Осада непокорных Афин

17:04 Я бежал в свои покои, не различая коридоров и анфилад. Кровь бешено стучала в висках, сердце сжалось от ярости и обиды. Уже второй раз за сегодняшний день. «Брось свои штучки, Александр, не позорь меня и не позорься сам!» – последние слова отца, брошенные мне вслед, звучали в голове вновь и вновь. Глаза предательски защипало. Я изо всех сил пытался сдержать застилающие взор слезы. Нет, нельзя плакать! Ты только подтверждаешь его слова, Александр! Нельзя плакать! Ты мужчина и воин… Ненавижу! Ненавижу его! Зачем он это сказал, зачем опозорил перед всеми? Перед двором, друзьями, Аристотелем! Гефестион! Это он во всем виноват! Если бы не он и его мерзкий дружок Эвник, я бы никогда не сделал этого! Я бы не выставил себя посмешищем! Я влетел в свою комнату, приказав охране никого не впускать. Выгнал всех рабов и слуг и принялся метаться от стены к стене, расшвыривая все, что попадалось на пути. Благо мебели в моих покоях негусто, поэтому все, что мне удалось, это перевернуть стол и пару стульев и отшвырнуть погасшую лампу. Ненавижу тебя, афинянин! С тех пор, как ты появился в Пелле, моя жизнь превратилась в кошмар! Это все ты виноват! Ты! О боги, кого я обманываю?! Пытаюсь злиться на него, чтобы скрыть от себя самого свой позор! Это низко, Александр! Он не виноват, что ты влюбился. Он не виноват, что ты ему не нравишься! А теперь будет еще больше презирать и смеяться над тобой вместе со всеми! И я закричал. Закричал во весь голос… или завыл… не помню. Слезы хлынули из глаз, сил сдерживаться больше не было. Я упал на кровать и уткнулся лицом в подушку, чтобы заглушить рыдания, охранники у дверей и так услышали и увидели слишком много. Все кончено… я унижен… раздавлен… смешан с грязью… сначала Гефестион, потом Филипп. Мне остается только молить богов сжалиться надо мной и забрать меня в Царство Теней, избавив от позора, от воспоминаний, отняв все чувства и желания, уняв боль… Я продолжал лежать в полумраке комнаты, освещенной лишь тусклым лунным светом, падающим через окно. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я сумел унять слезы. Сил не было. С ужасом подумалось о том времени, когда Морфей и Гипнос вступят в свои права. Тогда я останусь один на один с этим кошмаром. Густой, напоенный тяжелыми ароматами воздух словно покачнулся, отозвавшись болью в висках. Эта ночь станет мне пыткой. Неясный шорох резанул по ушам. Должно быть, патрульные проверяют посты. Еще шорох, под самым окном. Я насторожился и прислушался: шуршащий звук приближался… словно кто-то пытался подняться по стене. Одним быстрым движением я выхватил из-под подушки кинжал. Если ты царский сын, тебя с детства приучают спать с оружием, чтобы в любой момент быть готовым защитить свою жизнь. Убийства в нашей семье стали уже традицией. Я сел на кровати, крепко сжимая теплую рукоятку, и застыл в ожидании. Через пару мгновений я увидел чьи-то руки, вцепившиеся в край подоконника. Еще мгновение, и мой ночной гость легко подтянулся и заслонил своим темным силуэтом лунный свет. Я вскочил и занес кинжал… – Тшшш, успокойся, свои! Гефестион! Я так и замер с занесенной для удара рукой. Афинянин легко соскользнул на пол и быстро подошел ко мне. – Это тебе не понадобится, – мягко произнес он, вынимая кинжал из моих судорожно сжатых пальцев и отбрасывая его в сторону. – Хотя я тебя понимаю, с такой охраной неплохо иметь при себе оружие. Гефестион стоял прямо передо мной, и я стал всерьез задумываться, уж не сошел ли я с ума. Какое-то время мы оба молчали. Наконец мне удалось немного прийти в себя. – Как ты тут оказался? – мой голос все еще дрожал и осип. – Хотел прийти к тебе как все нормальные люди, но эти твои молодцы у дверей меня не пропустили. Пришлось искать другие пути. Во дворце отвратительная охрана, ты знаешь об этом? Я даже не думал, что проникнуть к тебе так легко. Достаточно было просто подкараулить, пока пройдет патруль. – Если бы тебя заметили, то убили бы на месте… – вырвалось у меня. Если бы один из охранников заметил, что в комнату царевича пытается кто-то пробраться, он бы без раздумий кинул копье, а уж потом разбирался, кому принадлежит этот прелестный трупик. – Я знаю, служба у них такая. – Зачем ты пришел сюда? Гефестион замялся на месте, словно подбирал слова. Затем он молча вернулся к окну и свесился из него так далеко, что у меня похолодело внутри. Он достал что-то большое – должно быть, это что-то висело на ветке растущего у стены платана, пока он лез в окно. Через мгновение он уже был рядом и протягивал мне свою ношу. Кифара. Он залез сюда, чтобы поиздеваться надо мной?! Я вспыхнул и сжал кулаки, но Гефестион этого словно не заметил. Подойдя ко мне еще ближе, он тихо, словно смущаясь, произнес: – Мне кажется, это твое… Я подумал, она тебе еще пригодится... – Я больше не притронусь к кифаре. Отец запретил позорить его. Гефестион глубоко вздохнул и подошел еще ближе. – Я не знаю, что там произошло на пиру... Я не знаю, что именно сказал твой отец. Но, возможно, он выбрал не те слова... сказал не то, что имел в виду... – Откуда тебе знать? Тебя там не было, – еле слышно пробормотал я. – Уж поверь мне, я кое-что знаю об этом. – Он замолчал, еще раз глубоко вздохнул и продолжил серьезным и тихим голосом. – Я пришел к тебе, чтобы извиниться, Александр. Я хотел сделать это еще перед пиром, но отец запретил, сказал, что я и так натворил дел... Но я должен объясниться. Думал перехватить тебя, когда ты будешь возвращаться к себе, но эти крики… и ты так быстро пронесся… Кифарой меня чуть не прибил! – он явно пытался скрыть смущение, а я, словно зачарованный, всматривался в его лицо, пытаясь понять, что происходит. Гефестион снова вздохнул и продолжил: – Я понимаю, что тебе сейчас не до этого, но я должен, понимаешь? Те слова, в саду... я совсем не то имел в виду. – А что же? – меня начало трясти. Озноб пробежал по спине между лопаток и отдался дрожью в коленях. – Я хотел сказать, что далеко не все способны переносить лишения так, как ты. Что солдаты, живущие в лишениях, много не навоюют. Что лишения и умеренность – это разные вещи... Я не хотел обидеть тебя, но знаю, что обидел, и вместо того чтобы объясниться сразу, позволил тебе думать о том, чего на самом деле в моих мыслях не было. Гефестион на мгновение отстранился, чтобы положить кифару на пол, и вновь вернулся ко мне. Я же все еще дрожал от гнева, но его голос удивительным образом прокрался в мой разум и зародил там первые проблески здравого смысла. Я понял, что тогда в саду отчасти сам себя подставил, так отреагировав на его слова, пусть даже они и прозвучали для меня оскорбительно. – Ты простишь меня, Але? – наконец прошептал он. Прощу ли? Человека, который ради этого рисковал своей жизнью и репутацией своей семьи как минимум трижды: добираясь в такой поздний час в одиночку до дворца, пробираясь в него, и сейчас, залезая через окно в мою спальню? Какая-то часть меня все еще пыталась сопротивляться, утверждая, что все это ложь, что он просто испугался и теперь ищет способ все загладить, а на самом деле все так же презирает меня... И, возможно, в любой другой момент я бы не поверил и не простил. Но сейчас я отчаянно хотел верить в его правдивость, после всех событий сегодняшнего вечера мне это было необходимо, словно воздух утопающему... И я кивнул. – Да... Если это было недоразумение. И если ты впредь будешь осторожнее выбирать слова... И если ты не считаешь меня коротышкой... Он вдруг нежно прикоснулся к моим волосам, а затем притянул меня к себе так, словно измеряет мой рост. – Хм... думаю, что не считаю, – и вдруг прижался губами к моему лбу. Я замер. – Да, определенно не считаю. Очень удобный рост. Вот же засранец! Он улыбался. Я не видел, но чувствовал его улыбку. Надо было бы его двинуть за это, хотя бы в шутку, но я не мог себя заставить. Меня все еще трясло от пережитого, слезы на щеках еще не высохли, а дыхание раз за разом сбивалось в глухих всхлипах, поэтому я просто стоял, уткнувшись носом в его плечо и жадно вдыхая теплый аромат его кожи… аромат трав и летнего луга. Но нега продлилась недолго, уже через мгновение Гефестион резко отпрянул и начал внимательно меня осматривать. – О боги, ты весь дрожишь. И руки холодные как лед. Ты нездоров? Я покачал головой, потому что чувствовал, что не смогу произнести ни одного слова. Но Гефестион уже не нуждался в моих ответах. Он властно подтолкнул меня к кровати, расправил покрывало и затолкал меня под него. – Ложись, тебе нужно согреться, похоже, тебя лихорадит. Нужно позвать слуг, пусть принесут еще одеяла, – и он уже направился к дверям, как вдруг остановился. – Что же я делаю! Если меня увидят в твоей комнате, у тебя будут неприятности, – он вернулся ко мне и присел рядом. – Мне лучше уйти. А ты обязательно позови слуг, как только я спущусь. Учти, я буду стоять внизу и не уйду, пока не услышу, что ты в надежных руках. И он снова погладил меня по щеке, а я еле удержался, чтобы не потереться о его ладонь. – Нет, не уходи. Я не хочу быть с ними… – едва слышно смог прошептать я. Гефестион молча смотрел на меня какое-то время. Я закрыл глаза. Он уйдет. Ты глупец, Александр, на что ты надеялся, кто ты ему? Он извинился, но это не значит, что он будет тебя нянчить, потому что ты не хочешь оставаться наедине со своими мыслями, не хочешь вспоминать слова отца... Голова пошла кругом. Но когда я открыл глаза, Гефестион уже снимал сандалии и в следующий момент перелез через меня и улегся рядом. Внутри все затрепетало, но это оказалось ерундой в сравнении с тем, что я ощутил, когда он обнял меня и прижался вплотную. - Раз мы не можем согреть тебя одеялами, будем греться так, – тихо произнес он. Его дыхание щекотало шею. – Отец рассказывал, что в походе воины часто греются, прижимаясь друг к другу, чтобы противостоять холоду и ветру. Он и сам не раз спасался таким способом. Тебе теплее, хоть немного? Я снова ответил лишь кивком головы. Все происходящее казалось совершенно нереальным, неправдоподобным. Сердце ускоренно билось в груди и я ужасно нервничал, мне было жарко, но тело продолжало дрожать, а руки и стопы оставались по-прежнему ледяными. Может быть, я действительно болен, и все это бред от лихорадки? Нет, я не могу так больше... – Почему ты пришел сюда, Гефестион? – вдруг произнес я. Мне нужно знать. – Потому что почувствовал, что мое место тут. – Мне казалось, что ты недолюбливаешь меня… – Тебе не казалось, – он усмехнулся, – действительно недолюбливал. Я возмущенно дернулся, но Гефестион сильнее прижал меня к себе, и я не смог отстраниться. Я повернул голову и вопросительно уставился на него. Он опять улыбался. – Может, объяснишь? Он снова уложил меня на подушку и погладил по волосам. Никогда не думал, что это бывает так приятно! – Когда отец сказал, что мы возвращаемся в Македонию, я не особо обрадовался. В Афинах у меня были друзья и я любил город, мне нравилось жить там, а о Пелле я слышал много странных и нелестных вещей. Переезжать мне не хотелось, но решение уже было принято, и мне оставалось только смириться. – Тебе было страшно? – Нет. Не очень, – медленно продолжил мой афинянин. – С переездом меня смиряла одна-единственная вещь. В Македонии у меня был друг. Я подскочил. – Эвник?! – и тут же чуть не прикусил язык от досады на самого себя. – Лежи спокойно, кровать узкая, а ты еще и скачешь все время! – Гефестион засмеялся и снова уложил меня, сжав почти до треска в ребрах. – Нет, не Эвник. С ним я познакомился уже здесь. Моим другом был один мальчик Але, сын Филиппа. Я плохо помнил наши проделки, но точно знал, что он был мне настоящим другом. А еще я помнил, как он смеялся, когда я его щекотал, ведь я был почти на год старше: когда ему шел четвертый год, мне было уже почти 5, и я мог его тискать как мне хотелось. Мама часто рассказывала, как мы дружили, и хоть продлилась дружба совсем недолго, говорят, нас было водой не разлить. Мне всегда было интересно увидеть его еще раз, поэтому, когда отец показал мне письмо от царя, в котором он выказал желание видеть меня в свите своего сына, я решил, что такой случай упускать нельзя. Это означало, что мы снова станем друзьями. Македония меня уже не пугала. Царь явился к нам, как только мы переступили порог нашего нового дома. Филипп дал нам пару недель, чтобы устроиться на новом месте, перед тем как позвать отца ко двору. Он часто приезжал к нам. Чаще они закрывались с отцом и подолгу о чем-то беседовали. Иногда мы все вместе гуляли по округе, катались верхом или ездили на охоту. Я ожидал, что в один из визитов появится и Але, но этого не произошло. А потом случилась та самая охота на оленя и встреча с тобой. Вначале я не узнал тебя, был ужасно зол за то, что ты обидел Эвника, и намеревался поставить тебя на место. Потом Неарх крикнул, что предо мной стоит царевич Александр, и я обомлел. – Правда? По тебе было незаметно, – усмехнулся я, вспоминая спокойное и высокомерное лицо Гефестиона, обзывающего меня «крикливым идиотом»… Если это называется «обомлел», то Клит – храмовая танцовщица, не иначе. – И хорошо, значит, я все-таки умею владеть собой, что бы там отец ни говорил о моей несдержанности, – засмеялся мой лев. – Так вот, я обомлел и стал всматриваться в тебя. Действительно, те же светлые волосы, те же пухленькие губы, те же голубые глаза… Но взгляд их был совсем другим, ты весь был другим. Там и тогда я понял, что моего Але больше нет. Он перерос себя и превратился в царевича Александра, который мне совсем не понравился… Не обижайся, – и Гефестион поцеловал меня в щеку… обижаться?! Да я был счастлив… да, счастлив. – К тому же я понял, что ты забыл меня. Значит, все в прошлом. И я решил просто терпеть и делать то, что ожидал от меня отец. – А что изменилось теперь? – Понятия не имею. Я просто чувствовал, что виноват. Я оскорбил тебя и опозорил отца своим поведением. И всему виной моя собственная глупость. А когда я увидел тебя выбегающим из зала в слезах... Я... я не знаю, что почувствовал, но я точно знал, что ты не заслужил такого ужасного отношения... Не напрягайся так, это не жалость. Просто теперь я понимаю, почему ты другой, не такой, как в моих воспоминаниях. В общем, я решил поговорить с тобой во что бы то ни стало, но кода подошел к твоим покоям, охрана меня не пустила. Но такие мелочи меня никогда не останавливали. Я вычислил, что окна твоей комнаты должны выходить в сад, и направился туда. Подождал, пока пройдут патрули… И вот я здесь. Гефестион замолчал. Я не мог поверить… Нет, я знал, что он говорит правду, но все же. – Ущипни меня… – прошептал я. – Что? – Я хочу быть уверенным, что все это мне не снится. Горячий шепот обжег кожу: – Тебе так часто снилось нечто подобное? Вот сволочь! Даже дыхание перехватило. – Ущипни… – глухо прошептал я и тут же вскрикнул от резкой боли в ягодице. – Эй! Гефестион рассмеялся. – Сам же попросил! – и тут же погладил болезненное место, отчего мои щеки запылали. – Ты уже согрелся, видимо, – лукаво произнес он. Я постарался ответить твердым голосом. – Да, мне уже намного лучше… Спасибо. – Тебе нужно поспать, Александр. – Да, пожалуй… – Тогда я пойду, негоже, чтобы кто-то увидел меня в твоей постели. Он приподнялся, намереваясь покинуть ложе, но я не дал. – Гефестион? – Он обернулся ко мне. – Останься. – Я говорил тихо, ужасно смущаясь своих слов. – У тебя будут неприятности, Александр. – Сюда никто не войдет, я приказал… не волнуйся… поспи здесь этой ночью. А утром мы просто встанем пораньше… никто не узнает. Ответа не последовало. После мгновенного колебания Гефестион медленно лег на свое прежнее место и нежно притянул меня к себе. Теперь я совсем не нервничал, теперь было тепло и уютно. – Спи, Але, – прошептал он, гладя мои волосы, плечи и спину. – Ты не уйдешь? – не унимался я, прикрыв глаза от удовольствия. – Нет, я буду рядом. Я окончательно расслабился и взял его руки в свои, словно боясь, что он все равно уйдет. И это все, о чем я мог думать. Ни слова отца, ни пережитый позор, ни гордость, ни амбиции, ни мечты о будущих победах – ничто больше не тревожило меня той ночью. Я проснулся еще до рассвета. Ночное небо стало прозрачным – вот и все признаки наступающего дня. Правый бок полностью занемел. Руку я тоже не чувствовал. Что-то тяжелое не давало пошевелиться. Я опустил глаза на свою талию. Красивые сильные руки по-прежнему обнимали меня. И еще нога... чужая нога закинута на мое бедро. Не сон. Это все не сон. Я медленно повернулся на другой бок, так, чтобы не разбудить Гефестиона. Он спит. Бронзовые пряди рассыпались по подушке, несколько упали на спокойное, такое детское сейчас лицо… ни капли высокомерия, холодности, никакого сарказма. Мне безумно захотелось его поцеловать, но все, что я себе позволил, – это убрать непослушный локон с его лица. Тот мягко проскользнул между пальцами, и я не удержался, повторив движение еще несколько раз... Где-то внутри зарождалось уже знакомое томление, отзываясь теплом и трепетом. Гефестион пошевелился, веки слегка дрогнули. Просыпается. Я быстро отвернулся, снова устраиваясь в его объятиях. Легкий вздох. Руки сильнее сжали мою талию. – Але… – тихий, хрипловатый после сна голос. – Ты спишь? Я нехотя пошевелился, словно только-только проснулся. – Уже нет. – У тебя, наверное, все тело затекло, навалился на тебя… – произнес он, убирая с ногу с моего бедра. – Нет, все нормально. – Я едва успел подавить разочарованный вздох, когда приятная тяжесть ушла с моего тела. Гефестион потянулся и широко зевнул. – Нужно вставать. По крайней мере, мне. Еще немного, и начнут просыпаться слуги, – усмехнулся он, наконец взглянув на меня. – Твой отец не обрадуется, если ему доложат о том, что я провел с тобой ночь. – Ну почему же, как раз наоборот, – пробормотал я, уставившись в потолок. – Может, тогда он перестанет орать на весь дворец, что у него не сын, а баба изнеженная... Гефестион все равно рано или поздно узнает, чего молчать. И уж лучше сейчас, когда я смогу увидеть его реакцию, чем потом, когда ему поведает, без сомнения, приукрашенную версию тот же Филота или Кассандр. К моему изумлению, на лице Аминторида не отобразилось ничего, кроме удивления. Ни злорадства, ни любопытства, ни показного возмущения. – Значит, весь этот шум вчера?.. – Да. Гефестион задумчиво уставился в потолок с видом явного разочарования. – Хм... Странно. А мне он нравился... – наконец произнес юноша. – Кто? – не понял я. – Твой отец. Он мне казался мудрым человеком. Хотя... Дионис порой играет жестокие шутки даже с лучшими из смертных. – Гефестион пожал плечами, а потом добавил: — Глупо как-то. Я улыбнулся. Не знаю почему, но его спокойная, в некоторой степени философская реакция меня забавляла. – Ты только что назвал глупым царя Македонии? – Не его, – Гефестион фыркнул, словно я сказал самую дурацкую вещь на свете, и пихнул меня бедром, – а его слова. С твоим бахвальством ты вот как раз на царского сынка и тянешь. Я фальшиво возмутился и беззлобно пихнул его локтем в ребра. Аминторид засмеялся. – Ну а что, я разве не прав? Всегда первый, всегда лучший, посмотрите все на Александра! – начал кривляться он. Я не выдержал и тоже засмеялся. – Перестань! Отца возмутило, что я играл на кифаре. Он сказал, что это недостойное занятие для царевича. – Тогда его требования явно завышены. Сам Ахилл не был бы тогда достоин быть его сыном. – Ему плевать на Ахилла. – Ну да, логично... Геракл-то с музыкой точно не дружил, мертвый учитель тому свидетель. Видать, у Аргеадов нелюбовь к кифаре передается по наследству. – Думаешь? – Уверен! Не твоя вина, что в тебе кровь Ахилла взяла верх. Я думаю, в игре на кифаре не может быть ничего дурного... Хотя, если ты ужасно фальшивил... – Я не фальшивил! – Точно? Еще один удар локтем. – Ай! Ну, тогда слова царя – это его позор, а не твой. Он пожалеет о них сразу, как только протрезвеет. Может, и так. Но мне от этого не легче. Я вновь откинулся на подушки. – Эх… не думаю... – Вот и не думай. Ты не сделал ничего плохого, Але. А отцы... – Гефестион тяжело вздохнул, – …им вообще бывает сложно угодить. – Твой тоже тобой недоволен? – Наверное. После гибели брата все изменилось... – Отец говорил, что Аминтор гордится тобой. – Он и гордится, когда дело не касается двора и дисциплины. Говорит, что я должен привыкать к ответственности, а у меня ветер в голове. Говорит, что я будущее нашего рода, а сам хочет жениться еще раз... – У моего отца семь жен, – сказал я словно между прочим. Мы молча смотрели друг на друга и вдруг начали смеяться. Все, что вчера казалось безысходным, сегодня, рядом с Гефестионом, звонким хохотом вылетало в окно. Замолчали мы только после того, как услышали шум за моей дверью. – Кажется, нас услышали, – прошептал Аминторид, приподнимаясь. Я нервно дернулся и сел на ложе, едва не спихнув его на пол. – Нет, не хочу никого видеть! Ни учителей, ни слуг, ни друзей… Давай убежим, Гефестион? Аминторид живо приподнялся на локте. – Можно пойти на реку, я знаю одно место, там нас точно не найдут. – Тогда пойдем! Чем ближе рассвет, тем больше эти стены давят на меня. Гефестион легко перепрыгнул через меня и принялся натягивать сандалии. Благо не надо было тратить время на одежду, так что и я, завязав сандалии и накинув сумку с украдкой положенной в нее «Илиадой», был готов покинуть дворец. Гефестион первым вскочил на подоконник и, ловко зацепившись за ветку дерева, выскользнул наружу. Я полез следом. Мы, словно два воришки, прокрались через сад к высокой каменной стене, отделяющей ухоженные ряды деревьев и цветников от дикой рощи, за которой начиналась свобода. Гефестион, словно большая сильная кошка, легко взлетел на ограждение. Мне это сделать было сложнее – не мог достать до края, чтобы подтянуться. После второй неудачной попытки ухватиться Гефестион подал мне руку. На какое-то мгновение я почувствовал себя уязвленным – мне всегда было сложно смириться с тем, что мне что-то не под силу. Но мой лев так открыто улыбался, предлагая свою помощь, что я понял: он делает это искренне, получает удовольствие, протягивая мне руку помощи, так же как вчера предложил тепло своих объятий для утешения. С ним не зазорно чего-то не уметь. С ним не зазорно быть обычным смертным, со всеми слабостями и недостатками. Я нравлюсь ему таким, какой я есть. Я уже ухватился за его руку, собираясь оттолкнуться от земли, как почувствовал, что меня кто-то удерживает за сандалий. Пэритас! Как давно я не уделял внимания своему верному четвероногому другу! – О, кого я вижу! – засмеялся Гефестион. – Это же тот самый бесстрашный мохнатый воитель, что мне все пятки искусал! Подсади его, Але, возьмем с собой, – будет нам охраной и добытчиком! Пэритас, словно поняв его слова, неистово завилял хвостом. Так с помощью Аминторида мы все вместе перебрались через стену и вприпрыжку понеслись к таинственному месту у реки.