Осада непокорных Афин

С Гефестионом мы расстались у той самой садовой стены. Он помог нам перебраться, а сам поплелся в отцовскую усадьбу. Меня тоже уже обыскались. Весь дворец стоял на ушах. Оказалось, что мать разослала людей прочесывать окрестности в страхе, что я сбежал из дома после вчерашней выходки отца. Вот еще! Первым меня заметил Никий. Он-то мне и поведал обо всем том хаосе, что воцарился с моим исчезновением. Я все выслушал с каким-то странным злорадством. Да, мне определенно влетит, но весь этот переполох тешил мое самолюбие. Мать меня отругала, допытывалась, где и с кем я был. Да, конечно, так я и сказал. Отец не появился, но прислал Леонида. На этот раз бегом я не отделался. Меня выпороли, да так, что из-за сильной ноющей боли я не сомкнул глаз всю ночь. Но это ерунда. Этот день того стоил. Ради него я бы вытерпел намного больше. Гефестион теперь мой друг. Скоро мы вместе уедем отсюда. Три года. Целых три года вдалеке от двора, интриг, ссор, родительских упреков… только друзья, книги, знания и свобода. И Гефестион. Мой Гефестион. Недосягаемый для отца, Эвника, Клита… Только мой и больше ничей. Завтра будет новый день и новая встреча. Да, я искренне так полагал. Наивный. Следующим утром я сам вскочил с постели ни свет ни заря. Сам нашел Леонида и потащил его на реку. Мне теперь даже нравилось плавать. Почти. Затем я со всех ног понесся в гимнасий. Там я почему-то задумался о том, как будет выглядеть моя разлинованная в синюю полосочку задница в глазах Гефестиона…мда, неэстетично… Сегодня раздеваться не буду. Мальчишки подтягивались к гимнасию один за другим. Кто-то подходил и выражал свое возмущение поведением Филиппа, кто-то, наоборот, пытался держаться подальше или изображал полное неведение. Но почти все время от времени собирались в небольшие группки, ехидно улыбались и косились в мою сторону… Вы только полюбуйтесь: вот они, будущие царские гетайры, полководцы и сатрапы, сплетничают о своем будущем царе, как торговки на рынке, и хихикают при этом хуже чем моя сестра Клеопатра. И как я буду вот с этими покорять Персию? Хотя, судя по их ехидным взглядам, они тоже пока не горят желанием идти за мной на край Ойкумены… Еще бы, после такого позора. Я жадно всматривался в толпу мальчишек, пытаясь взглядом зацепиться за высокую стройную фигуру… Высокие были… Стройные были… Был даже один с похожим оттенком волос… Но Гефестиона не было. Нигде. До самого вечера. Ночи… Утра… И дальше все повторилось вновь. И так три дня… Он исчез. Просто исчез, и я не знаю, кого спросить. Гефестион еще не успел ни с кем настолько близко сдружиться. Полководец Аминтор тоже не появлялся во дворце. Я несколько раз порывался поехать в его усадьбу самому и все узнать. Может быть, Гефестион обиделся на что-то. Или заболел. А может, с ним что-то случилось по дороге домой… От догадок кровь стыла в жилах. Но стоило мне только сунуться к конюшне, как мне тут же сообщали, что я все еще наказан за свое поведение и не могу покидать пределов дворца еще неделю. Отец должен знать, что происходит. Но мы с ним так ни разу и не виделись с того злополучного пира. Он злится. Я обижаюсь. Гордость – все, что у меня осталось. Наутро четвертого дня я был измучен бессонницей и тревогой. К Аиду гордость! Я пойду к отцу. Ноги дрожали и отказывались идти. А еще меня явно подташнивало. Может, от голода. Может, от ситуации. Может, от себя самого. И скажите после этого, что гордость – понятие абстрактное. Лично я физически ощущал, как наступаю сам себе на глотку. Вот они, двери в покои отца. Огромные, из красного дуба, с резными тяжелыми створками. Два пажа, стоящие у входа, почтительно расступились. С минуту я тупо смотрел на позолоченные витые ручки. Наконец, громко выдохнув, взялся за одну из них и шагнул вовнутрь. Комната встретила меня пустотой. Ставни открыты настежь. Ветер лениво треплет прозрачные занавеси цвета весеннего неба. На огромном столе с ножками в виде львиных лап горой лежат свитки, карты, письма… Отца нет. И почему я не спросил пажей на входе?! Не пришлось бы зря нервничать. В соседней комнате послышались шаги. Слишком легкие и ровные для отца. Пурпурная занавесь приподнялась, и на пороге появился тот, о существовании кого я уже совсем было забыл. Флейтист. На мгновение наши глаза встретились. Ну что, малыш, вот ты и попался. Раннее утро, а ты потрепанный и заспанный выходишь из туалетной комнаты моего отца. Дай угадаю, у отца была бессонница, и ты ублажал его всю ночь… игрой на флейте, разумеется. Мальчишка сначала растерялся, но затем вдруг поднял на меня тяжелый взгляд покрасневших глаз. Что он выражал в тот момент, я так и не разобрал: страх, злость, ревность? Мне стало его почти жалко – это ужасно: терять такое сокровище, как Гефестион, а он свое теряет. – Радости тебе… Эвник, кажется? – решил поздороваться я. Он может знать, куда подевался Гефестион. – Да, мой царевич. И тебе радости, – ответил он глухим голосом. – Скажи, а куда подевался твой друг Гефестион? Я не вижу его уже пару дней. – Он наказан. Полководец Аминтор запретил ему появляться при дворе. – Почему запретил? За что наказан? – Так, Александр, а ну-ка быстро убрал панические нотки из своего голоса! Эвник злобно сверкнул глазами: – Я думаю, моему царевичу лучше знать, за что и почему. Его реакция меня разозлила и позабавила одновременно. – Не забывай, с кем разговариваешь. Если я задал вопрос, будь добр ответить. Что я знаю, а что нет – не твоего ума дело! – Прошу прощения, мой царевич. Аминтор наказал сына за то, что тот ему соврал и почти сутки пропадал неизвестно где… как и ты, мой царевич. Умный мальчик, наблюдательный. Вот и отлично. Выводы он делает правильные. – Ну надо же. Надеюсь, ему не сильно досталось? – произнес я, придавая голосу самые невинные и непринужденные интонации. – Аминтор приказал высечь его и держит под замком… – И сколько еще он намерен держать сына взаперти? Он, должно быть, забыл, что Гефестион в моей свите, а значит, обязан сопровождать меня всегда и везде… Тем более скоро нужно выезжать в Миезу. – Я не знаю этого, мой царевич. – А откуда ты знаешь остальное? И вот тут в глазах Эвника промелькнуло выражение, схожее с триумфом. – Царь отправил меня с посланием к полководцу три дня назад. Там я и узнал, что Гефестион наказан. – Ты видел его? Говорил с ним? – Да, мой царевич... Я каждый день втайне приношу ему свежую еду и разбавленное вино. Я договорился с одним из рабов, и он проводит меня в комнату Гефестиона. С его аппетитом на хлебе и воде он долго не продержится. К тому же он ужасно скучает взаперти, и я развлекаю его сколько могу. Мне кажется, или он действительно намекает, что… Мелкий сучонок! – Так же, как развлекаешь моего отца? Гефестион знает, как ему повезло? Не каждому выпадает счастье развлекаться по-царски! Эвник распахнул рот, словно хотел ответить, но ему не хватало воздуха. Глаза вновь заблестели гневом. Клянусь, не будь я царевичем, этот змееныш вцепился бы мне в горло и не успокоился бы, пока мое тело не остыло. Ну а пока что он просто давился собственным гневом и слезами. Меня тоже трясло от эмоций. – Где мой отец? – На военном совете. – Давно? – С самого утра. Значит, скоро закончат… или прервутся для трапезы. Я должен увидеть отца. Нельзя больше терять времени. Двери большого зала для аудиенций были плотно закрыты. Совет еще идет. И будет идти до самого вечера. Завтрак и обед накроют прямо там. Все это я узнал от распорядителя. Я часто присутствовал на советах, но сейчас зайти не решился. Возможность еще одного публичного унижения слишком явно выделялась на горизонте, да и поговорить с отцом все равно не удастся. Остается ждать. Я спустился в сад, лег на дальнюю скамью, скрытую разросшимся виноградом, и погрузился в свои невеселые мысли… Гефестион наказан из-за меня. Я виноват перед ним, ведь это я потащил его за собой… Должно быть, он теперь злится на меня. Еще бы! И этот Эвник… Неужели он действительно… А как же тот день… И как же Миеза? Я уеду со дня на день мало что без него, но даже не простившись… Я должен увидеться с ним во что бы то ни стало. Я вновь и вновь прокручивал в голове разговор с Эвником, придумывая едкие ответы, что так и не прозвучали, искал подтекст в его фразах в надежде, что я не так что-то понял, пару раз даже мысленно свернул его белую тонкую шею, но легче от этого не становилось. Затем я стал вспоминать день, проведенный с Гефестионом, его слова, взгляды, прикосновения... Тогда мне казалось, что это начало чего-то особенного, что я нравлюсь ему... но тогда я совсем забыл о существовании флейтиста... А, наверное, не стоило. Несколько целомудренных поцелуев в макушку явно не идут ни в какое сравнение с тем, что происходит между ними наедине. Возможно, я видел в предложенной мне дружбе намного больше, чем было на самом деле. Возможно, собственные чувства и надежды ослепили меня, и все это не имело никакого значения? Эта мысль оказалась намного больнее Леонидовской порки. Этого нельзя так оставлять. Мне надо его увидеть. Зачем? Я и сам толком не понимал. Не мог же я заявиться к нему с требованием объяснений, верно? Но возможно, увидев его, я смог бы хоть что-то понять. В конце концов, он сам предложил дружбу, и как друг я имею полное право его навестить, будь то для прощания перед отъездом или для того, чтобы попросить прощения за то, что втянул его в историю, приведшую к наказанию. А там уж в его глазах и поведении я бы смог прочесть ответы на свои вопросы. Или запутаться еще больше. Последние дни перед отъездом проходили в жуткой суете. По моей комнате маршем проходили отряды слуг под командованием Никия, собиравшие все, что мне могло бы понадобиться в Миезе. На занятиях Леонид зверствовал так, словно пытался за оставшиеся дни сделать то, что ему не удалось за последние пять лет — вбить в меня толк. Пустая затея, я всегда это говорил. За что и получал неоднократно. Словом, остаться без присмотра у меня никак не получалось. Оставалась последняя возможность. Весь вечер накануне отъезда я провел с матерью и сестрой, уделяя им столько внимания, насколько это вообще возможно. Я буду скучать по ним, хотя Миеза – это не край света, я буду часто приезжать. Но все же в глазах матери читалась какая-то обреченность, словно я уезжаю именно от нее, и это все меняет раз и навсегда. Клеопатра же щебетала весь вечер то о новой афинской манере закалывать волосы, то о том, как она повздорила с Кинаной, то о новом торговце маслами и благовониями, что недавно приехал в Пеллу из Египта. Было еще что-то про какое-то семейство из Пергама, бежавшее к нам от гнева персидского царя, но я уже особо не прислушивался. Мать все больше молчала, и только ближе к концу вечера подозвала меня к себе для прощания и последних наставлений — не забывай, кто ты есть; познавай новое, но не верь слепо всему, что говорят даже самые мудрые из живущих, и уж тем более всему, что будет говорить этот разодетый павлин Аристотель; будь осторожен среди своих друзей – никогда не знаешь, чему учили их отцы и что они будут писать в своих письмах домой. Перед самым уходом мать и сестра вручили мне две шкатулки. Та, что от Клеопатры, была заполнена маленькими сосудами с маслами — должно быть, от того самого египетского торговца. Та, что от матери, была более практичной – кожаный кошель с монетами, новая ритуальная повязка и кинжал с дивной рукояткой в виде леопарда. Да уж… на все случаи жизни. Теперь я мог быть полностью уверен, что этой ночью буду предоставлен сам себе. Думал ли я о наказании, когда ночью вылезал из окна своей спальни? Нет, конечно, не думал! В моей голове вообще не было ни одной внятной мысли. Все, что мною двигало, – это непреодолимое желание увидеть Гефестиона перед отъездом в Миезу, и все. Ну и тоска, да. Я ужасно тосковал по нему. Это глупо, и где-то между угрызениями совести и мечтами о встрече такая мысль тоже мелькала. Ведь один день, проведенный вместе, еще ничего принципиально не изменил: я все так же хотел завоевать афинянина, а за ним по-прежнему бегал этот рыжий слизняк-флейтист... Но все же тот день вселил в меня надежду – каждой задорной улыбкой, приветливым взглядом, каждым прикосновением... Мы стали ближе, я это чувствовал и я не хотел на этом останавливаться. Именно об этом я размышлял, кода перелазил через злополучную стену, обдирая руки и колени, но оно того стоило. Дорогу к усадьбе Аминтора я помнил смутно, но ночь была ясной, луна висела высоко в небе и прекрасно освещала тропинку вдоль стены, по которой в тот день ушел домой Гефестион, и которая в конце концов вывела меня на дорогу, ведущую в обход леса к усадьбе. Так путь был длиннее, но, при всем безрассудстве своей затеи, через лес я пробираться не рискнул. Ночь была и вправду замечательной – тихой и приятно прохладной после изнуряюще жаркого дня. Ноги сами несли меня вперед, кажется, даже ветер подгонял меня в спину. Но чем ближе я подходил к усадьбе, тем больше нервничал, и тем сильнее начинало биться сердце. Мне не верится! Совсем скоро я увижу Гефестиона! Правда, я еще не знал, как именно смогу это сделать. Нельзя же просто постучать в двери и сказать, что я пришел в гости. А где находятся окна его комнаты, я понятия не имел... Эх, надо было получше прижать флейтиста, выспросить о том слуге, с которым он якобы договорился, и о комнате. Глядишь, и понятно было бы, правду говорит крысенок или выдумал все, лишь бы меня позлить. В конце концов, разве рисковал бы кто-либо своим положением в доме, а возможно, и целостью своих ребер, ради мальчишек и их тайн? Сильно сомневаюсь. Интересно, как Гефестион меня встретит... Может, он тоже скучает? Или злится? Вот что он удивится – это уж точно! Главное, пусть не надумывает ничего... он же мой друг... и он же тоже поддержал меня во время ссоры с отцом... и.... и вообще, он первый ко мне в окно с извинениями залез! Боги, сколько раз я это уже для себя повторял в качестве оправдания! Но все равно пусть не задирает свой красивый нос! Я иду вину загладить, а не бегаю за ним... как некоторые. Громкий собачий лай отвлек меня от размышлений. Сам того не замечая, я оказался у самой усадьбы. Странно, но даже при свете луны она показалась мне хорошо знакомой. История из моего детства, рассказанная недавно Клитом, начала медленно оживать в памяти: белые стены с голубым орнаментом, внутренний дворик и сад, залитые солнечным светом, тенистый портик... Теперь я точно знал, куда идти! С парадной стороны дом не имел ни одного наружного окна, а вот в старой комнате Гефестиона на втором этаже окно было, это я точно помнил, и выходило оно к лесу. А значит, мне надо было обогнуть дом и подойти с другой стороны. Собаки продолжали лаять, но на их счет я не особо переживал. Скорее всего, это из охотничьей псарни на заднем дворе. Тут они меня точно не достанут. Хотя перебудить всех в доме могут, а это уже нежелательно. Тихо, чтобы не давать лишних поводов для лая, я обогнул дом и выглянул из-за угла, увитого виноградной лозой почти до самой крыши. Да, теперь я был на месте. Только бы это до сих пор была его комната! Я уже двинулся было вдоль стены, когда вдруг откуда-то сверху послышался едва слышный скрип ставен, а за ним тихий свист. Я инстинктивно прижался к стене и попятился назад. – Эй, все нормально, – послышался громкий шепот – видимо, из окна. – Все спят. Собаки при полной луне всегда такие. Не бойся. Я готов поклясться, на мгновенье мое сердце остановилось, а потом понеслось в бешеном ритме. Это Гефестион! Мой Гефестион! Неужели он меня заметил? Неужели он меня ждал? Забыв обо всем на свете от переполняющей меня радости, я уже открыл рот, чтобы отозваться, но чужой голос отозвался вместо меня. – Ты уверен? Если меня увидят, нам обоим влетит! И разрази меня Зевс, если я не узнал, кому он принадлежит! Радость моя мгновенно улетучилась, уступив место новому удушающему чувству, зародившемуся внутри живота и поднявшемуся к самому горлу, сжимая, мешая дышать... В подтверждение моих нерадостных догадок откуда-то из кустов выскользнула худая фигурка, завернутая в хламиду, и двинулась к тому самому узкому окну на втором этаже. Эвник! Проклятый флейтист! Значит, все, что он говорил — правда! А я, глупец, отказывался верить. Но что же ты, гаденыш, стоишь тут под окошком? Где твой хваленый слуга, или раб, или кто там еще? Поначалу я всерьез намеревался выскочить из своего укрытия и на этот раз уже точно свернуть его тощую шею, но вместо этого лишь сильнее вжался в стену и стал жадно хватать губами воздух. То самое мерзкое чувство накатывало волнами и с каждым мигом накрывало все сильнее. Дурак! Баран! Осел! Как можно было надеяться?.. О чем ты думал?! Наивный безмозглый мальчишка со своими наивными безмозглыми мечтами, возомнивший из себя неизвестно кого! Поверивший в сладкие речи этого... – Не беспокойся, говорю же – все спят! – торопливый шепот Гефестиона показался мне громом. – Иди сюда скорее, я и так заждался! Заждался. Сколько нетерпения и радости в его голосе! Он ждал флейтиста, он скучал по нему, он желал его... Я почувствовал приступ тошноты и в бессильной ярости опустился на колени. Только этого мне сейчас не хватало. Дыши, просто глубоко дыши... Эвник засмеялся. Мне стало еще хуже. – Я вижу, ты тут совсем изголодался без меня, бедняжка! Всего два дня прошло! – заискивающий голос флейтиста зазвучал уже чуть громче. – Мне они показались вечностью! Я тут изнываю! – Извини, я хотел прийти раньше, но не получалось вырваться. Во дворце была такая суматоха из-за приготовлений к отъезду царевича... Но я искуплю свою вину! Спускай веревку! Поверь, мне есть чем тебя утешить! – Ну наконец-то! И снова смех. И шорох. Преодолев тошноту, я смог подняться на ноги, хватаясь за виноградную лозу. И против воли вновь посмотрел в сторону окна. Гефестион... Такой красивый... и такой лицемерный. Как мне хотелось крикнуть во все горло, так чтобы услышали все! Но выдать себя – значило опозориться, выставить себя на смех... Приполз сюда как глупый щенок, бегущий за случайным прохожим, что из жалости погладил его, а потом ушел своей дорогой. Идиот. Я видел, как стройный силуэт на минуту исчез, чтобы потом вновь появиться. Я видел, как из окна спустилась веревка. Видел, как флейтист начал распутывать свою хламиду, должно быть для того, чтобы обвязать веревку вокруг себя. Видел, как Гефестион в нетерпении торопил его, и лучезарную улыбку на его лице... Больше я этого выносить не мог. Почти на ощупь я вновь зашел за угол и начал пробираться вдоль стены. – Все, готово, можешь тянуть... – донеслось до меня. И я смог оттолкнуться и побежал. Я не хотел больше ничего слышать. Не хотел ничего видеть. Зачем он приходил ко мне в тот вечер? Извиниться? Ладно. Но зачем тогда остался? Почему не пошел к своему любовнику?! Зачем обнимал? Зачем улыбался? Зачем смотрел так, словно.... Ох... и на Клита он так смотрел. Он вообще со всеми флиртует! И только ты, Александр, поверил в то, чего нет, только ты придумал себе то, что хотел, только ты пожелал то, что не твое! И вот тебе расплата за глупость! Унижение. Тебе предпочитают флейтиста. Жалкого манерного музыкантишку! Надо было задушить его еще тогда, в спальне отца! Достойный у тебя возлюбленный, Гефестион, ничего не скажешь! Мелкий гаденыш везде успевает... А может, и Гефестион такой? Может, потому он и пришел ко мне, что искал покровительства?! Может, вы достойны друг друга? Усталость и резкая боль в животе настигли меня где-то на середине пути. Тут меня наконец стошнило. Сплевывая горький вкус желчи и пытаясь отдышаться, я медленно побрел ко дворцу. Не знаю, чего мне больше хотелось, – кричать или реветь, но я пытался сдерживать и то и другое. Перед глазами все еще стоял улыбающийся и чуть ли не приплясывающий на месте от нетерпения Гефестион, спускающий веревку своему любовнику, и гадкое удушающее чувство подкатывало снова и снова. Я предан и раздавлен, унижен и опозорен, не перед кем-то, как после ссоры с отцом, а перед самим собой. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я добрался до стены. Опять перелазить! Сожри Цербер того идиота, что сделал ее такой высоты! Подпрыгиваю, пытаюсь зацепиться и не могу – руки дрожат и плохо слушаются. Наконец после нескольких неудачных попыток мне удалось найти небольшой выступ, на который я смог поставить ногу, опереться, схватиться за край, подтянуться и спрыгнуть в сад. Ну хоть это я осилил. Ценой порванного сандалия – пряжка оторвалась полностью. Зевсовы яйца! Это просто издевательство какое-то! В следующий миг я уже сорвал сандалий с ноги и с силой перекинул через стену. Глаза отчаянно запекло. В гневе на свою слабость я ударил раскрытыми ладонями о стену и прижался к ней лбом, судорожно зажмуривая глаза. – И где тебя носило?! – голос Клита заставил меня подпрыгнуть. – Кто надоумил тебя лазить через стену посреди ночи, дрянной мальчишка?! Высокий, широкоплечий и слегка помятый Клит стоял прямо за моей спиной, так что, обернувшись, я почти уткнулся носом ему в грудь. Свет не попадал на его лицо, и я был за это весьма благодарен – я и по голосу слышал, что он взбешен. Но меня это не особо и волновало. Я попытался его обойти и оставить без ответа, но он схватил меня за плечо и хорошенько встряхнул. – Отстань! Это не твое дело! – прошипел я, пытаясь вырваться, даже пнул его со злости пару раз по ноге, но из лап этого медведя нет спасения. – Не мое?! – заревел он прямо мне в ухо. – Отлично! Тогда предлагаю пойти и разбудить твоего отца! Бегающий ночью за пределами дворца сын – это уж точно его дело! Тебе мало было наказания за твой последний побег? Хочешь, чтобы тебя высекли на конюшне?! Ты хоть думаешь своей дырявой головой, какой опасности ты себя... И тут я перестал сопротивляться, внутри что-то надломилось. Гефестион, Эвник, отец... Я опустил голову и просто позорно разревелся. Мне было безразлично все, что он говорил, я не боялся ни отца, ни наказаний, ни порки. Я просто больше не мог держаться. Это истерика. Клит тут же перестал меня трясти и вместо этого двумя руками бережно поднял мою голову так, чтобы видеть лицо. – Александр? – теперь в его голосе не было гнева, а на лице появилась тревога. – Александр? Что-то случилось? Он тут же принялся осматривать меня, осторожно проводя руками по одежде, пока не заметил ободранные бедра и ноги и отсутствие одного сандалия. Тут уже смесь эмоций в его голосе было трудно передать словами. – Александр, ты кого-то встретил? Кто-то тебя... обидел? Да, меня обидели! Боги умом! И Гефестион с его улыбочками, и с его дурацкими манерами, и с его мерзким, скользким, тощим, манерным, гадким, рыжим..... Аааа, он о другооооом... он думает, что меня... Теперь, опустив взгляд на самого себя, я прекрасно понял, что могло вызвать такие подозрения – хитон грязный, сам я весь в ссадинах и почти босиком, а еще от меня воняет рвотой. Фу... Меня аж передернуло от отвращения. – Ну же, Александр, ответь мне... Клянусь Зевсом, если тебя кто-то тронул, я... – Никто не трогал. Я сам. Когда перелазил. – Я твердо помотал головой, и Клит, казалось, немного успокоился. Теперь я мог хорошо видеть его лицо – на нем было такое же выражение, как в детстве, когда я умудрился залезть на его лошадь и успешно свалиться с нее кувырком. Мне тогда было лет 5 или 6. И тогда я так же стоял перед ним зареванный и с ободранными ногами и локтями. Он тогда долго меня бранил, тоже грозил рассказать все отцу, но не рассказал. Тоже осматривал, все ли кости целы, утирал слезы, но продолжал бранить, только голос звучал все тише и мягче. Так же, как сейчас. – Зачем ты туда полез? – спросил он, настойчиво глядя мне в глаза. – Мне было надо... – а я пытался глаза отвести или спрятать за волосами. Мне было стыдно. – Александр, – он вновь слегка меня встряхнул, давая понять, что не собирается больше ходить вокруг да около и что ужимки мои действуют только на мать и Ланику, а с ним этот номер не пройдет, и вообще надо быть мужиком и уметь говорить прямо, без бабских смущений... Ох, ненавижу, когда он так произносит мое имя! Но это подействовало, и меня прорвало. – Мне было надо увидеть его, понимаешь? – затараторил я. – Я не мог уехать, не зная, как... Я не мог, понимаешь, я должен был... А там собаки... А потом этот змееныш и веревка... А он улыбался... Понимаешь?.. А потом меня стошнило... А еще ремешок... и через стенку… – Я спотыкался на каждом слове, всхлипы мешали говорить, а мысли прыгали, как блохи на Перитасе... – Так, все, стоп. Тебе надо успокоиться, малыш, потому что я абсолютно ничего не понимаю, – наконец перебил Клит, выпрямившись во весь свой рост и приобняв меня за плечи. – Мои планы на приятную ночь в объятиях знойной бабенки ты уже все равно нарушил. Так что пойдем отсюда, пока нас никто не заметил. Я знаю одно отличное средство, которое наверняка поможет нам во всем разобраться!