Я отчетливо осознаю, что ты — не он. Тогда, в кухне Майло, меня перекрыло, не спорю, но именно поэтому я остановился… Габриэль вскочил на ноги, чувствуя себя так, будто горло сдавливает чья-то невидимая сильная рука. Он даже неосознанно схватился за него, словно пытаясь ослабить эту хватку. Домик сотряс очередной раскат грома, как нельзя кстати, подходящий под накалившуюся атмосферу. — Не так я себе представлял наше объяснение в любви, — дрожащим голосом выговорил он и, прежде чем Хью успел бы возразить, рванул в сторону двери и выскочил в ночь. — Гэйб! Хьюго бросился следом, но Габриэля уже и след простыл. В распахнутую дверь хлестал дождь, мгновенно вымочивший рубашку и обдавший ледяными брызгами лицо. — Гэйб! — снова рявкнул Хью, перекрикивая отдаленный громовой раскат, и в бессильной злобе врезал кулаком по притолоке, сдирая костяшки о влажное дерево. — Придурок! Блять, какого хрена?! Кто из них больший придурок было, конечно, тем еще вопросом. „Какого хрена ты так распсиховался, Хью?! Какого хрена нужно всё портить?“ Он с силой захлопнул дверь и заметался по комнате, зарываясь пальцами в успевшие намокнуть волосы. „Он вернется. Ну как ты будешь его искать в такой дождь? ..“ Грохнул очередной раскат грома, Хьюго замер посреди комнаты. „Это же Гэйб, его и на минуту нельзя одного оставить, с ним с гарантией что-нибудь случится! ..“ — А, что б тебя! .. Хьюго схватил с дивана куртку и выскочил за дверь. То что творилось за пределами домика, более чем подходило для интернет-блога какой-нибудь ванильной девочки раннего пубертатного периода. В этой ночи было все, чем такие барышни любят украшать свои страдания: шквальный ветер, ливень, хлещущий наотмашь, в котором так удобно скрывать свои слезы, и гулкие раскаты грома, которые можно сравнить с треском разбитого сердца. Или что там они пишут обычно в своих блогах? Все это промелькнуло в голове Габриэля за какие-то несколько минут, в которые он успел вымокнуть до белья и промерзнуть почти до костей. Но врожденное упрямство, которое невозможно было искоренить ничем, кроме, разве что, гильотины, гнало его вперед и он шел, не разбирая дороги. Конечно, идти здесь было некуда. Но Гэйб чувствовал, что если он остановится, то непременно разревется. А этого он точно не мог себе позволить — еще чего не хватало! Поэтому ноги сами понесли его вдоль берега. Он брел прочь, спотыкаясь и порой едва не падая, пока не наткнулся на скалистый участок, где волны разбивались о камни с таким грохотом, будто небо уже начало рушиться на землю. Что ж, это Гэйба вполне устраивало. — Гэйб! Орать, конечно, было бесполезно — рев моря и грохот разбушевавшейся стихии перекричать не было ни малейшего шанса. С большей вероятностью он просто сорвет себе голос и концерты на пару недель вперед. Видимость была близка к нулевой — дождь заливал глаза, а освещение давала лишь то и дело вспыхивающая молния. Хьюго устало выматерился и побрел дальше, утопая в мокром песке. От такого дождя да еще и в сочетании с ветром не спасала никакая куртка. — Гэйб, твою мать! — скорее от безнадежности, чем рассчитывая на успех, крикнул Хьюго и остановился. Метаться просто так не было никакого смысла. Берег большой, по нему можно хоть до утра бродить. Нужно подумать. Куда бы он пошел на месте Гэйба? „Да никуда, сидел бы в доме! Какого черта… Так, спокойно“. Особенно высокая волна разбилась о берег в нескольких шагах от Хьюго и он поспешно отскочил, матерясь сквозь зубы. Соленые морские брызги казались совершенно ледяными. „Может, пошел к парковке? Оттуда можно выйти к шоссе и попробовать поймать машину до города… Или вообще уже вернулся в домик, пока ты тут бродишь“. Стоять было еще холоднее, чем идти, и Хьюго побрел дальше. — Гээээйб! Черт с ним, с голосом. Только с Майло Гэйб потом сам будет объясняться… Габриэль сидел на камне, обхватив себя руками за плечи и крепко зажмурив глаза. Ему было невообразимо холодно и больше всего на свете хотелось, чтобы Хью его обнял, но он не двигался. Дождь больно хлестал его по лицу и Гэйб до крови прикусил губу, все еще пытаясь сдержать рвущуюся наружу истерику. В очередном раскате грома ему послышался голос Хью и он вскинул голову, оглядываясь по сторонам, но, конечно же, ничего не увидел. Только новая вспышка молнии выхватила из тьмы скалистый берег. Гэйб не лгал, когда сказал, что иначе представлял их объяснение. Для него существовало только два ответа: „да“ или „нет“. Но вот аргумента в стиле „ты любишь не меня, а человека из снов“ он никак от Хью не ожидал. И больнее всего было то, что теперь Гэйб не мог точно сказать, кого же он на самом деле любит. То есть, раньше он совершенно не задумывался на эту тему. Ответ для него был слишком очевиден: Хьюго. Но теперь… А что, если Хью был прав? Что если его чувства были просто отражением чувств Моцарта? „Гээээйб!“ — на этот раз зов прозвучал достаточно сильно. Или, быть может, просто ветер подул в эту сторону. И Гэйб вдруг отчетливо понял, что должен вернуться. Ему ужасно хотелось обнять Хью, уткнуться лицом в его плечо и позорно разреветься. И может даже попросить прощения. Хотя бы за то, что не может любить его иначе, не смешивая. Он с трудом поднялся на ноги и побрел в ту сторону, где, по его мнению, находился лодочный домик. И Хью. — Гэйб! Голос сорвался в хрип, и Хьюго закашлялся до боли в глотке. „Майло меня грохнет“. Очередная волна обдала его брызгами, но Хью даже не поморщился. Он и так уже промок насквозь и продрог так, что его непрерывно била дрожь, и несколько соленых капель роли не играли. От всего этого холода была лишь одна польза — руки занемели и содранные о косяк костяшки пальцев перестали противно ныть. Чувство вины, выгнавшее Хьюго под дождь, кажется, в нем же и захлебнулось. „Я его придушу“. Подвернувшийся под ногу камень оказался особенно скользким и Хьюго чуть не зарылся носом в мокрый песок, едва успев выставить вперед руки. „Или утоплю“, — решил Хьюго, с трудом поднимаясь на ноги. Он попытался отряхнуть налипший на джинсы песок, но быстро осознал, насколько это безнадежное дело. — Да блять, — выдохнул Хью, возводя глаза к продолжавшему изливаться дождем небу. Небо на его заявление никак не отреагировало. Хьюго тряхнул головой, отфыркиваясь от попавших в рот капель и опустил взгляд. В двух шагах от него стоял Габриэль с собственной мокрой персоной. — Гэйб! Габриэль, который за секунду до этого Хью не видел и близко, испуганно отшатнулся в сторону, одновременно пытаясь протереть залитые дождем глаза. — Хью? — глупо переспросил он и неожиданно для самого себя громко всхлипнул. — Нет, Антонио Сальери, — с сарказмом отозвался Хьюго. — Разрешите препроводить вас под крышу, или вы желаете продолжить променад? — Не смешно, — желание разреветься на плече у Хью отпало сразу же за этой репликой. Гэйб вытер лицо насквозь мокрым рукавом, но этот ожидаемо не помогло. «Кажется, ты умудрился достать даже такого человека, как Хью, — ехидно отозвалось внутреннее „Я“. — Хотя с чего ты взял, что он будет терпеть все твои истерики?» — Мне тоже, — серьезно ответил Хьюго, глядя на него в упор. — Какого черта ты сбежал? — Мне нужно было побыть одному, — со всей возможной серьезностью ответил Габриэль, снова обхватывая себя руками. Но от этого стало еще холоднее. Лицо Хьюго освещали вспышки молний и от этого призрачного света оно казалось совсем чужим. — Гэйб… ты издеваешься? — Вовсе необязательно было бежать меня разыскивать! Я прекрасно помню дорогу сам! А теперь ты тоже промок, еще заболеешь… Гэйб с трудом отдавал себе отчет в том, что он нес, но остановиться не было никакой возможности. — То есть, мне нужно было просто бросить тебя одного? В грозу? Я волновался. Эти слова, кажется, сорвали какой-то стоп-кран в сознании Габриэля, потому что он вдруг зло рассмеялся и выпалил, почти выплюнул: — Я же тебе не нужен, какой смысл волноваться?! — Идиот, — бессильно выдохнул Хьюго и тут же рявкнул: — Какой же ты идиот! От близкого громового раската у него едва не заложило уши, казалось, сама земля у них под ногами содрогнулась. — А кто нужен тебе, Гэйб? Сальери? Но я — не Сальери! Я не могу и не хочу им быть! Если ты ждешь от меня именно этого… — голос снова сорвался в хрип, и Хьюго отчаянно закашлялся, бросая на Габриэля гневный взгляд. — …то тут я ничего не могу тебе предложить, — закончил он с трудом. Гэйб со свистом втянул в себя воздух и нервным жестом отбросил с лица волосы, с которых капала вода. — Иди ты к черту, — его зубы клацали от холода, но Габриэль его уже не чувствовал. — Если ты не можешь принять мою любовь такой, какая она есть — иди к черту вместе со своим Сальери. Ты не хочешь быть похожим на него, но вместе с тем ты — его копия. Я уверен, что Моцарт сдох именно потому, что Сальери его оттолкнул. Даже после того, что между ними было в трактире. Хьюго оцепенел. Легкие словно бы схлопнулись, так что попытка вдохнуть отозвалась обжигающей болью. Он хотел сказать: „Что ты такое несешь?“. Или: „Ну и отлично!“. Или: „Да ты просто спятил, Гэйб“. Но не смог выдавить из себя ни слова. Словно его с силой ударили по лицу, хлестко, до искр перед глазами. Бросив на Габриэля пронизывающий взгляд, он развернулся и пошел прочь. Первые пару секунд Гэйб смотрел на удаляющуюся фигуру Хью с каким-то необъяснимым торжеством. А затем его охватил страх. Зачем он сказал то, что сказал? Кому от этого стало легче? И главное: что будет теперь? — Хью! — прошептал он едва слышно и крикнул уже в голос. — Хью! Но тот не обернулся, стремительно шагая прочь. Гэйб сорвался с места и бросился за ним бегом. Но ноги вязли в мокром песке и из-за дождя он почти ничего не видел. И только успел об этом подумать, как споткнулся о какой-то камень и упал навзничь. Все это с каждой минутой все больше напоминало кошмар. — Тони! — крикнул он, из последних сил. Голос Гэйба ворвался в одуряющую пустоту, заполняющую сознание Хьюго, и отозвался почти болезненной дрожью во всем теле. Хьюго резко остановился. „Уходи“. Он зарылся пальцами в волосы и запрокинул голову, подставляя лицо крупным холодным каплям. „Что ты делаешь? Уходи“. Он развернулся на пятках и механически зашагал обратно. „Кретин. Тряпка“. „Окей“, — не стал спорить Хью. Он ухватил Габриэля под мышки, рывком поднял с земли и стиснул в объятиях, зарываясь лицом в совершенно мокрые от дождя волосы. — Прости меня… — пролепетал Габриэль едва слышно, понимая, что говорит слишком тихо, но не в силах придать своему голосу хоть немного больше громкости и значимости. Вместо этого он с силой вцепился в плечи Хьюго, словно боясь, что он вот-вот развеется, словно порождение утреннего тумана. Его затрясло. — Прости меня, пожалуйста, Хью… — шептал он, холодными, словно у утопленника, губами целуя его шею. — Хью, я люблю только тебя. Мне не нужен никакой Сальери! — Какой же ты глупый, — пробормотал Хью, все еще чувствуя себя так, словно его выпотрошили, только теперь откуда-то из глубины этой саднящей пустоты начал подниматься идиотский истерически-счастливый смех. Почти задыхаясь, Хьюго поднял лицо Габриэля за подбородок и принялся осыпать его торопливыми поцелуями. Он был весь ледяной и мокрый, словно Хью выловил его из бушующего в нескольких шагах от них моря. Они оба едва ли помнили, как добрались обратно к домику. У Габриэля и вовсе остался двойной набор воспоминаний, из которых он затруднялся вычленить те, которые были на самом деле. В первом наборе он, кажется, сорвался со скалы в море, а Хью выкупил его у Посейдона за старую флорентийскую серебряную монету. А во втором Хьюго ушел и не вернулся, пока Габриэль не заложил душу демону на перекрестке. И в смуглых пальцах того тоже сверкал серебряный дублон.