"М" значит Моцарт

Хьюго Взяв за руку, Габриэль с энтузиазмом небольшого электровоза потащил меня за собой. Мы проскользнули мимо столовой, из которой доносился вежливый смех Рыбы, и поднялись на второй этаж. Гэйб торопливо закрыл за нами дверь в комнату и только тогда отпустил мою ладонь. — Вот, теперь нам никто не помешает! — заявил он, лихорадочно блестя глазами. — Думаешь, мы должны делать это прямо сейчас? — не сдержавшись, хохотнул я. Он растерянно моргнул, глядя на меня, но потом звонко рассмеялся, складываясь пополам: — Ой, нет! Тогда, боюсь, в столовой начнет осыпаться штукатурка с потолка! Я только вскинул бровь, расплываясь в усмешке. Я все еще был немного зол на него — и, куда сильнее, на себя — за эту нелепую ситуацию с мистером Льюисом. Но, глядя на веселящегося Гэйба, ощутил, что всякое раздражение отступает. — Да брось, ручаюсь, столовая не пострадает, — я поймал его за руку, притягивая к себе, и нарочито медленно облизнул губы, глядя во влажные от смеха голубые глаза. Гэйб, все еще смеясь, посмотрел на меня в ответ, и замер на пару мгновений, не отводя глаз. Я ожидал, что он меня поцелует, но вместо этого он вдруг покраснел и вывернулся из моих объятий. — Ты, в общем, прав, ситуация не самая подходящая, а мне сейчас нужно найти для нас амулеты… Я фыркнул и сел на край постели. Не то, чтобы амулеты вызывали у меня хоть каплю доверия, но если Гэйбу будет так спокойнее... Хотя сегодня утром я сам готов был хоть в черта лысого поверить, поэтому не пытался спорить, молча наблюдая, как Габриэль вытаскивает из стола металлически позвякивающую коробку. Он плюхнулся рядом со мной на кровать и, прежде чем я успел что-либо сказать, вывалил содержимое коробки прямо между нами. — Так будет быстрее, а то тут же черт ногу сломит! — пояснил он в ответ на мой удивленный взгляд и принялся ожесточенно рыться в россыпи металлических, медных, серебряных и даже деревянных побрякушек. Такое количество не у каждой девчонки встретишь! Я выловил из этого разнообразия смутно знакомый символ из множества пересекающихся петель и задумчиво покрутил его в пальцах. — Мне всегда казалось, что магия — это что-то... более возвышенное. Разве они не должны храниться каким-то особым образом? Как реактивы в лаборатории, — хмыкнул я, не то, чтобы ожидая ответа, просто озвучивая то, что вертелось в голове. — За семью печатями в банке с печенью паука? – захихикал снова Гэйб, не прекращая своего увлекательного занятия. — На самом деле, конечно, да, но вся загвоздка в том, что я — Мерлин без хрустального грота... Я растерянно моргнул, осознавая, что большая часть его ответа прошла мимо моего сознания: — Я ничего не понял, Мерлин, кроме того, что печени паука у тебя тут нет, и это большее облегчение. — Просто у каждого уважающего себя Мерлина, — принялся объяснять он, тонкие пальцы продолжали перебирать позвякивающие украшения, — должен быть свой хрустальный грот. То есть, особенное место, которое помогает ему восстанавливать и приумножать свою магическую силу. С этими словами Габриэль выудил из кучи какое-то толстое кольцо, по периметру которого вился замысловатый орнамент, и добавил, поднимая на меня глаза и улыбаясь какой-то по-особенному светлой улыбкой: — Но своего Вивиана я, кажется, уже нашел... Я снова осознал, что ровным счетом ничего не понимаю, но, глядя в его глаза, подумал, что, может, оно не так уж мне и нужно — все понимать? — Что-то я не помню никакого Вивиана в окружении Артура... — пробормотал я, сам невольно улыбаясь, зачарованный его взглядом. — Просто в его случае это была прекрасная и коварная девушка, — мурлыкнул Гэйб, доставая следом за кольцом серебряную же цепочку. — Смотри, я нашел для тебя амулет! Этот тон наверняка был выбран нарочно, чтобы я не возмутился тем, что меня назначили девушкой, и, к сожалению, в таком случае его замысел вполне удался. Я только фыркнул: — Значит, мне отведена роль хранителя кольца? Жаль, Боромир мне нравился больше. — Боромир плохо кончил, — захихикал Гэйб, продевая кольцо на цепочку и протягивая его мне. — А со мной у тебя это не получится! Пассаж оказался весьма неожиданным, и я хрюкнул от смеха, но тут же попытался придать своему лицу серьезность. — На тебя вся надежда, — я перехватил его руку с кольцом и поднес к губам, целуя пальцы. А потом добавил шепотом, с усмешкой глядя ему в глаза. — Я это запомнил, Мерлин. Вопреки моим ожиданиям, он не улыбнулся. — Это не простое кольцо, — Гэйб продел кольцо на большой палец, поднимая чуть выше, чтобы я мог рассмотреть узор. — Видишь переплетение линий? Кельты верили, что вся наша жизнь — это цепочка перерождений в бесконечном цикле вечности... А эти узлы защищают от злых духов. — И от беспокойных духов итальянских композиторов? — предположил я, рассматривая серебристый ободок кольца. Габриэль не улыбнулся. — В общем, держи, — Гэйб быстро сунул кольцо на цепочке мне в ладонь и почему-то покраснел, пряча взгляд. — Ты так смущаешься, словно ты хочешь на мне жениться, а не от Сальери защищаешь, — усмехнулся я, пытаясь застегнуть цепочку на шее. Гэйб протянул руку, чтобы мне помочь, и так и застыл. — Кто? Жениться? Я? – растерянно заморгал он, краснея до ушей. Я кусал губы, силясь не рассмеяться. — Окей, по поводу женитьбы я погорячился, — фыркнул я, совладав, наконец, с застежкой, и притянул Гэйба к себе, растрепывая волосы. — Это была шутка, Мерлин, не сходи с ума. Твой дед мне голову открутит собственноручно. — З-з... Засранец! — воскликнул он и вдруг толкнул меня в грудь, опрокидывая на постель. Светлые глаза смотрели напряженно и в то же время испытующе. — Я еще тебе за это отомщу! — Я в панике, — прошептал я в притворном ужасе, глядя на него снизу вверх. — Можно я прямо сейчас начну молить о пощаде? — О, нет, боюсь, слишком поздно, тебя уже ничто не спасет, — прошептал Габриэль, склоняясь ко мне и аккуратно наматывая цепочку с кольцом себе на палец. Я облизнул губы, глядя на него из-под ресниц. От его ответного взгляда мне стало жарко. Сердце все быстрее разгоняло по телу кровь. Я обхватил Гэйба руками, словно он мог попытаться улизнуть, и мысленно уже ощущал поцелуй на своих губах, как в дверь решительно постучали. — Имейте совесть, миссис Льюис ждет вас к ужину! — провозгласила Мия, еще раз ударяя в дверь. Гэйб бросил на меня вопросительный взгляд, но я только покачал головой: «нет, не останусь». Выпускать его из объятий не хотелось. Вообще никогда. Я вдруг вспомнил сегодняшнее утро, и меня словно окатило ледяной водой, по коже пробежал озноб. — Не хочу тебя отпускать. Поехали со мной? — выпалил я прежде, чем успел подумать, удачная ли это идея. Ответом мне был удивленный взгляд и тут же — горячий, но краткий, поцелуй. — Утекаем, — усмехнулся Гэйб мне в губы и вскочил с постели. Торопливо сгреб амулеты в коробку, запнул ее под кровать, и, снова схватив меня за руку, открыл дверь. — Прикрой нас! — велел он заговорщическим шепотом обалдевшей от такого расклада Мие и тут же добавил: — Буду должен. И потащил меня вниз по лестнице. Вслед нам донеслось несколько, наверняка, не лестных слов на каком-то из славянских языков. Едва мы втиснулись на заднее сидение такси, я ощутил невероятное, безумное желание прикоснуться к Габриэлю. Рядом с ним я чувствовал себя пятнадцатилетним влюбленным подростком. Сдержанность? О чем речь? Казалось невозможным просто сидеть рядом и не держать его за руку, лучше — обнимать, уткнувшись лицом в его плечо, вдыхая сладковатый запах кожи, еще лучше — притянуть к себе, покрывая его лицо и шею легкими поцелуями, ловя губами сбившееся дыхание, зарываясь пальцами во все еще пахнущие морем волосы. Таксистка, женщина лет сорока, бросила на нас взгляд в зеркало заднего вида, но ничего не сказала, только прищелкнула языком и включила погромче радио. Уже на подъезде к дому, у Гэйба в кармане пиликнул телефон, заставив нас ненадолго оторваться друг от друга. — Наверняка бабуля обещает мне всевозможные кары, — прошептал он, хмыкнув и растрепывая и без того всклоченные волосы. Экран мобильного высветил припухшие губы и сведенные к переносице брови, а я чуть не задохнулся от нежности. — А, нет, — хихикнул Гэйб, разворачивая ко мне телефон. Глаза его весело сверкали. «Засранцы. Будете должны. Очень сильно должны, так Хью и передай. Рыба». Я тоже засмеялся и снова притянул Габриэля к себе. — Надо признать, все честно. Всю дорогу до квартиры мы не размыкали рук, сплетаясь пальцами, то и дело целуясь — у подъезда, пока я искал ключ от домофона, в темноте лестниц, у двери квартиры, прижимаясь к потертому лакированному дереву. Стоит ли говорить, что стоило нам ввалиться внутрь, как мы начали стаскивать друг с друга одежду, бросая ее на пол и куда придется. Когда мы добрались до спальни, оба остались в одном белье и не планировали на этом останавливаться. — Габриэль… — начал я, но он толкнул меня в грудь, опрокидывая на кровать. Я на мгновение задохнулся, а в следующее он уже уселся сверху, продолжая покрывать поцелуями мои плечи. — Гэйб, я не был в душе два дня… — фыркнул я, скользя пальцами по трогательно худым позвонкам, и тут же ощутил короткий укус в шею. — Какой же ты зануда, — тягостно вздохнул Габриэль, демонстративно закатывая глаза. Потом проворно соскользнул на пол, напоследок с самым похабным выражением лица проведя языком по моей груди. Я охнул — ощущение было головокружительное. Немедленно захотелось притянуть его обратно, но Гэйб ухватил меня за руку, заставляя рывком подняться с постели: — Идем, — велел он, тут же снова обвивая меня руками. Вдвоем в душе было тесно. Но если непрерывно целоваться, глотая капли пахнущей железом воды, сбегающей по коже, прижиматься ближе, ближе, еще ближе, лаская друг друга до головокружения, то это становится совершенно неважно. Габриэль Я знал, что разум Хью далеко не всегда такой ледяной, как он любит изображать. И тот же памятный эпизод в кухне Майло был отличным тому подтверждением, но только сейчас, плавясь в его руках, я осознал это в полной мере. От его поцелуев я временами забывал дышать. И, черт возьми, не хотел ограничиваться одними только поцелуями. Только ванна не самое подходящее для этого место. Я на ощупь закрутил краны и решительно прижал Хьюго к стене, стискивая влажные плечи. — Хью. Мокрые волосы упали Хью на лицо и он отвел их движением руки, чтобы затем опустить ее мне на поясницу. — М? — мурлыкнул он, притягивая меня к себе. Я едва не застонал, с трудом справляясь с желанием потереться пахом о его бедро. Его член соприкасался с моим, и это меньше всего способствовало ясности мыслей. Какие мысли? Последней моей связной мыслью было: — Возьми меня. А затем я окончательно растворился в сладком горячем мареве, жадно отвечая на невыносимо нежные поцелуи. Практически не разрывая объятий, мы вернулись в комнату. С волос срывались капли воды, кожа под моими руками была влажной. Я снова опрокинул Хьюго на постель и тут же впился поцелуем в губы, врываясь языком в его рот, проводя им по кромке зубов и прикусывая его нижнюю губу. Он хрипло застонал, и этот стон отозвался во мне сильной вибрацией. Хьюго сжал меня в объятиях так крепко, что показалось, будто хрустнули кости, и бурно ответил на поцелуй, который с каждым мгновением все больше напоминал яростную борьбу. В какой-то момент нам обоим стало существенно не хватать воздуха, и я отстранился, тяжело дыша и помутневшим взором вглядываясь в лицо Хью. Мне стало казаться, что все это уже было. И в этом «было» мы заходили гораздо дальше, чем сейчас или в те пару почти удавшихся раз. Быть может, именно поэтому я сейчас не чувствовал смущения, которое совершенно точно должно было у меня присутствовать? Хью приподнялся на локтях, облизнул припухшие губы и посмотрел мне в глаза совершенно пьяным от желания взглядом. — Мне кажется или… — шепнул он и его губы слегка дернулись, словно он из последних сил сдерживал улыбку. — Или это я должен быть сверху? — Заткнись! — наигранно серьезным тоном заявил я и толкнул его в грудь ладонью, опрокидывая обратно на подушку. Темные волосы, все еще влажные после душа, рассыпались по ткани наволочки. У меня внутри что-то дрогнуло: перед внутренним взором вдруг совершенно отчетливо встало другое лицо, в обрамлении тоже темных, но гораздо более длинных волос. Я встряхнул головой, прогоняя его прочь. Что ж, если мое дорогое подсознание так усиленно подсовывает мне картинки из прошлого, то почему бы ими не воспользоваться? Я проворно оседлал его бедра и закусил губу, рассматривая Хью, распростертого подо мной на постели. В полумраке плохо было видно его лицо, но я инстинктивно чувствовал на себе его пристальный взгляд, исполненный такого тягучего желания, от которого шла кругом голова. Я осторожно перехватил его ладони, ласкающие мою кожу и медленно спускающиеся к паху, переплел наши пальцы и резко прижал его руки к кровати. Медная пластина, болтавшаяся на моей шее, коснулась груди Хью, отчего тот вздрогнул всем телом. Новая волна воспоминаний всколыхнулась в моей голове, и я на мгновение зажмурился, почти наяву ощущая запах дешевых сальных свечей и старой влажной штукатурки. — Как тебе такой расклад? — прошептал я, встряхивая головой и отгоняя проклятое видение. Хью шумно выдохнул, с трудом отводя взгляд от моего лица. Но я кожей чувствовал исходящее от него, невероятной силы, желание, которое ему до сих удавалось сдерживать каким-то невероятным усилием воли. Ну или ему действительно могло нравиться такое положение в вещей. Это я тоже не мог сбрасывать со счетов. — Я пленен? — услышав его хриплый шепот, с оттенком лукавства, я сам едва удержал стон и сжал его пальцы еще сильнее, почти безотчетно потершись пахом о его бедро. — Отныне и вовеки веков, — я улыбнулся, не пытаясь скрыть охватившее меня торжество. Я наклонил голову, чтобы ощутимо куснуть Хью в шею, и услышал в ответ тихий, едва различимый, стон. И этот звук стал сродни эффекту разорвавшегося снаряда. У меня перед глазами все поплыло и я принялся осыпать беспорядочными поцелуями грудь Хью, пьянея от жгучего желания с каждым мгновением. Он прогнулся мне навстречу и попытался высвободить руки, но я, почти неосознанно, с силой прижал их обратно к постели. — Гэйб, — срывающимся шепотом позвал он прежде, чем я успел коснуться губами его соска, и я поднял голову, глядя на него из-под спутанных прядей. — Ты так упорно стремишься контролировать ситуацию, потому что... боишься меня? — Что? — его вопрос поставил меня в тупик, и я распрямился, растерянно моргая. — Ты о чем? — Габриэль, — Хью ласково улыбнулся и все-таки осторожно освободился от моей хватки, чтобы тут же провести ладонями по моим бедрам, — ты чересчур напряжен… Позволь, я помогу тебе расслабиться? — Почему ты думаешь, что я… — торопливо начал я, но в это время Хью снова взял меня за руки и притянул к себе, укладывая сверху. — Тш-ш-ш… — прошептал он, невесомо касаясь губами моих ресниц, отчего я тут же разомлел и принялся глупо улыбаться. — Все будет хорошо… Не представляю, сколько ему потребовалось выдержки и самообладания, чтобы делать все это, но Хью продолжал нежно целовать мое лицо, шепча какие-то ласковые слова, смысла которых я не улавливал. Его ладони осторожно поглаживали мои плечи и спину, и в какой-то момент я почувствовал, что плыву. Плыву, мягко покачиваясь в его объятиях, забывая о том, другом человеке, лицо которого преследовало меня до сих пор, забывая обо всем. Я почти не заметил, как вдруг оказался прижат к постели. Хью снова поцеловал меня в губы. Я застонал, прижимаясь к нему бедрами, не желая выпускать его даже на мгновение. Наверное, Хью был прав, я действительно боялся. Но не его и не того, что он мог бы сделать, а самому потерять контроль над ситуацией. — Я люблю тебя, — прошептал Хьюго, проводя языком по моей шее, а я только смог издать стон, больше похожий на всхлип, отчаянно кусая губы и желая только одного: чтобы он не останавливался. Но в этом наши желания совпадали. — Ты уверен? От его горячего шепота, поцелуев и все более откровенных прикосновений меня била дрожь. Он ласкал меня медленно и нежно, давая привыкнуть к своим рукам, к новым для меня ощущениям, пока я сам не начал подаваться навстречу его пальцам, комкая и без того смятые простыни. Уверен ли я? Голову заполнял восхитительный туман, я не соображал ровным счетом ничего. Я единственное, что я знал: — Я хочу тебя, Хью… Я думал, что это должно быть больно. По крайней мере сначала. Но больно не было. Было странно, горячо, но не больно. Может, от того, что Хью был невероятно терпелив и внимателен, словно я был не бог весть какой драгоценностью. И от этого было особенно, невыносимо хорошо. Он вошел до конца и замер, касаясь губами моего виска. Воздух раскален, наше частое дыхание сплелось воедино, сердце гулко колотилось о ребра, и я не мог разобрать — мое или Хьюго. Я чувствовал его глубоко внутри, чувствовал приятную тяжесть его тела, сильные руки на своих плечах, одуряющий запах его кожи, дыхание в своих волосах и от всего этого, от осознания того, что Хьюго здесь, со мной, во мне, так близко, как вообще могут быть люди, меня захлестнула волна эйфории. Я стиснул его в объятиях, беспорядочно целуя лицо, пока мы не встретились губами. Поцелуй получился лихорадочный, влажный. Я ощутил, как Хью начала сотрясать дрожь, он уже не столько целовал, сколько прикусывал мои губы, ладони скользили по моему телу, пока не легли на поясницу. А затем начал двигаться, медленными глубокими толчками. Я вжался в него сильнее, обхватывая ногами, зарылся пальцами во влажные волосы на затылке. Хью негромко застонал мне в губы, обжигая горячим дыханием. Движения становились все более рваными, плечи под моими пальцами были напряжены до судороги — я понимал, что он старается сдерживаться, но не понимал — как? От горячей пульсации внутри меня, от того, как мой член терся о его живот, пачкая нас смазкой, хотелось скулить и извиваться, но когда Хью резко вошел чуть глубже, приподняв меня за бедра, я вскрикнул от пронзившего меня удовольствия. Оно дрожью прокатилось по позвоночнику, заставляя выгибаться, впиваясь ногтями в его влажную от пота спину — Гэйб?.. — хрипло выдохнул Хью, дрожащей ладонью отводя волосы от моего лица. Я облизнул пересохшие губы и выстонал: — Еще!.. Я успел заметить блеск его глаз — от одного этого у меня по спине пробежали мурашки — потом он впился в мою шею, целуя, кусая, вылизывая. Я захлебнулся стоном, а он стиснул мои бедра, медленно вышел почти до конца — я замер, тихо поскуливая — и тут же почти вбился в меня, заполняя одним резким движением. Перед глазами полыхнули звезды, поясница прогнулась до хруста, глотку засаднило от стона. Хью не останавливался, не давая мне даже возможности вдохнуть, его член двигался глубоко внутри меня — влажно, горячо, быстро и резко, почти до боли, и так сладко, что невозможно было не стонать, не вскрикивать, не подаваться навстречу. Поцелуи обжигали, как раскаленный метал. Я метался под ним, словно в забытьи, выстанывая его имя, прося еще и еще — голос не походил на мой, ниже, с хриплыми, какими-то откровенно похотливыми нотками. Мы оба немного сошли с ума, потому что не мог же я в самом деле до крови впиваться зубами в его плечи, точно так же как Хью не мог до синяков сжимать мою поясницу, прикусывать кожу с напоминающими рычание гортанными стонами, обнимая до хруста в ребрах. Мы достигли пика почти одновременно — Хью обхватил ладонью мой член, продолжая двигаться во мне глубокими сильными толчками, и я едва не сорвался в крик, комкая влажную простынь. Все поплыло, перед глазами вспыхивали и сгорали вселенные, я сам сгорал вместе с ними, плавился, превращаясь в сгусток пульсирующего жара. По телу прокатилась сладостная судорога, удовольствие на мгновение почти вышибло из тела сознание, я не мог даже вздохнуть. Хьюго хрипло застонал, прижимая меня к себе, и я обмяк в его руках. *** В комнате было темно. Свеча давно догорела, оставив после себя горьковатый запах дыма. Моцарт спал, прижимаясь ко мне всем телом, его ладонь лежала на моей груди. Несмотря на то, что страстное безумие, владевшее мною недавно, улеглось, его по-прежнему невыносимо хотелось осыпать поцелуями. Прижаться губами к запястью, ощущая, как бьется тонкая венка, целовать бледные пальцы... Я осторожно погладил его по волосам. Вольфганг улыбнулся во сне, и в груди что-то болезненно сжалось, словно под ребра вонзили холодную сталь. Надеюсь, вы сможете меня понять. Я не хочу причинять вам страданий. Осторожно, стараясь не нарушить его сон, я выбрался из объятий Вольфганга и принялся собирать разбросанные по комнате вещи. Его близость лишала меня разума. Сегодняшний вечер был тому подтверждением. Несколько слов Вольфганга, произнесенные горячим шепотом, и забыв обо всем, я целовал его, стоя посреди улицы, где любой мог увидеть нас и тогда... Для сплетен достаточно и меньшего повода. Романы, легкие интрижки, симпатии — все это мгновенно становилось достоянием широкой публики. И я не тешил себя иллюзией, что способен дурачить ее достаточно долго. Годами. Всю оставшуюся жизнь. С Вольфгангом я становился несдержанным, а о его самообладании нечего было и говорить. Наши отношения поставили бы нас на край пропасти, и если бы я мог рухнуть в нее один... Но за собой я увлек бы свою семью, Терезию, своих дочерей... Я не мог этого допустить. Я поднял с пола темную ленту, которую Моцарт с таким трепетом снимал с моих волос, и сжал ее в руке. Возможно, общество проявило бы снисхождение ко мне и моему «увлечению», хотя я не особенно тешил себя такой надеждой, но к Моцарту оно было бы беспощадно. В Вене его не любили и воспользовались бы и меньшим поводом, чтобы растоптать. И, боюсь, защитить его было не в моих силах. Я оделся. Убедился, что ни одна вещь в комнате, кроме измятой постели, не напоминает о моем присутствии. Вольфганг продолжал спать. Я подошел ближе, глядя на его расслабленное лицо. Воспоминания о проведенной ночи еще будоражили мое сознание, кожа помнила обжигающие прикосновения и поцелуи, руки на моем теле и горячую пульсацию его плоти... Я опустился на колени перед постелью, склоняясь к его лицу и едва уловимо целуя в висок. Я хотел, чтобы он проснулся. Чтобы заставил меня остаться. «Я просто не отпущу вас». Я знал, в его силах разбить все мои аргументы одним взглядом, поэтому касаясь губами его волос, обмирал, не то желая, не то боясь разбудить его. — Я люблю вас, Вольфганг. И не могу позволить себе разрушить вашу жизнь. Я поднялся, набрасывая капюшон плаща и, не оглядываясь, вышел из комнаты. В груди разливалась мучительная, сковывающая внутренности, боль, и я едва находил в себе силы дышать. Габриэль Я проснулся от того, что Хьюго крепче стиснул меня в объятиях, притягивая ближе к себе и утыкаясь носом в шею. Мне тут же стало щекотно, я поежился, но отодвигаться не хотелось. Судя по проникающему в окно солнечному свету, было позднее утро, где-то на улице гудели автомобили, заглушая щебет птиц. Я погладил обнимающие меня руки, обмирая от нежности. В памяти были более чем живы события прошлой ночи, и от одной мысли об этом, по телу прокатывалась сладостная волна. — Ti prego di perdonarmi… [1]— прошептал Хью, обдавая дыханием шею. Я не расслышал, что он сказал, но переливчатый итальянский язык, который я бы не перепутал с каким-то другим, заставил меня вздрогнуть. Кровь бешено застучала в ушах. — Хью, ты уже не спишь? — заплетающимся языком выговорил я. Он шумно выдохнул, стискивая мои плечи так, что я вскрикнул от неожиданности. — Oh, mio Dio, mi dispiace [2], — пробормотал Хью на манер какой-то молитвы. Даже спросонья я сообразил, что с ним что-то не так. А уж что именно не так, было догадаться еще проще. Я попытался развернуться к нему лицом, но крепкие объятия мешали это сделать. По всему было похоже, что мой амулет оказался, мягко говоря, бесполезен. — Хью?..— позвал я почти жалобно. Несколько мгновений я слышал только его быстрое дыхание, потом Хью вдруг разжал руки. Я тут же обернулся к нему, машинально потирая плечо — наверняка синяк останется, в добавок к засосам, да. Хьюго смотрел на меня странным, каким-то расфокусированным взглядом. Светлую радужку почти полностью поглотила чернота зрачка. Выражение лица отражало такое страдание, что у меня сжалось сердце. — Хью? — пробормотал я снова. Он порывисто сел, хватая меня за руку. — Простите меня. Я так ужасно вас обманул… Этот выпад был таким резким, что я едва не свалился с кровати. Меня затрясло, и дрожащей рукой я провел по его лицу: — Хью, ты ни в чем передо мной не виноват… Он замер под моим прикосновением и моргнул, его ресницы защекотали мою ладонь. Мне почему-то показалось, что Хью... словно видит и не видит меня. От этого мне стало совсем жутко. — Разумеется виноват. Я... слишком поздно понял, как ужасно ошибся. Никогда не должен был так поступать... — он вдруг перехватил мою руку и прижал к губам: — Я должен был сказать вам, как сильно вас люблю… «Вас»... Это слово выбило воздух у меня из легких. Хьюго снова находился во власти наших чертовых сновидений, и я совершенно не знал, что мне делать. От последовавшего за этим «люблю» и нежного поцелуя у меня вторично перехватило дыхание. Но, кажется, совсем по другой причине. — Хью, очнись, пожалуйста, — прошептал я. «Что если он не очнется собой?!» — вдруг мелькнула страшная мысль и мне снова стало плохо. Кажется, Хьюго меня даже не услышал. Он продолжал смотреть словно бы сквозь меня, и от его взгляда меня пробирала дрожь. — Ответьте мне, прошу вас. Вы можете простить меня? Я знаю, что заставил вас страдать, но я никогда не хотел этого. Я... я пытался защитить вас, — горячо шептал он, осыпая поцелуями мои руки. Не знаю, что на меня нашло в этот момент, но мне очень хотелось бы верить, что я поддался голосу интуиции и решил подыграть Сальери. «Быть может, если я дам понять, что он прощен, Сальери отступит и вернет мне Хью», — так я, кажется, думал. Посему я выдернул ладони из сладостного плена его рук и, обхватив лицо Хью ладонями, горячо прошептал: — Что бы вы ни сделали, я вас прощаю! Мне показалось, что его взгляд словно бы прояснился. По крайней мере, стал гораздо осмысленнее. Он взглянул мне в глаза и осторожно убрал упавшую мне на лицо прядь. — Вольфганг, если бы вы знали, через какой ад я прошел... И, клянусь, сделал бы это снова, чтобы только заслужить ваше прощение, — в его глазах было столько отчаянной нежности, что у меня перехватило дыхание. — Я не имею права просить вас, но прошу: подарите мне один поцелуй. Имя Моцарта отозвалось в моей груди новым болезненным толчком, но в тоже время в этой боли было что-то мучительно-сладостное. — Да хоть два! — шепнул я, нежно целуя губы Хью. То есть, уже не совсем, да? Но кажется это не имело значения. Он с жаром ответил на поцелуй, с каждым мгновением превращающийся во все более страстный. Я почти задыхался, голова закружилась, мне показалось, я словно бы проваливаюсь пучину обжигающей, но восхитительно сладкой мглы... а затем осознал, что и в самом деле падаю, только попросту — с края кровати. Но не успел я толком испугаться, как сильные руки подхватил меня, бережно опуская на измятую постель. — Я ждал этого так долго... — прошептал Хьюго, на мгновение отрываясь от моих губ. Он с трудом переводил дыхание, кончики пальцев скользили по моим плечам в едва уловимой ласке. Если бы не жуткие расширенные зрачки и немного непривычное выражение лица, я ни за что не поверил бы, что это не мой Хью. — Триста лет? — шепнул я, завороженный его взглядом. В нем был едва уловимый оттенок сладостного безумия, которого в глазах Хью я никогда не видел. И чем больше я смотрел в них, тем больше понимал, что, кажется, совершенно пропал. — По меньшей мере... — улыбнулся он уголком губ, покрывая мое лицо невесомыми поцелуями. — Мне кажется, каждый год после вашей смерти был словно... Он замер и медленно отстранился. На лице отразилось что-то... отчего мне стало сильно не по себе. — Вы... вы ведь... — пробормотал Хью-Сальери, приподнимаясь на постели. У него задрожали руки. — В-вольфганг, — испуганно позвал он, протягивая перед собой руку, как слепой. В голосе было столько боли и отчаяния, что у меня защемило сердце. Я порывисто сел, не зная, что мне делать, а он вдруг хрипло застонал, сжимая руками голову. — Нет. Пожалуйста, нет! Вольфганг. Амадей! — задыхаясь, шептал он, словно в бреду, и, неожиданно обмяк, упав на постель. Рука стукнулась об изножье кровати, голова безвольно свесилась с края, словно у мертвого. Вот тут-то я испугался по-настоящему. Первые пару секунд мне даже было страшно прикоснуться к Хью, и ощутить... Нет! Этого не может быть! Нет-нет-нет! Усилием воли я подавил внутреннюю панику и склонился над бесчувственным телом и дрожащей рукой коснулся его шеи. И ничего не почувствовал. На мгновение мне показалось, будто я сам умер. Перед глазами потемнело, но потом я понял, что их застлала пелена слез. Сердце, кажется, остановилось. А потом я понял, что щупаю пульс не с той стороны. Меня душили рыдания, когда в кончиках пальцев отразилось теплое биение его крови. — Хью... — позвал я, утыкаясь лицом в его грудь и сотрясаясь от рыданий, которые уже не в силах был сдержать. Меня колотило так, что я даже толком не разобрал, когда Хью пошевелился. — Гэйб? — от его тихого голоса я вздрогнул всем телом и неожиданно даже для себя заревел еще отчаяннее, задыхаясь от затопившего меня чувства облегчения. Хью попытался приподняться, но потом снова откинулся на постель, с силой прижимая меня к себе: — Гэйб, господи, что случилось? Что такое, хороший мой? — он взял меня за подбородок, решительно поднимая мое зареванное лицо и заставляя взглянуть на него. Хьюго был еще бледен, серые, безо всей этой потусторонней жути, глаза испуганно блестели. Но чтобы говорить внятно, мне требовалось время. А сейчас я, едва осознавая свои действия до конца, крепко обнял в ответ и принялся покрывать лицо Хью суматошными пылкими поцелуями. — Тшшш, все в порядке, все хорошо, — Хью обхватил мое лицо ладонями и снова заглянул в глаза, чтобы затем начать медленно и нежно целовать влажные от слез скулы, глаза, кончик носа, подбородок и наконец приникнуть к губам. — Я так испугался, Хью... — прошептал я, закрывая глаза и отдаваясь сладостной неге поцелуев, пополам с облегчением. Прикосновения его губ убаюкивали, успокаивали. Наконец, я ощутил, что могу свободно дышать, не захлебываясь от рыданий и со вздохом опустил голову ему на плечо. Хьюго продолжал осторожно поглаживать меня по волосам, отрешенно глядя в потолок, расчерченный проникающими сквозь жалюзи солнечными лучами. — Сальери? — только и спросил он, когда я, кажется, совершенно успокоился. Я поднял голову, посмотрел ему в глаза и кивнул. Сказать об этом вслух у меня не хватило сил. Или смелости, если припомнить кое-какие подробности собственных ощущений. Но я поспешно отбросил их подальше. Не хочу об этом думать, не сегодня, не сейчас. Иви позвонила вечером, сразу следом за бабушкой с ее строгим, но исполненным достоинства: «вы планируете появиться дома, молодой человек? Я все понимаю, любовь и молодость, но... Габриэль, имей совесть!». Совесть вполне заслуживала такой участи, но в чем-то бабушка была права, так что я как раз собирался домой, когда раздался новый телефонный звонок. — У меня все готово, — устало произнесла Иви в трубку вместо «здрасти». Я мигом ощутил, как отступившее было напряжение возвращается с новой силой, и машинально крепче стиснул телефон, бросая взгляд на застывшего рядом Хью. — Когда?.. — Да хоть сейчас, — я прямо-таки увидел, как Иви пожимает плечами. Кажется, мое триумфальное — или не очень — возвращение к родным пенатам снова откладывалось.