Осада непокорных Афин

Следующий день не принес ничего нового. На занятиях все, о чем я мог думать – это боль в желудке и фалангиты, марширующие в моей голове с ошеломляющим грохотом. Если бы меня спросили, о нам говорил учитель, я, к своему стыду, не смог бы вспомнить ни одной фразы. Хуже, чем мне, было, наверное, только Гарпалу – бедняга сидел серо-зеленый, с трудом разлепляя оставшийся целым глаз, и явно боролся с приступами тошноты. Красавцы, ничего не скажешь. Сам же Аристотель делал вид, что ничего не замечает. Ну или наоборот, все замечал и из мести говорил громко, то ли для того чтобы мы все не заснули, то ли для того чтобы каждое слово пульсировало болью в наших пустых головах. Уже не в первый раз мне подумалось, что надо бы как-то ограничить наши ночные похождения или хотя бы разбавлять вино, но как только солнце заходило за горизонт, эти мысли трусливо улепетывали вслед за ним. Ближе к полудню стало немного легче. Те из мальчишек, кто еще мог нормально держаться, отправились обедать. Гарпал и Марсий медленно, но уверенно поползли в сад, отсыпаться где-нибудь в тени. Мне же сама мысль о еде внушала отвращение. А идти отдыхать не позволила совесть. Вместо этого, сославшись на плохое самочувствие во время занятий, я попросил у Аристотеля его записи, чтобы поработать над ними самостоятельно. Насколько это возможно. С абсолютно бесстрастным выражением лица и все таким же чрезмерно громким голосом я был отправлен в личный кабинет учителя, где мы обычно проводили индивидуальные занятия. Усадив меня за свой стол, Аристотель без лишних слов положил передо мной несколько табличек и три свитка и, круто развернувшись, покинул комнату, оставив после себя удушающий шлейф ароматных масел, от которых голова пошла кругом. Стоит ли упоминать, что большую часть времени в кабинете я провел, уткнувшись лицом в стол? Думаю, нет. Как же стыдно и тошно! Я честно пробежал глазами первый свиток. Там было написано что-то о растениях, соцветиях, корнях и прочих вещах, не поддающихся моему пониманию в данный конкретный момент. Ну, теперь я хотя бы знал, о чем шла речь на уроке. Надо было идти с Гарпалом в сад, может быть, Аристотель подумал бы, что мы пошли закрепить знания на практике... И поспать в тени было бы неплохо. Но я отогнал от себя эти малодушные мысли. Надо учиться. По крайней мере, здесь меня точно никто не потревожит. Встряхнув больной головой и потерев слипающиеся глаза, я взялся за второй свиток и... заснул. Пробуждение было жестоким. Сильный грохот у самого уха заставил меня подскочить на месте. С трудом разлепив глаза, первое что я увидел — кулак, с силой упирающийся в крышку стола у самого моего лица. Хорошо знакомый мне кулак. Откуда?.. – Так вот, значит, как ты познаешь науки, сынок. О-о-о, этот голос мне тоже очень хорошо знаком. Я медленно поднял голову. Отец резко выпрямился и, скрестив руки на груди, молча наблюдал за тем, как мое лицо отлипает от свитка. Это сон? Я еще сплю, да? Тогда это ужасный сон! Все еще не вполне понимая, где я нахожусь и что вообще происходит, я уставился на отца. Самое время проснуться, этот сон мне совсем не нравится! Но сновидение не исчезало, а наоборот, еще больше нахмурилось, и по тому, как побагровел шрам на его лице, я понял – меня ожидает кошмар. – Встань, когда перед тобой царь, дрянной мальчишка! – наконец рявкнул отец, отчего меня подбросило на стуле и я с колотящимся сердцем тут же вскочил на ноги, отчаянно пытаясь сохранить равновесие. Мы толком не виделись с того самого вечера, когда произошла злополучная история с кифарой. С тех пор мы не обменялись даже парой слов. И сейчас я не был уверен, что хочу слышать то, что он мне скажет. Как он вообще тут оказался? Сколько я спал? И вообще, почему я спал, если должен был заниматься с... – Значит, письма не врали, – процедил отец. В этот момент я легко верил, что его предком был сын Зевса, потому как на мгновение мне показалось, что над его головой вот-вот начнут сверкать молнии. Дела плохи. Дела очень-очень плохи. – Ты забыл не только цель своего пребывания здесь, но и все правила приличия?! Я судорожно пытался найти хоть какие-то слова, но все было тщетно. – Отец, я... – О, ну хоть это ты помнишь, щенок! Или только сейчас вспомнил, чей ты сын? Только сейчас в твою бестолковую голову пришло осознание, чье имя ты позоришь?! На самом деле только сейчас в мою бестолковую голову пришло осознание того, что это никакой не сон. Отец здесь, в Миезе, в кабинете Аристотеля. И в бешенстве. Доигрался. – Я до последнего не мог поверить тем сведениям, что доходили до меня. Аристотель крайне дипломатично отзывался о тебе и твоих успехах, и, признаться, я сомневался в информации, доходившей до меня из других источников. Но, как я погляжу, даже они были весьма тактичны в сравнении с тем, что я тут увидел. Филипп тяжело опустился на стул у противоположного края стола и резким жестом приказал встать перед ним. Я повиновался. – Я знал о ваших ежевечерних похождениях, о вашем неуважительном отношении к занятиям, но надеялся, что это временно. Я тоже был юн и знаю, как пьянит свобода от родительского надзора, но все же думал, что тебе хватит ума взять себя в руки и начать вести себя как подобает юноше твоего положения, как подобает царскому сыну. Но нет, видимо, я был о тебе слишком высокого мнения! Вместо того, чтобы подавать пример этим раздолбаям, ты решил их переплюнуть своим безответственным поведением и невежеством! – Отец… – Закрой рот и слушай! Я повторять не стану! Твои оправдания мне не интересны. Ты опозорил меня, Александр! Ты позоришь себя и наш род своим поведением! Ты не достоин зваться ни моим сыном, ни царевичем Македонии! А, ну тут ничего нового, это я уже слышал. – Ты думаешь, это все игрушки?! Ты думаешь, тебя отправили сюда заливаться вином и девок в траве валять?! Для этого я потратил целое состояние на строительство этой школы? Для этого приглашал одного из лучших учителей во всей Элладе, да еще и выполнял его требования, чтобы он согласился иметь дело с тобой и этой кучкой пустоголовых бездельников?! Я чувствовал, как у меня начинают гореть щеки и уши по мере того, как меня накрывало волной гнева и стыда. Слова отца жестоки, но я полностью осознавал их справедливость. Оправдываться было бессмысленно. Оставалось просто выслушать и принять наказание. Заслужил. Тут уж не поспоришь. – Ты здесь для того, чтобы учиться! Запомни это хорошенько! Учиться! А не для того, чтобы жить в свое удовольствие! Если ты считаешь себя достаточно взрослым, чтобы развлекаться как мужчина, для начала стань им! Возьми на себя ответственность за свои поступки! Добейся уважения! Для этого мало просто оторваться от подола твоей матери и решить, что теперь тебе все позволено! Для этого нужны знания и умение управлять, быть лидером, лучшим среди равных! Тебя послали сюда научиться всему этому. Это бесценный опыт. Думаешь, кто-то из твоих друзей через пару лет пойдет за тобой в битву, потому что ты можешь выпить кратер вина до дна?! Или рядовой фалангит станет тебя уважать за то, что ты понятия не имеешь, в какую сторону ты его ведешь? Я слушал, судорожно сжав кулаки и опустив голову. Отец прав, тысячу раз прав. Я действительно увлекся своими личными переживаниями, забыв о своих обязанностях, об ответственности, возложенной на меня моим положением. Оставалось просто стиснуть зубы и выдержать справедливые упреки достойно, не опозорившись хотя бы в этом. Отец пристально смотрел на меня. Я знал, что он не ждет от меня ответа, скорее собирается с мыслями, прежде чем огласить окончательный приговор. В конце концов он глухо ударил раскрытой ладонью по столу. – Весь красный, в глаза не смотришь... Неужели стыдно? Не нравится все это слушать? Усилием воли я смог заставить себя вскинуть голову и посмотреть отцу в глаза. – Твои упреки справедливы, отец, – к своему удивлению, сумел произнести я. Голос звучал сдавленно и глухо, но это уже хоть что-то. Старые обиды и личные мотивы не должны были давать мне право на подобное поведение, и надо было иметь мужество это признать. Отец ничего не сказал, лишь удивленно вскинул бровь. Я сделал дрожащий вдох и продолжил. – Я искренне сожалею, что оказался недостойным твоего доверия. Я не могу найти оправдания своему поведению, потому что его просто нет, за исключением, возможно, юности и глупости. И если на то твоя воля, отец, я готов понести заслуженное наказание, каким бы суровым оно ни было. И вновь опустил голову, всем своим видом изображая смирение и сыновью покорность. – Протрезвел, не иначе! – вдруг воскликнул отец, еще раз ударив ладонью по столу. По-моему, он делает это специально, зная, как у меня раскалывается голова. – Искренне сожалеет он... – пробормотал он, поднимаясь со стула и медленно подойдя ко мне ближе. – А раньше ты о чем думал, щенок? Или лучше спросить, каким местом ты думал? Наказание тебе будет, можешь даже не сомневаться. С сегодняшнего дня жизнь в школе изменится. Никаких беспробудных пьянок. Никаких ночных шатаний по окрестностям. Отныне все вы будете под строжайшим присмотром и станете подчиняться строгой дисциплине. Кроме уроков Аристотеля, теперь вы все будете проходить еще и пажескую школу. С вами будут заниматься эфебы под руководством Леонида и, на первое время, Клита. И щадить вас никто не будет, особенно тебя, Александр! Я лично дам указания, чтобы тебя гоняли так, чтоб сил не оставалось думать о пьянках и чьей-то загорелой заднице. Хотя... –вдруг добавил отец с неким подобием улыбки, — насчет второго – пожалуйста, если силенок хватит. Что? Видимо, недоумение ясно отразилось на моем лице, потому что отец вдруг громко рассмеялся, затем наклонился к моему пылающему лицу и, крепко схватив за загривок, продолжил: – Взрослеть всегда сложно, парень. Но это не оправдание безмозглому, безответственному поведению. Все нужно уметь делать с умом, и тогда проблем не возникнет. Берись за голову, Александр, если она у тебя еще на плечах, и постарайся устроить так, чтобы мне не пришлось вызывать тебя назад в Пеллу и делать из тебя коневода. И, отвесив мне крепкий подзатыльник, отец вышел из кабинета, оставив меня в полном замешательстве. Что это было насчет задницы? Неужели он знает о Гефестионе? Но откуда? Я же никому не гово... Клиииит. Неужели растрепал? Да нет, не может быть. Он бы не стал рассказывать отцу такую ерунду. И вообще, чему я удивляюсь? Такие слова вполне в отцовском стиле. Наконец-то я смог спокойно выдохнуть. Похоже, я еще легко отделался! Только теперь, немного успокоившись и придя в себя, я стал отчетливо различать шум и суету, доносящиеся со двора. Шум от лошадей, повозок, десятков голосов... и громче всех – бас Клита, орущего распоряжения всем и сразу. Как я мог спать?! Иногда мне кажется, что я бы и битву титанов смог проспать. Надо с этим что-то делать. Но прежде надо разузнать, что к чему. Собрав со стола так и не прочитанные мною свитки, я решил забрать их к себе с твердым намерением прочесть вечером, перед сном. Надо нагонять упущенное. Стыдно представить, что думает обо мне учитель. Ох, как стыдно. В обнимку со свитками, почесывая ушибленный затылок, я поплелся во двор. – Ну и что, что в конюшне не хватает места для всех лошадей! Большая часть все равно вернется в Пеллу уже к вечеру! Твоя задача сделать так, чтобы они были накормленными, отдохнувшими и готовыми в обратный путь! – орал Клит на паренька-конюха, взирая на беднягу с высоты своего немаленького роста. – Иди делом займись! Не поместье, а царство Морфея какое-то! Паренек тут же схватил под уздцы первую попавшуюся лошадь и потащил к конюшне, спотыкаясь по пути на ровном месте. – Разгружайте повозку! Все вещи тащите в барак! – переключился Клит на пажей. – Да-да, Птолемей, не криви рожу! У вас тут прислуги нет! Всё сами, девочки, всё сами! – Нет! Этот сундук неси в дом! – это уже предназначалось крепкому пареньку, которого я раньше не видел. – Никий, покажи парню дорогу к комнате, куда я сказал поселить его хозяина. Никий с абсолютно перепуганным выражением лица, близким к панике, тут же подбежал к парню, схватился за сундук с другой стороны и потянул, чуть не свалив того с повозки. Признаться, я его таким давно не видел. Птолемей, Пердикка, Селевк, Никанор, Лисимах — все были здесь! Хоть что-то приятное во всей этой истории! Вот их я искренне был рад увидеть. Чего нельзя сказать о Филоте. Зачем, к Аиду, его сюда притащили? Мне что, Кассандра мало?! – О, радости тебе, царевич! – воскликнул Клит, наконец заметив меня. Вот и до меня очередь дошла. – Пережил царский гнев, как я вижу! – И тебе радости! – постарался ответить я как можно беззаботнее. – Жив, как видишь. – Ну ничего, это временно, – хохотнул он. – Леониду не терпится за тебя взяться. Ты его еще не видел? – Нет, хвала Зевсу, хватит с меня на сегодня нравоучений. – Это только начало, Александр, так что не расслабляйся. Твой отец сейчас дает распоряжения ему и Аристотелю, то ли еще будет! – Клиту наконец надоело орать через полдвора и он соизволил подойти достаточно близко для того, чтобы двинуть меня по плечу. Но говорить тише не стал. – Ты уже знаешь, что лишился одной комнаты? – Что? Какой комнаты? – Обыкновенной, четыре стены, пол, потолок... Настал конец роскошной жизни! – С чего это? Отец приказал? – Нет, я. У вас новенький и его надо было куда-то поселить. Свободных комнат в доме больше нет, так что придется тебе расстаться со своим кабинетом. Он же все равно тебе был без надобности, насколько я слышал, да? – тут Клит расхохотался во все горло. Если бы я не знал его так хорошо, то подумал бы, что он пьян. Такое безудержное веселье у него редкость. – Значит, понравилось тебе мое средство от дурных мыслей? Увлекся? – Клит, я уже достаточно выслушал на эту тему и не собираюсь слушать упреки еще и от тебя! – прошипел я. В конце концов, уж он-то точно не имеет никакого права меня отчитывать! Тем более при всех. Одна ухмылочка на физиономии Кассандра, притаившегося у самой стены, чего стоит! – Да ладно, ладно, я же так, без задней мысли, – Клит снова хлопнул меня по плечу, да так, что я чуть не выронил свитки Аристотеля. – Не злись. Наоборот, ты мне еще спасибо скажешь, парень. Тащи свои свитки к себе, пока не растерял, тебя там сюрприз ждет, о котором ты давно мечтал. – И он вновь захохотал, но быстро прервался. – Эй, Филота! Я сказал вещи носить, а не задницу чесать! Сказать, что я ничего не понял — это ничего не сказать. Зато по вытянувшемуся лицу Кассандра и по тому, как синхронно у него отвисла челюсть и выпучились глаза, я стал смутно подозревать, что ничего хорошего мне ожидать не стоит. Оставаться во дворе, где легко можно было наткнуться на Леонида, мне больше не хотелось, и я решил все же посмотреть, что произошло с моим кабинетом. Кассандр продолжал пялиться на меня с открытым ртом до тех пор, пока я не зашел в дом. Дурак. Может, его пришибли чем-то или голову напекло... В доме было намного спокойнее. Я свернул в небольшой коридор, из которого выходило три двери: одна в мою спальню, вторая – в мой кабинет, ну или бывший кабинет, и третья – в совсем маленькую каморку, в которой спал Никий. Именно там сейчас был главный переполох – сам Никий и еще несколько слуг пытались занести в без того тесную комнату еще одну кровать. Понаблюдав немного за этим довольно забавным зрелищем, я решил все же удовлетворить свое любопытство и узнать наконец, кого мне подселили. В конце концов, как и говорил отец, мне пора брать на себя ответственность за все, что здесь происходит, и вести себя, как и подобает юноше моего положения, а значит, приветствие новенького входит в мои обязанности. Поэтому без дальнейших промедлений я уверенно открыл дверь моего бывшего кабинета. Первое, что бросилось в глаза, – мой рабочий стол у окна заменили на обыкновенный. Моих полок со свитками тоже не было. У стены появилась хорошая довольно широкая кровать, на которой лежал небрежно сброшенный дорожный плащ, а прямо по центру стоял большой платяной сундук с открытой крышкой, за которой была видна чья-то макушка. Бронзовые короткие кудри, оттенком напомнившие мне... Услышав шум, новенький выглянул из-за крышки сундука, в котором до этого что-то искал, и я забыл, как дышать. Уже второй раз за сегодняшний день события заставляют меня усомниться, происходят ли они во сне или наяву. Гефестион. На меня из-за крышки сундука смотрит Гефестион. Это его бронзовые кудри, теперь коротко остриженные. Это его глаза смотрят сначала удивленно, а потом наполняются радостью. Это его улыбка. Это он! Это о нем говорил Клит! Это его он ко мне подселил! Он и есть мой долгожданный сюрприз! О Зевс! И это о нем он орал при всех?! Вот баран тупоголовый! Теперь понятно, почему Кассандр... К Церберу Кассандра! Гефестион здесь! – Але! – радостно воскликнул он, поднимаясь во весь рост. Он немного похудел и стал немного выше… или это мне так кажется... – Радости тебе! Гефестион обошел сундук и шагнул ко мне с явным намерением обнять, а я все так и стоял, обнимая свитки и не в силах оторвать глаз, едва сдерживая себя, чтобы не повиснуть у него на шее... На красивой, загорелой, сильной шее... стрижка ему однозначно идет! И плечи! Она подчеркивает его плечи… и скулы… и... о боги... Ну скажи же хоть что-нибудь, не стой как истукан! Только не опозорься, Александр, только не опозорься... – И тебе радости, Гефестион! – промямлил я почти внятно, думая только о том, как бы поскорее его обнять, но проклятые свитки мешали. Гефестион сам обнял меня, я же смог высвободить только одну руку, чтобы неуклюже положить ее ему на поясницу. О нет, только не краснеть, не краснеть! Как же я соскучился! Мой Гефестион снова со мной! Сердце стучало так сильно, я был почти уверен, что Гефестион может его слышать... – Я боялся, отец меня сюда уже не отпустит, – произнес он с улыбкой, разомкнув объятия. – Он был решительно настроен не выпускать меня из дома до конца моих дней. А тебя сильно тогда наказали? Наказали? И тут меня словно Леонид холодной водой окатил. Наказание, усадьба Аминтора, Эвник, разговор с Клитом... Да, Гефестион здесь, но он не «мой» Гефестион. – Не так сильно, как тебя, – произнес я наконец. Гефестион друг. Как другие. И я должен относиться к нему как к другу. Не краснеть, не лепетать что-то невнятное, не пытаться повиснуть у него на шее. У него есть дурацкий флейтист. Не забывай. Спустись на землю. – Но я рад, что все позади. И что ты присоединился к нам здесь, в Миезе. Надеюсь, тебе здесь понравится. Улыбка Гефестиона стала медленно исчезать по мере того, как мой голос все больше приобретал формальные нотки. Я все должен сделать правильно, как бы ужасно, мучительно трудно это ни давалось. Друг. Как все. Мерзкий флейтист… чтоб тебя... – Не стану тебя отвлекать, – продолжил я, отступая к двери и безжалостно сминая свитки в руках, – тебе, наверное, надо отдохнуть с дороги... и... освоиться на новом месте. – Лицо Гефестиона стало практически нечитаемым. – Если тебе надо будет что-нибудь, не стесняйся обращаться. Буду рад помочь. Здоровья тебе, сын Аминтора. С этими словами я трусливо выскочил за дверь и понесся к себе в комнату. Да, Александр, вот и не опозорился. Швырнув ненавистные свитки на пол, я принялся ходить по комнате, стараясь отвлечься и выпустить пар. Все вещи из кабинета перенесли сюда. Ничего, удобно получилось. И стол хорошо вписался. А тот, что был до него, похоже, теперь у Гефестиона. У моего Гефестиона, который не мой. Он был так рад меня видеть! И я был счастлив, я и сейчас счастлив! Но Клит говорил правду, я не имею на него никаких прав. Я вообще не имею права решать за него, с кем ему быть. Если ему по душе флейтист... если ему нравится быть с ним – пусть будет. Я ведь хотел дружбы, правильно? Я и получу дружбу. Как со всеми. Все будет хорошо. Я смогу. Это правильно. И великодушно. И мудро. И по-взрослому. И трудно до физической боли. Но у меня получится. В конце концов, это ведь только моя проблема. Это ведь я, дурак, влюбился. Никто не обязан любить меня взамен. Дружба, да. Пусть будет так. С тяжелым сердцем я поднял несчастные свитки и завалился с ними на кровать. Я же здесь для того, чтобы учиться, правильно?